Кырвер стоял на коленях между моих раскинутых ног. Его набухший член дергался от нетерпения.
- Презерватив! - выдохнула я.
- Ях, та, конечно.
Он залез рукой под матрас и вынул глянцевый квадратик упаковки.
- Натенешь шлем на моеко кероя? – спросил он.
Боже, какая пошлость! Я отрицательно замотала головой. Эдвард разорвал шуршащий пакетик. И, любовно оглаживая свой член, натянул на него резинку.
От первого проникновения мне показалось, что я снова лишилась невинности. На пятом десятке. Инструмент Кырвера с болью продирался вглубь моего тела. Я хотела расслабиться. Знала, что от напряжения будет только хуже. Но не могла – мышцы свело.
Слава богу, он скоро достиг предела. Двинулся обратно. И снова вперед. Вперед-назад, вперед-назад. Он долбал так, словно хотел пробить насквозь. И пригвоздить распятое тело к ложу. Боль ушла, но остался дискомфорт. Шумное сопение обжигало ухо. Жесткая борода терлась о щеки. Едкий соленый пот разъедал кожу. Он пах прогорклой горечью. А я думала только об одном: скорей бы!
Потом темп замедлился. Неужели кончил? Так незаметно? Но, оказалось, что дело в другом. То, что было жестким внутри меня, сникло, увяло. И стало выпадать.
Кырвер выдернул обмякший член наружу и прохрипел без всякого акцента:
- Помоги мне!
- Как?
- Возьми в рот.
В рот? Я задохнулась от омерзения.
- Нет!
- Тогда помоги рукой, - скомандовал Эдвард и вложил мне в ладонь скользкую от смазки сдохшую рыбку своего члена. Я едва удержалась, чтобы не вытереть руку о простыню. Кырвер ждал. Я гадливо сжала мягкий трупик. И несколько раз дернула вверх-вниз, вверх-вниз. Член слабо шевельнулся, но тверже не стал.
Эдвард тяжко вздохнул и взялся за дело сам. Правой рукой он энергично затряс свой инструмент. А левой принялся рыться у меня между ногами. Я перехватила его руку:
- Не надо!
Кырвер закрыл глаза, закинул голову. Его тело сотрясалось вместе с рукой. Он дергал свой конец так, что, казалось, оторвет напрочь. Хоть бы он кончил! Сам, без меня. Но вскоре Кырвер открыл глаза и разжал влажный кулак.
- Встань на четвереньки. Я попробую сзади.
Преодолевая омерзение, я развернулась спиной. Кырвер развел ягодицы и стал пихать в меня реанимированный мастурбацией член. Хотелось выть от унижения. Я опустила голову на сложенные впереди себя руки. Эдвард торопился кончить дело, пока снова не пропала эрекция. Он суетливо толкался сзади, сотрясая мое тело короткими сильными ударами. Бедра шлепали по ягодицам со смачным чавкающим звуком. Моя грудь свисала вниз, как коровье вымя, и раскачивалась в такт толчкам. А внутри, до боли натирая стенки, двигался твердый бездушный поршень. Вверх-вниз, вверх-вниз.
То, что происходило между мной и Кырвером, даже в насмешку нельзя было назвать занятием любовью. Никогда не думала, что секс может быть таким мерзким. Таким… беспощадным. С тобой никогда не было так.
Я вдруг увидела все происходящее твоими глазами. Себя - жалкую, голую, на четвереньках, с поднятым вверх задом. С болтающимися сиськами. С красным лицом, натертым о вонючую простыню и залитым слезами. И этого пыхтящего козла, что пристроился сзади и никак не мог кончить. Боже, как я теперь смогу смотреть тебе в глаза? Тебе и детям. Простишь ли ты меня? И можно ли это простить?
Удары стали чаще и резче. И глубоко внутри тела стало зарождаться какое-то новое ощущение. Противная болезненная дрожь, которая колкими пузырьками поднималась к коже и растекалась по поверхности. Сколько – чвак – я еще – чвак – выдержу – чвак?
Эдвард запыхтел сильнее. А потом вдруг дернулся, застонал и навалился сверху. Я чувствовала, как внутри меня спазматически дергается его член. Все! Слава богу!
Кырвер вытянул наружу обмякший инструмент. С резинкой, наполненной остро пахнущей спермой. Миллионы маленьких Кырверов. Я ненавидела каждого из них. Но больше всего – их производителя!
Из влагалища с шумом вырвался воздух. Накачанный туда насосом Кырвера. Эдвард усмехнулся, игриво шлепнул меня по заду. И довольно пророкотал:
- Плакоротная отрышка после хорошей еты, - его акцент снова вернулся.
«Скорее рвотный спазм» - злобно подумала я. Кырвер отправился в туалет - освобождался от презерватива. А я лежала и думала о том, что произошло. Меня оттрахали как шлюху. Грубо, гнусно. Бесчувственно. Безразлично. Но, в отличие от шлюхи, еще и бесплатно.
Зато я заплатила сполна. Чего я добилась? Поняла, что меня еще можно хотеть? Да этого козла любая дырка устроит! Он может возбудиться и на щель в стене. Отомстила тебе, добилась равенства? Но то, что я сделала было в сто раз хуже и гаже твоей измены. Боже, я не слегка «попачкалась» - я вывозилась в дерьме. От макушки до пяток. И как теперь от этого отмыться?
Кырвер вернулся из ванной. Голым. Он даже не подумал прикрыться. Присел рядом на ложе, взял мою руку. И влажно поцеловал в ладонь:
- Спасипо, чарофница. Эт-то пыло несапыфаемо.
Я брезгливо выдернула руку. Но мысленно согласилась с Кырвером. Да, это было незабываемо по мерзотности. Я никогда не смогу этого забыть. И простить себе. Наверное, так ощущают себя изнасилованные. Только мне еще хуже. Потому что винить некого, кроме себя, тупой идиотки.
Непрошибаемый Кырвер удовлетворенно растянулся на постели. Он был очень доволен собой. И ему было наплевать, что чувствовала я. Понравилось мне или нет? Кончила ли я? Ты всегда доводишь меня до разрядки. Так или иначе: руками, языком. Теперь я знаю, что ты – хороший любовник. Как я могла в тебе сомневаться? И ты никогда не сделал бы с Милой того, что Кырвер со мной.
- Фыпить хочешь? – предложил Эдвард. Для полной гармонии ему не хватало алкоголя.
Я опустила глаза и пробормотала, что мне надо в ванную. Не могла смотреть ему в лицо. Боялась, что убью взглядом, как василиск.
В ванной перенюхала все пузырьки. Хотела найти то, что отобьет запах унижения. Но парфюмерные ароматы, и мужские, и женские, были чужими. Лучше всего пахло мыло. Нейтрально. Я несколько раз намылилась. Смыла пену. Но запах не уходил. Он въелся в кожу, в волосы, ногти… Как долго я буду носить его на себе? Как напоминание о позоре.
Сняла с крючка застиранный женский махровый халат и закуталась в него. Чтобы снова не представать перед Кырвером ню. И не ощущать на себе его липкие взгляды. Но, когда я вернулась в комнату, оказалось, что Кырвер уже заснул. На прикроватной тумбочке стоял пустой бокал с кроваво-красным остатком на дне. Быстро он! Мой ненавистный любовник лежал, закинув голову. Из полуоткрытого рта вырывался хрюкающий храп. Вдох: к-р-р-ха. Выдох: кх-хр-р-ры. Серое горло под задравшейся бородой было беззащитно обнажено. И я подумала, как легко было бы полоснуть по нему острым лезвием.
Несколько мгновений я сладострастно представляла себе, как кровь толчками вырывается из глубокого пореза. Откуда я знаю, что она выплескивается толчками? Не помню. Наверное, из какого-то детектива. Алый цвет густо заливает подушку и простыню. Пропитывает ткань. Кырвер судорожными вдохами пытается наполнить легкие. Но воздух свистит через рассеченную трахею. Он смотрит на меня недоуменным взглядом: за что? А я мстительно наблюдаю за агонией. Постепенно Кырвер затихает. И вот уже на свете нет ни одного свидетеля моего унижения.
Нет, конечно, я этого не сделала. И никогда не сделаю. Даже по отношению к мерзкому Кырверу.
Я собрала в охапку одежду. Вышла в гостиную и там наскоро оделась. Достала из сумки пудреницу. Зеркало отразило жалкий взгляд побитой собаки. Кожу стянуло от нескольких намыливаний. И от этого сильнее проступили морщины. Старая дура! Шлюха!
Что же будет? Мамочка, что же теперь будет?
Около пяти в дверях заскрежетал ключ, и я пружинным чертом выскочил в прихожую, чтобы собственными глазами увидеть, какой ты заявишься. Я все еще надеялся на чудо, что ты поехала совсем не к любовнику, а провела день… у матери. Почему я сразу не догадался - к кому еще ты могла отправиться за утешением? Мне хватило одного мгновения, чтобы великодушно простить тебе все, что пережил и перестрадал сегодня – окей, солнышко, будем считать, что теперь мы квиты.
Но как только дверь открылась, и в нее нескладно, боком, просочилась ты, я сразу же, с первого взгляда, понял: было. Ты споткнулась о порог и замерла, привалившись к стене, будто ноги не держали. Что с тобой случилось? Передо мной стояла старуха со стертым неживым лицом: кожа без единой кровинки, закушенные синюшные губы, мутные глаза под набрякшими веками, обвисшие пряди сырых волос. Неужели это ты? Нет, я узнавал и лицо, и знакомый силуэт, и одежду, но это была лишь оболочка, которая заключала в себе то-то страшное - черное, сожженное дотла.
Ты дрожала то ли от холода (пальто было мокрым), то ли от ужаса и прятала взгляд. Да уж, победительницей ты отнюдь не выглядела! Но даже мой тупой нос учуял едкий запах чужой спермы. Шлюха, как ты могла! Мгновенная вспышка гнева заглушила и удивление, и жалость. Убить тебя мало, сука! Теперь понятно, как совершаются бытовые преступления: чуть силу не рассчитаешь и все - труп. На всякий случай я спрятал руки за спину – от соблазна.
Как обычно из детской вылетела Катя и затараторила:
- Мам, мамочка, а папа меня фоткал в музее… в музее врак. А потом мы ели мороженое. И еще…
Я перехватил дочку и оттащил от тебя - не должна оттраханная черт знает кем шлюха прикасаться к моей чистой девочке. Но ты и сама отстранилась и еле слышно прошелестела:
- Подожди, Катя, давай ты мне все потом расскажешь. А пока иди, поиграй еще немножко.
Радость на лице Катёнка сменилась разочарованием:
- Ну, ма-а-ам… Я целый день тебя ждала!
- Иди, инфанта, иди, - я подтолкнул дочку к двери - предстоявший разговор не годился для ее нежных ушей.
Катя резко обернулась к тебе и зло сверкнула глазенками, в которых уже набухали слезы.
- Ты меня разлюбила! Я тебе больше не нужна! Никому не нужна!
Ты сделала нерешительное движение, словно хотела обнять дочь, но так и не довела жест до конца - бессильно уронила руку.
Я подхватил Катёнка и крепко прижал к груди.
- Что за ерунду ты говоришь? Мама тебя очень любит. Просто, видишь, она пришла с работы, устала, ей нужно отдохнуть. - Еще бы не устала – целый день трахалась! – Ты же добрая девочка, не будешь беспокоить маму, правда? Пойди, нарисуй, что тебе запомнилось из музея иллюзий, а потом покажешь маме.
Дочка примирительно шмыгнула носом и неохотно согласилась:
- Ладно. Я нарисую акулу, как она меня чуть не съела.
И мы остались наедине. Ты так и стояла у двери, не раздеваясь, в сыром пальто с каплями влаги на воротнике и рукавах, с поникшими плечами и опущенным лицом – просительница, знающая заранее, что ей откажут. Было в тебе что-то жалкое, униженное, даже раздавленное, и я не смог подавить в себе гаденькое мстительное удовлетворение.
- Ну, – зло начал я, - вот ты и добилась своего долбаного равенства. Теперь довольна?
Ты отрицательно замотала головой; из-под ресниц выкатилась слеза, побежала вниз по щеке и, когда достигла края губ, ты слизнула каплю быстрым движением языка. Я подавил в себе естественное шевеление жалости: ведь ты меня не пожалела.
- А что так? Сперматозавр не оправдал ожиданий? Какая неприятность! Надеюсь, от меня ты не ждешь сочувствия?
Ты все ниже опускала голову, а я все больше распалялся сознанием собственной моральной правоты и твоей безусловной виноватости. Мне хотелось язвить тебя, мучить, оскорблять, преследовать и снова мучить. Но ты не отвечала, не защищалась - ты принимала мою грубость со смирением готовой к расправе жертвы; твоя безвольная покорность лишала меня повода разъяриться окончательно – так, чтобы выйти из себя и до конца выплеснуть отравлявший меня яд.
- Что ж, теперь мы разведемся, как равные, - нанес я новый удар.
Ты вздрогнула, лицо посерело и исказилось страхом - признаюсь, я почти наслаждался твоим ужасом. А чего ты ждала, солнышко? Что ты поблядствуешь на стороне и вернешься в семью как не в чем ни бывало? А я раскрою тебе объятия и скажу, что счастлив от того, какими мы теперь стали равными. К черту твое сраное равенство – не желаю быть рогоносцем!
- Только теперь уйти придется тебе, - продолжил я пытку. - Равные, так равные: в прошлый раз уходил я, теперь твоя очередь. Поживешь у любовника или где хочешь, а потом разменяем квартиру и разъедемся. Но Катёнок будет жить со мной - ей не нужна мать-шлюха.
Ты ошарашенно уставилась на меня и безмолвно зашевелила губами, как выброшенная на песок глупая рыба. Вдруг твои колени подломились, ты грузно сползла по стенке и осела на полу неопрятной сырой кучей. Теперь я возвышался над тобой – такой сломленной, измочаленной и такой безысходно несчастной. Казалось, я должен был чувствовать удовлетворение: я отомщен, ты наказана, справедливость восторжествовала, но не ощущал торжества – внутри уже росло и набирало силу непрошенное сострадание.
Внезапно ты ожила и по-собачьи, на четвереньках подползла к моей ноге; ты стала гладить носок тапка, обирать с него невидимые пылинки, ласкать, как если бы он, тапок, был твоим единственным заступником, и от него зависела вся твоя дальнейшая жизнь. Еще немного, и ты припала бы к нему губами. Сумасшедшая, ты не отдавала себе отчета в том, что творишь. Нет, этого я уже не мог вынести!
Я опустился рядом и за подбородок поднял твое лицо – бескровное, подурневшее, такое жалкое и все-таки родное. Твои зрачки испуганно метались в сырости глаз, и мне никак не удавалось поймать взгляд.
- Что случилось? Кто тебя обидел? Рассказывай!
Ты коротко всхлипнула, шмыгнула носом и рыдающим голосом выстонала:
- Андрей, не отнимай у меня детей. Пожалуйста! Они для меня - все. Пожалуйста! Пусть я дрянная, пусть - шлюха, но я – мать. Хочешь, избей меня, я слова не скажу. Только не отнимай у меня детей. Без них я умру. Я покончу с собой.
Не отнимай детей… Мелочное стыдное эго успело шепнуть на ухо: «а как ты обошлась со мной?». Но через мгновение я испугался: ведь с тебя станется, Танька, психанешь и выполнишь угрозу – вскроешь себе вены или что-нибудь в этом роде. И как мне потом жить с трупом жены на совести – она у меня и так просела под тяжестью многих вин.
И еще я понял, что не настолько жесток, чтобы разлучить тебя с детьми: ты любишь их, они любят тебя; дети – твоя плоть, ты родила их, выкормила, вырастила, как умела – и неплохо ведь получилось, жаловаться не на что. Черт, разве я, с моей вечной занятостью, смогу уделять им столько внимания, сколько даешь им ты? Что я буду делать с маленькой девочкой, учить которую быть женщиной должна мать? Отдам на воспитание равнодушной няньке, понаехавшей из недалекого зарубежья? Нет, так неправильно! Я не должен отнимать у дочери самого родного ей человека. Лучше уж самому уйти, если мы больше не сможем жить вместе. Если… Неужели вот так бесславно завершится наша долгая переменно-счастливая совместная жизнь?
Я вгляделся в твое лицо и вдруг через наслоения лет увидел хрупкую девочку двадцатилетней давности, в которую влюбился с первого взгляда в далеком девяносто шестом. Это случилось на Рождественской вечеринке у Акимыча; я пришел один, так как недавно разругался с очередной сменной Леной-Людой-Ларисой, и активно шарил глазами по сторонам в поисках новой подружки. А тебя привела Акимычева подружка. Помнишь?
- Презерватив! - выдохнула я.
- Ях, та, конечно.
Он залез рукой под матрас и вынул глянцевый квадратик упаковки.
- Натенешь шлем на моеко кероя? – спросил он.
Боже, какая пошлость! Я отрицательно замотала головой. Эдвард разорвал шуршащий пакетик. И, любовно оглаживая свой член, натянул на него резинку.
От первого проникновения мне показалось, что я снова лишилась невинности. На пятом десятке. Инструмент Кырвера с болью продирался вглубь моего тела. Я хотела расслабиться. Знала, что от напряжения будет только хуже. Но не могла – мышцы свело.
Слава богу, он скоро достиг предела. Двинулся обратно. И снова вперед. Вперед-назад, вперед-назад. Он долбал так, словно хотел пробить насквозь. И пригвоздить распятое тело к ложу. Боль ушла, но остался дискомфорт. Шумное сопение обжигало ухо. Жесткая борода терлась о щеки. Едкий соленый пот разъедал кожу. Он пах прогорклой горечью. А я думала только об одном: скорей бы!
Потом темп замедлился. Неужели кончил? Так незаметно? Но, оказалось, что дело в другом. То, что было жестким внутри меня, сникло, увяло. И стало выпадать.
Кырвер выдернул обмякший член наружу и прохрипел без всякого акцента:
- Помоги мне!
- Как?
- Возьми в рот.
В рот? Я задохнулась от омерзения.
- Нет!
- Тогда помоги рукой, - скомандовал Эдвард и вложил мне в ладонь скользкую от смазки сдохшую рыбку своего члена. Я едва удержалась, чтобы не вытереть руку о простыню. Кырвер ждал. Я гадливо сжала мягкий трупик. И несколько раз дернула вверх-вниз, вверх-вниз. Член слабо шевельнулся, но тверже не стал.
Эдвард тяжко вздохнул и взялся за дело сам. Правой рукой он энергично затряс свой инструмент. А левой принялся рыться у меня между ногами. Я перехватила его руку:
- Не надо!
Кырвер закрыл глаза, закинул голову. Его тело сотрясалось вместе с рукой. Он дергал свой конец так, что, казалось, оторвет напрочь. Хоть бы он кончил! Сам, без меня. Но вскоре Кырвер открыл глаза и разжал влажный кулак.
- Встань на четвереньки. Я попробую сзади.
Преодолевая омерзение, я развернулась спиной. Кырвер развел ягодицы и стал пихать в меня реанимированный мастурбацией член. Хотелось выть от унижения. Я опустила голову на сложенные впереди себя руки. Эдвард торопился кончить дело, пока снова не пропала эрекция. Он суетливо толкался сзади, сотрясая мое тело короткими сильными ударами. Бедра шлепали по ягодицам со смачным чавкающим звуком. Моя грудь свисала вниз, как коровье вымя, и раскачивалась в такт толчкам. А внутри, до боли натирая стенки, двигался твердый бездушный поршень. Вверх-вниз, вверх-вниз.
То, что происходило между мной и Кырвером, даже в насмешку нельзя было назвать занятием любовью. Никогда не думала, что секс может быть таким мерзким. Таким… беспощадным. С тобой никогда не было так.
Я вдруг увидела все происходящее твоими глазами. Себя - жалкую, голую, на четвереньках, с поднятым вверх задом. С болтающимися сиськами. С красным лицом, натертым о вонючую простыню и залитым слезами. И этого пыхтящего козла, что пристроился сзади и никак не мог кончить. Боже, как я теперь смогу смотреть тебе в глаза? Тебе и детям. Простишь ли ты меня? И можно ли это простить?
Удары стали чаще и резче. И глубоко внутри тела стало зарождаться какое-то новое ощущение. Противная болезненная дрожь, которая колкими пузырьками поднималась к коже и растекалась по поверхности. Сколько – чвак – я еще – чвак – выдержу – чвак?
Эдвард запыхтел сильнее. А потом вдруг дернулся, застонал и навалился сверху. Я чувствовала, как внутри меня спазматически дергается его член. Все! Слава богу!
Кырвер вытянул наружу обмякший инструмент. С резинкой, наполненной остро пахнущей спермой. Миллионы маленьких Кырверов. Я ненавидела каждого из них. Но больше всего – их производителя!
Из влагалища с шумом вырвался воздух. Накачанный туда насосом Кырвера. Эдвард усмехнулся, игриво шлепнул меня по заду. И довольно пророкотал:
- Плакоротная отрышка после хорошей еты, - его акцент снова вернулся.
«Скорее рвотный спазм» - злобно подумала я. Кырвер отправился в туалет - освобождался от презерватива. А я лежала и думала о том, что произошло. Меня оттрахали как шлюху. Грубо, гнусно. Бесчувственно. Безразлично. Но, в отличие от шлюхи, еще и бесплатно.
Зато я заплатила сполна. Чего я добилась? Поняла, что меня еще можно хотеть? Да этого козла любая дырка устроит! Он может возбудиться и на щель в стене. Отомстила тебе, добилась равенства? Но то, что я сделала было в сто раз хуже и гаже твоей измены. Боже, я не слегка «попачкалась» - я вывозилась в дерьме. От макушки до пяток. И как теперь от этого отмыться?
Кырвер вернулся из ванной. Голым. Он даже не подумал прикрыться. Присел рядом на ложе, взял мою руку. И влажно поцеловал в ладонь:
- Спасипо, чарофница. Эт-то пыло несапыфаемо.
Я брезгливо выдернула руку. Но мысленно согласилась с Кырвером. Да, это было незабываемо по мерзотности. Я никогда не смогу этого забыть. И простить себе. Наверное, так ощущают себя изнасилованные. Только мне еще хуже. Потому что винить некого, кроме себя, тупой идиотки.
Непрошибаемый Кырвер удовлетворенно растянулся на постели. Он был очень доволен собой. И ему было наплевать, что чувствовала я. Понравилось мне или нет? Кончила ли я? Ты всегда доводишь меня до разрядки. Так или иначе: руками, языком. Теперь я знаю, что ты – хороший любовник. Как я могла в тебе сомневаться? И ты никогда не сделал бы с Милой того, что Кырвер со мной.
- Фыпить хочешь? – предложил Эдвард. Для полной гармонии ему не хватало алкоголя.
Я опустила глаза и пробормотала, что мне надо в ванную. Не могла смотреть ему в лицо. Боялась, что убью взглядом, как василиск.
В ванной перенюхала все пузырьки. Хотела найти то, что отобьет запах унижения. Но парфюмерные ароматы, и мужские, и женские, были чужими. Лучше всего пахло мыло. Нейтрально. Я несколько раз намылилась. Смыла пену. Но запах не уходил. Он въелся в кожу, в волосы, ногти… Как долго я буду носить его на себе? Как напоминание о позоре.
Сняла с крючка застиранный женский махровый халат и закуталась в него. Чтобы снова не представать перед Кырвером ню. И не ощущать на себе его липкие взгляды. Но, когда я вернулась в комнату, оказалось, что Кырвер уже заснул. На прикроватной тумбочке стоял пустой бокал с кроваво-красным остатком на дне. Быстро он! Мой ненавистный любовник лежал, закинув голову. Из полуоткрытого рта вырывался хрюкающий храп. Вдох: к-р-р-ха. Выдох: кх-хр-р-ры. Серое горло под задравшейся бородой было беззащитно обнажено. И я подумала, как легко было бы полоснуть по нему острым лезвием.
Несколько мгновений я сладострастно представляла себе, как кровь толчками вырывается из глубокого пореза. Откуда я знаю, что она выплескивается толчками? Не помню. Наверное, из какого-то детектива. Алый цвет густо заливает подушку и простыню. Пропитывает ткань. Кырвер судорожными вдохами пытается наполнить легкие. Но воздух свистит через рассеченную трахею. Он смотрит на меня недоуменным взглядом: за что? А я мстительно наблюдаю за агонией. Постепенно Кырвер затихает. И вот уже на свете нет ни одного свидетеля моего унижения.
Нет, конечно, я этого не сделала. И никогда не сделаю. Даже по отношению к мерзкому Кырверу.
Я собрала в охапку одежду. Вышла в гостиную и там наскоро оделась. Достала из сумки пудреницу. Зеркало отразило жалкий взгляд побитой собаки. Кожу стянуло от нескольких намыливаний. И от этого сильнее проступили морщины. Старая дура! Шлюха!
Что же будет? Мамочка, что же теперь будет?
Глава 18
Около пяти в дверях заскрежетал ключ, и я пружинным чертом выскочил в прихожую, чтобы собственными глазами увидеть, какой ты заявишься. Я все еще надеялся на чудо, что ты поехала совсем не к любовнику, а провела день… у матери. Почему я сразу не догадался - к кому еще ты могла отправиться за утешением? Мне хватило одного мгновения, чтобы великодушно простить тебе все, что пережил и перестрадал сегодня – окей, солнышко, будем считать, что теперь мы квиты.
Но как только дверь открылась, и в нее нескладно, боком, просочилась ты, я сразу же, с первого взгляда, понял: было. Ты споткнулась о порог и замерла, привалившись к стене, будто ноги не держали. Что с тобой случилось? Передо мной стояла старуха со стертым неживым лицом: кожа без единой кровинки, закушенные синюшные губы, мутные глаза под набрякшими веками, обвисшие пряди сырых волос. Неужели это ты? Нет, я узнавал и лицо, и знакомый силуэт, и одежду, но это была лишь оболочка, которая заключала в себе то-то страшное - черное, сожженное дотла.
Ты дрожала то ли от холода (пальто было мокрым), то ли от ужаса и прятала взгляд. Да уж, победительницей ты отнюдь не выглядела! Но даже мой тупой нос учуял едкий запах чужой спермы. Шлюха, как ты могла! Мгновенная вспышка гнева заглушила и удивление, и жалость. Убить тебя мало, сука! Теперь понятно, как совершаются бытовые преступления: чуть силу не рассчитаешь и все - труп. На всякий случай я спрятал руки за спину – от соблазна.
Как обычно из детской вылетела Катя и затараторила:
- Мам, мамочка, а папа меня фоткал в музее… в музее врак. А потом мы ели мороженое. И еще…
Я перехватил дочку и оттащил от тебя - не должна оттраханная черт знает кем шлюха прикасаться к моей чистой девочке. Но ты и сама отстранилась и еле слышно прошелестела:
- Подожди, Катя, давай ты мне все потом расскажешь. А пока иди, поиграй еще немножко.
Радость на лице Катёнка сменилась разочарованием:
- Ну, ма-а-ам… Я целый день тебя ждала!
- Иди, инфанта, иди, - я подтолкнул дочку к двери - предстоявший разговор не годился для ее нежных ушей.
Катя резко обернулась к тебе и зло сверкнула глазенками, в которых уже набухали слезы.
- Ты меня разлюбила! Я тебе больше не нужна! Никому не нужна!
Ты сделала нерешительное движение, словно хотела обнять дочь, но так и не довела жест до конца - бессильно уронила руку.
Я подхватил Катёнка и крепко прижал к груди.
- Что за ерунду ты говоришь? Мама тебя очень любит. Просто, видишь, она пришла с работы, устала, ей нужно отдохнуть. - Еще бы не устала – целый день трахалась! – Ты же добрая девочка, не будешь беспокоить маму, правда? Пойди, нарисуй, что тебе запомнилось из музея иллюзий, а потом покажешь маме.
Дочка примирительно шмыгнула носом и неохотно согласилась:
- Ладно. Я нарисую акулу, как она меня чуть не съела.
И мы остались наедине. Ты так и стояла у двери, не раздеваясь, в сыром пальто с каплями влаги на воротнике и рукавах, с поникшими плечами и опущенным лицом – просительница, знающая заранее, что ей откажут. Было в тебе что-то жалкое, униженное, даже раздавленное, и я не смог подавить в себе гаденькое мстительное удовлетворение.
- Ну, – зло начал я, - вот ты и добилась своего долбаного равенства. Теперь довольна?
Ты отрицательно замотала головой; из-под ресниц выкатилась слеза, побежала вниз по щеке и, когда достигла края губ, ты слизнула каплю быстрым движением языка. Я подавил в себе естественное шевеление жалости: ведь ты меня не пожалела.
- А что так? Сперматозавр не оправдал ожиданий? Какая неприятность! Надеюсь, от меня ты не ждешь сочувствия?
Ты все ниже опускала голову, а я все больше распалялся сознанием собственной моральной правоты и твоей безусловной виноватости. Мне хотелось язвить тебя, мучить, оскорблять, преследовать и снова мучить. Но ты не отвечала, не защищалась - ты принимала мою грубость со смирением готовой к расправе жертвы; твоя безвольная покорность лишала меня повода разъяриться окончательно – так, чтобы выйти из себя и до конца выплеснуть отравлявший меня яд.
- Что ж, теперь мы разведемся, как равные, - нанес я новый удар.
Ты вздрогнула, лицо посерело и исказилось страхом - признаюсь, я почти наслаждался твоим ужасом. А чего ты ждала, солнышко? Что ты поблядствуешь на стороне и вернешься в семью как не в чем ни бывало? А я раскрою тебе объятия и скажу, что счастлив от того, какими мы теперь стали равными. К черту твое сраное равенство – не желаю быть рогоносцем!
- Только теперь уйти придется тебе, - продолжил я пытку. - Равные, так равные: в прошлый раз уходил я, теперь твоя очередь. Поживешь у любовника или где хочешь, а потом разменяем квартиру и разъедемся. Но Катёнок будет жить со мной - ей не нужна мать-шлюха.
Ты ошарашенно уставилась на меня и безмолвно зашевелила губами, как выброшенная на песок глупая рыба. Вдруг твои колени подломились, ты грузно сползла по стенке и осела на полу неопрятной сырой кучей. Теперь я возвышался над тобой – такой сломленной, измочаленной и такой безысходно несчастной. Казалось, я должен был чувствовать удовлетворение: я отомщен, ты наказана, справедливость восторжествовала, но не ощущал торжества – внутри уже росло и набирало силу непрошенное сострадание.
Внезапно ты ожила и по-собачьи, на четвереньках подползла к моей ноге; ты стала гладить носок тапка, обирать с него невидимые пылинки, ласкать, как если бы он, тапок, был твоим единственным заступником, и от него зависела вся твоя дальнейшая жизнь. Еще немного, и ты припала бы к нему губами. Сумасшедшая, ты не отдавала себе отчета в том, что творишь. Нет, этого я уже не мог вынести!
Я опустился рядом и за подбородок поднял твое лицо – бескровное, подурневшее, такое жалкое и все-таки родное. Твои зрачки испуганно метались в сырости глаз, и мне никак не удавалось поймать взгляд.
- Что случилось? Кто тебя обидел? Рассказывай!
Ты коротко всхлипнула, шмыгнула носом и рыдающим голосом выстонала:
- Андрей, не отнимай у меня детей. Пожалуйста! Они для меня - все. Пожалуйста! Пусть я дрянная, пусть - шлюха, но я – мать. Хочешь, избей меня, я слова не скажу. Только не отнимай у меня детей. Без них я умру. Я покончу с собой.
Не отнимай детей… Мелочное стыдное эго успело шепнуть на ухо: «а как ты обошлась со мной?». Но через мгновение я испугался: ведь с тебя станется, Танька, психанешь и выполнишь угрозу – вскроешь себе вены или что-нибудь в этом роде. И как мне потом жить с трупом жены на совести – она у меня и так просела под тяжестью многих вин.
И еще я понял, что не настолько жесток, чтобы разлучить тебя с детьми: ты любишь их, они любят тебя; дети – твоя плоть, ты родила их, выкормила, вырастила, как умела – и неплохо ведь получилось, жаловаться не на что. Черт, разве я, с моей вечной занятостью, смогу уделять им столько внимания, сколько даешь им ты? Что я буду делать с маленькой девочкой, учить которую быть женщиной должна мать? Отдам на воспитание равнодушной няньке, понаехавшей из недалекого зарубежья? Нет, так неправильно! Я не должен отнимать у дочери самого родного ей человека. Лучше уж самому уйти, если мы больше не сможем жить вместе. Если… Неужели вот так бесславно завершится наша долгая переменно-счастливая совместная жизнь?
Я вгляделся в твое лицо и вдруг через наслоения лет увидел хрупкую девочку двадцатилетней давности, в которую влюбился с первого взгляда в далеком девяносто шестом. Это случилось на Рождественской вечеринке у Акимыча; я пришел один, так как недавно разругался с очередной сменной Леной-Людой-Ларисой, и активно шарил глазами по сторонам в поисках новой подружки. А тебя привела Акимычева подружка. Помнишь?
