Нас познакомили, ты протянула тонкую, как прутик, ручку и представилась: «Таня». Я сразу же решил, что ты будешь моей девушкой: минимум, на этот вечер, а дальше - как фишка ляжет. И напрягся, чтобы склеить тебя: к двадцати четырем годам у меня, великовозрастного оболтуса, уже накопился целый арсенал отработанных приемчиков. С тобой я решил попробовать коронный трюк, «кунику» - эскимосский поцелуй. Я проделывал эту кунику много раз: сначала полагалось рассказать байку, что на сильном морозе губы примерзают, потом объяснить технику, потереться с девчонкой носами и, пока та не опомнилась, быстро завладеть ее ртом. Я наклонился к твоему лицу, потыкался во вздернутый коротышку-нос, мокрый, в умилительных водинках пота, и внезапно понял, что теряю контроль - присосался к твоим губам и распробовал на них вкус счастья. Ты не ответила, но губы дрогнули, словно давая обещание на будущее.
Потом начались танцы, я даже мелодию помню: голос высокого напряжения выводил: «Here I am. Will you send me an angel?». Уверен, что слова песни были услышаны там наверху, в небесном ведомстве: я получил своего ангела. Ты казалась эфирно-бестелесной - руки могли бы трижды обернуться вокруг твоей талии; я плотно притиснул тебя к груди, зарылся носом в гущу легких шелестящих волос и длинными затяжками стал вдыхать головокружительно-сладкий запах твоего девичества.
На следующий медляк Борька Анисимов попытался выдернуть тебя из моих объятий, но я злобно цыкнул на него: «Отвали, Аниськин, занято!». И внезапно понял, что не хочу отпускать тебя - никогда. Ты выглядела марионеткой, что висит на тонких ниточках, тянувшихся прямо в небо, и казалось, если я выпущу тебя, нити оборвутся, ты рухнешь на землю и рассыплешься малой горсткой щепочек и тряпочек. Я должен был страховать тебя от случайного обрыва.
Мы начали встречаться. Весь январь я ходил с губами в корках от бесконечных неутоляющих поцелуев на морозе - словно в насмешку над глуповатой хитростью куники. А в феврале ты отдалась мне - честно и щедро, безо всяких условий, обещаний и гарантий; наш союз скрепили три капельки девственной крови на застиранной гостиничной простыне.
Как же мы были счастливы тогда! Я дорожил каждой минутой, проведенной вместе с тобой, пусть даже безгрешно. Помнишь, утром, до работы, я мчался на другой конец города, чтобы встретить тебя у подъезда, довести до метро, проехать вместе несколько станций и на ненавистной разлучной пересадке распрощаться до вечера или до следующего дня. А эти изматывающие ночные разговоры, когда оплавленная жаром страсти телефонная трубка принимала на себя не ей предназначенные ласки! Ведь это было, было! Только забылось за давностью лет.
И вот теперь я смотрел на тебя, рассыпавшуюся передо мною жалкой кучкой тряпочек и щепочек; нить оборвалась - я не удержал тебя, прости! Не смог, не оправдал…
Ты молча истекала слезами, вымывавшими напрочь остатки самоуважения. Никогда не мог спокойно переносить эти тихие слезы; черт, лучше б ты кричала, ругалась, обвиняла меня во всех смертных грехах, называла бы ублюдком и предателем - было бы легче.
Я вдруг ощутил твое отчаяние, как свое собственное - всей кожей, плотью, кишками. Я провел в аду всего один день, но этого оказалось достаточно, чтобы прочувствовать, как жилось тебе в последние два месяца. Бедная моя! Прости, что я, толстокожий ублюдок, не услышал, когда ты кричала мне о своей боли, прости, что позволил принести себя в жертву. Боже мой, что же я с тобой сделал? Как ни горько осознавать, но ты оказалась права, солнышко: мы стали равны, хотя бы в понимании фатальной хрупкости счастья.
Есть на свете всем известные расхожие мудрости, которые умному человеку и повторять-то стыдно. Но однажды наступает момент, когда ты сам, в стомиллионный раз от сотворения мира, на собственной шкуре убеждаешься в их истинности. И я, как долбанный резонер в старинной нравоучительной драме, готов поднять вверх указательный палец и изречь: цени то, что имеешь. Точка.
Я не знаю, как назвать мое чувство к тебе «двадцать лет спустя»; слово «любовь» для него слишком молодое и беспокойное. Но я знаю, что не смогу жить ни с какой другой женщиной - попробовал, не получилось. Да я и не хочу! Ты - главный человек в моей жизни, не идеальная, а такая, какая есть: импульсивная, беспомощная, иногда раздражающая, не слишком умная, но моя, вся, от головы до ног. Я привык просыпаться рядом с тобой, желать тебе доброго утра, вместе завтракать, выслушивать упреки, что опять оставил тарелку на столе…
А еще я не могу обойтись без наших детей. Без моей маленькой инфанты: сейчас она дорисует страшную акулу и прибежит сюда показывать. И без взрослого сына, которому тоже очень нужно, чтобы мама и папа были вместе.
А ты все плакала и плакала. Я потянулся к тебе, чтобы обнять, утешить, но ты судорожно оттолкнула мои руки.
- Не надо! Не трогай меня. Я грязная, я испачкалась.
Я достал из кармана носовой платок: промокнул прозрачную слезку и, как ребенку, высморкал нос. А потом расстегнул пальто и стал вытягивать бессильные, разболтавшиеся в локтях руки, из рукавов - ты путалась, и, кажется, не понимала, чего я добиваюсь. В конце концов я выпростал тебя, и мокрая пустая одежка осталась лежать на полу сброшенной лягушачьей кожей. А я сам, напрягая отвыкшие от физического труда звенящие мышцы, тяжело поднял на руки тебя, мою погрузневшую девочку, мою пожизненную ношу, которая не должна тянуть, но тянула, и понес по коридору в ванную:
- Пойдём, солнышко, я вымою тебя. Вымою всю-всю, от макушки до пяток. И ты снова будешь чистой!
Потом начались танцы, я даже мелодию помню: голос высокого напряжения выводил: «Here I am. Will you send me an angel?». Уверен, что слова песни были услышаны там наверху, в небесном ведомстве: я получил своего ангела. Ты казалась эфирно-бестелесной - руки могли бы трижды обернуться вокруг твоей талии; я плотно притиснул тебя к груди, зарылся носом в гущу легких шелестящих волос и длинными затяжками стал вдыхать головокружительно-сладкий запах твоего девичества.
На следующий медляк Борька Анисимов попытался выдернуть тебя из моих объятий, но я злобно цыкнул на него: «Отвали, Аниськин, занято!». И внезапно понял, что не хочу отпускать тебя - никогда. Ты выглядела марионеткой, что висит на тонких ниточках, тянувшихся прямо в небо, и казалось, если я выпущу тебя, нити оборвутся, ты рухнешь на землю и рассыплешься малой горсткой щепочек и тряпочек. Я должен был страховать тебя от случайного обрыва.
Мы начали встречаться. Весь январь я ходил с губами в корках от бесконечных неутоляющих поцелуев на морозе - словно в насмешку над глуповатой хитростью куники. А в феврале ты отдалась мне - честно и щедро, безо всяких условий, обещаний и гарантий; наш союз скрепили три капельки девственной крови на застиранной гостиничной простыне.
Как же мы были счастливы тогда! Я дорожил каждой минутой, проведенной вместе с тобой, пусть даже безгрешно. Помнишь, утром, до работы, я мчался на другой конец города, чтобы встретить тебя у подъезда, довести до метро, проехать вместе несколько станций и на ненавистной разлучной пересадке распрощаться до вечера или до следующего дня. А эти изматывающие ночные разговоры, когда оплавленная жаром страсти телефонная трубка принимала на себя не ей предназначенные ласки! Ведь это было, было! Только забылось за давностью лет.
И вот теперь я смотрел на тебя, рассыпавшуюся передо мною жалкой кучкой тряпочек и щепочек; нить оборвалась - я не удержал тебя, прости! Не смог, не оправдал…
Ты молча истекала слезами, вымывавшими напрочь остатки самоуважения. Никогда не мог спокойно переносить эти тихие слезы; черт, лучше б ты кричала, ругалась, обвиняла меня во всех смертных грехах, называла бы ублюдком и предателем - было бы легче.
Я вдруг ощутил твое отчаяние, как свое собственное - всей кожей, плотью, кишками. Я провел в аду всего один день, но этого оказалось достаточно, чтобы прочувствовать, как жилось тебе в последние два месяца. Бедная моя! Прости, что я, толстокожий ублюдок, не услышал, когда ты кричала мне о своей боли, прости, что позволил принести себя в жертву. Боже мой, что же я с тобой сделал? Как ни горько осознавать, но ты оказалась права, солнышко: мы стали равны, хотя бы в понимании фатальной хрупкости счастья.
Есть на свете всем известные расхожие мудрости, которые умному человеку и повторять-то стыдно. Но однажды наступает момент, когда ты сам, в стомиллионный раз от сотворения мира, на собственной шкуре убеждаешься в их истинности. И я, как долбанный резонер в старинной нравоучительной драме, готов поднять вверх указательный палец и изречь: цени то, что имеешь. Точка.
Я не знаю, как назвать мое чувство к тебе «двадцать лет спустя»; слово «любовь» для него слишком молодое и беспокойное. Но я знаю, что не смогу жить ни с какой другой женщиной - попробовал, не получилось. Да я и не хочу! Ты - главный человек в моей жизни, не идеальная, а такая, какая есть: импульсивная, беспомощная, иногда раздражающая, не слишком умная, но моя, вся, от головы до ног. Я привык просыпаться рядом с тобой, желать тебе доброго утра, вместе завтракать, выслушивать упреки, что опять оставил тарелку на столе…
А еще я не могу обойтись без наших детей. Без моей маленькой инфанты: сейчас она дорисует страшную акулу и прибежит сюда показывать. И без взрослого сына, которому тоже очень нужно, чтобы мама и папа были вместе.
А ты все плакала и плакала. Я потянулся к тебе, чтобы обнять, утешить, но ты судорожно оттолкнула мои руки.
- Не надо! Не трогай меня. Я грязная, я испачкалась.
Я достал из кармана носовой платок: промокнул прозрачную слезку и, как ребенку, высморкал нос. А потом расстегнул пальто и стал вытягивать бессильные, разболтавшиеся в локтях руки, из рукавов - ты путалась, и, кажется, не понимала, чего я добиваюсь. В конце концов я выпростал тебя, и мокрая пустая одежка осталась лежать на полу сброшенной лягушачьей кожей. А я сам, напрягая отвыкшие от физического труда звенящие мышцы, тяжело поднял на руки тебя, мою погрузневшую девочку, мою пожизненную ношу, которая не должна тянуть, но тянула, и понес по коридору в ванную:
- Пойдём, солнышко, я вымою тебя. Вымою всю-всю, от макушки до пяток. И ты снова будешь чистой!
