- Я отлично справляюсь! – выкрикнул Матюха, и мячиком отскочившее от стен эхо дважды подтвердило его слова. - А если вы считаете меня недозрелым, то какого хрена прицепились ко мне?
- Не понимаю, сударь, причём здесь хрен, но я уже имела случай объяснить: мне нужна ваша помощь.
- Вы снова про ваш проклятый фамильный перстень? Хотите, чтобы я украл его для вас?
- Я хочу, чтобы вы вернули перстень законным владельцам – потомкам рода Тормазовых, - назидательным тоном повторила графиня уже предъявленное ранее требование. И словно точку поставила – ткнула пальцем в крышку пианино, и от этого с клавиатуры сорвалась звенящая решительностью нота.
- А если я не соглашусь, вы так и будете меня доставать?
- Доставать? Откуда?
- Доставать – значит приставать. Вы так и будете мне являться?
- Pardonnez-moi (Извините меня), но у меня нет выбора. На кону стоит судьба рода.
Матвей устал препираться. Походу, её приставучее сиятельство так и будет прессовать его, пока не добьётся результата. Аццкий абзац! До приезда Татки и Денисова оставалось ещё пять дней. За это время графиня успеет затрахать вусмерть. Лучше было заключить тактическое перемирие: выслушать её детективную историю, и сделать вид, что на всё согласен. А через пять дней просто укатить обратно в Москву. И прощайте, ваше сверкательство!
- Окэ, рассказывайте, - Назимов плюхнулся на соседний стул и приготовился к длинному рассказу. – Что там случилось с вашей ювелиркой?
- Ну так-то лучше, милостивый государь! – графиня растянула в улыбке собранные на резинку губы. – Надеюсь, вы осведомлены про Французскую революцию? Liberte, Egalite, Fraternite (Свобода, равенство, братство).
Матюха смутился: что за экзамен по истории? Ну, слышал он ещё в школе про взятие Бастилии и про Парижскую коммуну (исторические события, которые часто ошибочно относят к одному периоду времени, тогда как их разделяет почти сто лет). Хотя больше был знаком с продукцией одноимённой фабрики – как-то раз ему заказывали исследование российского обувного рынка. И ещё он помнил дату главного национального праздника Франции – четырнадцатое июля. В студенческие годы это был зачётный повод выпить.
- Какая связь: украденный перстень и Французская революция?
- Именно во Франции началась история перстня, - старуха выдержала драматическую паузу. – Это было в самый разгар якобинского террора – в девяностые годы прошлого века.
Назимов смутно помнил «лихие девяностые» прошлого века – на них пришлось его детство. Тогда, говорят, «новых русских» отстреливали, как тарелочки на стенде. Но массового террора стопроцентов не было. И точно не было никаких якобинцев.
- Девяностые какого века? – переспросил он.
- Восемнадцатого. Тысяча семьсот девяносто третий год – самый кровавый во всей революционной смуте.
- Тогда это поза-поза-прошлый век, - подсчитал Матвей.
- Ах, как бежит время! – сентиментально вздохнула старая графиня. И, помолчав несколько секунд, продолжила. – Так вот, девяносто третий – это год казни его величество короля Людовика шестнадцатого де Бурбона и его несчастной супруги Марии-Антуанетты. После этого полились целые реки крови. По ужасному закону «О подозрительных» эти les monstres (чудовища) - якобинцы могли арестовать кого угодно. «Подозрительных» хватали целыми семьями – только за то, что их имущество приглянулось каким-нибудь корыстолюбивым голодранцам. А потом так называемый революционный трибунал тысячами оправлял этих ни в чем неповинных людей на гильотину. Вы знаете, сударь, что такое гильотина?
- Примерно представляю.
- С помоста гильотины сыпались головы аристократов, а толпа насаживала их на пики и носила по улицам. Представляете, даже дети, enfant innocent (невинные дети), играли, поднимая на палки отрезанные кошачьи головы.
- Какой кошмар, - искренне ужаснулся Назимов.
- Вот именно, сударь. Le cauchemar (кошмар).
- И как со всем этим связан ваш перстень? – вернул погрузившуюся в воспоминания старуху к сути дела Матвей.
- О, это страшная и в то же время очень романтическая история. Владельцем перстня был виконт де Жуайёз. Но в девяносто третьем его, жену и четверых детей арестовали как подозрительных. Надежды спастись не было - всех их ожидала гильотина. Старшая дочь – Луиза де Жуайёз, ей тогда было всего семнадцать, - приглянулась коменданту тюрьмы. И он сделал ей непристойное предложение: купить жизнь ценой… virginite (невинность). Ну, вы понимаете?
Матюха понимающе кивнул головой: даже не зная слова, нетрудно было догадаться, чего желал дорвавшийся до власти плебей от юной красавицы-аристократки.
- Так вот: Луиза решилась предпочесть смерть бесчестию. Но родители, спаси, Господи, их души, - старуха благочестиво осенила себя крестным знамением, - умоляли её согласиться, чтобы хотя бы один член семьи остался в живых.
То ли её сиятельство была хорошей рассказчицей, то ли действовала потусторонняя магия, но перед глазами Матвея кинофильмом замелькали живые картины. Он видел большой подвал, набитый людьми, как консервная банка – кильками. И даже ощущал ноздрями тяжёлый дух темницы - запах пота, страха и отчаяния. Серолицые заключенные кучками сидели и лежали на полу. Здесь, в темнице, аристократы походили на груды некогда ценного, но износившегося до негодности тряпья: дырявый бархат, изорванные кружева, грязные, съехавшие набок парики. Родные испуганно жались друг к другу: утешали и утешались, согревали и согревались в последней близости. Родители обнимали детей, мужья – жён. В углу исступлённо плакала женщина, в другом - кто-то монотонно рассказывал о своей подошедшей к финалу жизни.
Назимов, как живую, видел Луизу де Жуайёз - худенькую бледную девушку с огромными глазами, в которых навсегда отпечатался ужас увиденного. Испачканное золотистое платье болталось на исхудавшей фигурке одёжкой с чужого плеча. Луиза зябко куталась в грязный лоскут ткани, что ещё недавно был дорогой турецкой шалью.
- В ночь, когда Луиза пошла к своему мучителю, - продолжала графиня, - papa (отец) передал ей единственное уцелевшее сокровище – перстень с рубином. Он хотел, чтобы дочь продала драгоценность и на вырученные деньги добралась до Петербурга. Здесь, при дворе государыни-императрицы, служил её кузен.
И снова Назимов, будто в кино, смотрел, как девушка в золотом платье, высоко вздёрнув голову, шла к двери, где ждал её гнилозубый коротышка с трехцветной кокардой на груди. Как на пороге она остановилась и бросила мученический взгляд на обречённых родителей, сестёр и брата.
- Комендант тюрьмы, - продолжала графиня, - хоть и был canaille (мерзавец), всё-таки имел некоторые представления о чести. Он снабдил Луизу документами, одеждой простолюдинки и дал немного денег. А фамильный перстень она спрятала под чепцом в волосах – у неё были роскошные густые волосы. Через три месяца скитаний, голода, страха, горя, полуживая и полубезумная, mademoiselle (мадемуазель) де Жуайёз прибыла в Петербург. К тому времени её кузен уже получил известие о казни родственников. Поэтому, когда Луиза появилась у дверей его дома, он был fou de joie.
- Кем он был? – перебил Матюха в раздражении от очередного трескучего пассажа.
- Кем? – выцветшие брови её сиятельства озадаченно столкнулись на лбу. - Сейчас уже и не припомню… Кажется, служил по дипломатической части.
- Я не об этом, - досадливо поморщился Назимов. – Я про ваше «фу дё…»?
- Fou de joie (Вне себя от радости)?
Матвей кивнул и пообещал себе, что больше не станет спрашивать, даже если не догонит смысла.
- Он был счастлив. Так вот: кузен сделал всё, чтобы вЫходить Луизу, излечить её от тяжелых воспоминаний и ещё более тяжёлого чувства вины. Он представил mademoiselle де Жуайёз петербургскому свету. И однажды на балу она познакомилась с моим grand-pere (дедушка) - Сергеем Дмитриевичем Тормазовым. Это была любовь с первого взгляда. Дедушка обожал Луизу, а она говорила, что Бог послал ей, недостойной, утешение за все страдания.
Графиня растроганно вздохнула, но по вздоху было понятно, что хэппи-энда в истории не ожидалось. Что и подтвердилось буквально через секунду.
- Луиза могла бы стать моей бабушкой, но - увы! - не стала. Судьба не позволила им с grand-pere соединиться: от перенесённых ужасов у Луизы открылась скоротечная чахотка, и вскоре она угасла. Но перед смертью поклялась возлюбленному, что на небесах станет его заступницей и будет неустанно молить Спасителя за Сергея Дмитриевича и всех его близких. И в залог обещания подарила дедушке перстень, в который вложила всю свою любовь.
Голос старой графини задрожал, сухонькая ручка с зажатым в пальцах кружевным платочком потянулась к глазам. Матвей деликатно выдержал паузу, пока её расчувствовавшееся сиятельство утирала слёзы, и осторожно спросил:
- И что дальше?
- Дальше? Grand-pere действительно стал очень удачлив. Любое предпринятое им дело оборачивалось к его благу. Сергей Дмитриевич счастливо женился на grand-mere (бабушка), хотя никогда не забывал Луизу. В браке родилось четверо детей, мой papa – старший сын. У меня было одиннадцать кузенов и кузин. Ах, какая у нас была замечательная дружная семья! А я всё испортила!
Последняя фраза вышла надрывной и мокрой от пропитавших голос слёз. Даже уютно пригревшийся кошак отреагировал: нервно встрепенулся, покрутил башкой и недовольно мяукнул. Её призрачное сиятельство коротко всхлипнула, поджала бесцветные губы и отвернулась, чтобы спрятать от Матюхи катившиеся по щекам капли.
Назимов никак не ожидал от всегда владевшей собой графини такого приступа самоедства. Походу, угрызения совести за два века совсем изгрызли бедную бабку. Рассказ о собственной жизни давался ей тяжелей семейных легенд. Но уже через мгновение графиня вскинула поникшую голову, благоустроила лицо и выпрямила и без того идеально ровную спину.
- Талисман Тормазовых был украден из-за меня, из-за моей неосмотрительности!
- Вы говорили, что перстень украл ваш жених, - снова направил разговор в нужную сторону Назимов. – Походу, «хороший» был человек.
- Мишель – самая большая ошибка моей жизни! Мне было восемнадцать, и я была влюблена. Но разве этим можно оправдать то, что я допустила? Из-за меня род Тормазовых начал угасать!
- Ваше сиятельство, а вы не могли бы выражаться яснее? Я ничего не понял. Что вы допустили?
- Ну, что ж тут непонятного, сударь? В восемнадцать лет я была обручена с Мишелем Жихаревым. Считала его самым красивым, умным, благородным и обворожительным мужчиной на свете. А он оказался игроком и охотником за приданым. Полагаю, я ему нравилась, но мои деньги он любил больше. Мишель сильно нуждался в капитале – его собственное имение уже давно было заложено в Опекунском совете (государственное учреждение, предоставлявшее дворянам ссуды под залог имений), а деньги проиграны. Papa предупреждал, чтобы я хорошенько присмотрелась к Мишелю и не торопилась отвечать на его предложение согласием. Но, на беду, он позволил восемнадцатилетней влюбленной дурочке самой решать свою судьбу. И, voi la (вуаля!), вскоре я стала невестой monsieur Жихарева. Будь на то моя воля, мы поженились бы на другой день. Спасибо, что папенька настоял на длительной помолвке - дал мне полгода, чтобы одуматься.
- А с перстнем-то что? – снова не выдержал Матвей.
- Papa подарил мне перстень на помолвку – я всегда была его любимицей. А Мишель… Как жених, он стал вхож в наш дом. Нам позволялось подолгу оставаться наедине, если двери в комнату были открыты. Я часто играла ему на фортепьяно – в этом самом salon de musique (музыкальный салон), - сквозь крышку инструмента графиня легко пробежалась пальцами по клавиатуре. Пронзительно-печальный пассаж раскатился звуками по залу и растаял у дальней стены. - Мишель всё время находился рядом со мной: перелистывал ноты и иногда наклонялся… - старуха мило порозовела, но продолжила - и целовал сзади в шею.
Вот это нравы! – впечатлился Матвей. - Полгода ходить в дом, считаться женихом и иметь право только на невинный поцелуй в шейку, когда никто не видит. Да и то при открытых дверях. Садизм! Да за полгода можно было бы натрахаться до полного пресыщения, чтобы потом уже не жениться.
Старуха покачала головой, осуждая и жалея себя - глупую влюбленную девочку из позапрошлого века. Она горько вздохнула и продолжила рассказ.
- Однажды я оставила перстень вот здесь, на фортепьяно - я всегда снимала кольца, когда играла. Мишель увлёк меня в библиотеку, где мы целый час проспорили о «Бедных людях» господина Достоевского. Об этом романе весь Петербург тогда говорил. А когда я хватилась, перстень пропал, - её призрачное сиятельство снова извлекла из инструмента рыдающую ноту. – Я сначала подумала, что взял кто-то из прислуги.
- Может, так оно и было? – согласился поднаторевший в детективах Матвей.
- Нет, всех расспросили, никто не брал.
- И вы поверили?
- Конечно, - уверенно кивнула оборочками на чепце старуха. - Вся прислуга была нашей, из дворовых людей.
- Ну и что?
- Как вы не понимаете, сударь? – графиня возмущённо округлила глаза. - В своём доме никто не ворует. Мы подумали, горничная Матрёша прибрала, чтобы не затерялся. Но она побожилась, что даже не видела перстня.
- Окэ, будем считать, что прислуга не крала, - допустил Назимов, хотя бабкины аргументы его не убедили. - Но с какого перепуга вы решили, что взял именно жених? У него же стопроцентное алиби – он был с вами в библиотеке.
- Что такое алиби?
Оп-пачки, она не знала, что такое алиби. Походу, детективы в то время не были суперхитами. Неужели даже Шерлока Холмса не читала?
- Алиби? Это отмазка.
- А что такое отмазка? Ваш язык, Матвей-не надо по отчеству, просто изумителен. Иногда мне кажется, что я разговариваю с иноземцем.
- Мне тоже иногда так кажется, - охотно согласился Назимов. Он задумчиво потёр лоб. - Короче, алиби – это… Это доказательство того, что подозреваемый не мог совершить преступление. У вашего Жихарева было стопроцентное алиби. Вы же сами ему и обеспечили.
- Вы хотите сказать, что у него не было возможности взять перстень? Я тоже так думала. Признаться, я даже мысли не допускала, что Мишель способен украсть.
- Ну, тогда почему сейчас вы обвиняете его?
Графиня подобралась и словно затвердела.
- В одном доме, где играли по-крупному, Мишель поставил этот перстень на кон. Поставил и сорвал банк.
- А вы-то откуда знаете? Вы там были?
- Quelle idee etrange (Что за странная идея)! Нет конечно. Мне Лизанька Шувалова рассказала. А она узнала от своего мужа, который был там и видел всё собственными глазами.
- Может, это был совсем другой перстень… - не сдавался Матвей.
- Нет. Лизанька мне подробно описала. Это был МОЙ перстень.
- Тогда почему же не обратились в полицию?
- Да как вы такое можете говорить, милостивый государь? Мишель – дворянин, благородный человек.
- Ваше сиятельство, вы уж как-то определитесь: либо благородный человек, либо вор. А оба сразу – не прокатит!
Старуха смутилась, опустила глаза, затеребила сухими обезьяньими лапками кружевной платочек.
- Вы правы, monsieur. Это всё… prejuge (предрассудок). Что дворянина недопустимо унижать полицейским расследованием. Я решила сама поговорить с Мишелем. Готова была простить ему всё, если б он признался, повинился…
- Не понимаю, сударь, причём здесь хрен, но я уже имела случай объяснить: мне нужна ваша помощь.
- Вы снова про ваш проклятый фамильный перстень? Хотите, чтобы я украл его для вас?
- Я хочу, чтобы вы вернули перстень законным владельцам – потомкам рода Тормазовых, - назидательным тоном повторила графиня уже предъявленное ранее требование. И словно точку поставила – ткнула пальцем в крышку пианино, и от этого с клавиатуры сорвалась звенящая решительностью нота.
- А если я не соглашусь, вы так и будете меня доставать?
- Доставать? Откуда?
- Доставать – значит приставать. Вы так и будете мне являться?
- Pardonnez-moi (Извините меня), но у меня нет выбора. На кону стоит судьба рода.
Матвей устал препираться. Походу, её приставучее сиятельство так и будет прессовать его, пока не добьётся результата. Аццкий абзац! До приезда Татки и Денисова оставалось ещё пять дней. За это время графиня успеет затрахать вусмерть. Лучше было заключить тактическое перемирие: выслушать её детективную историю, и сделать вид, что на всё согласен. А через пять дней просто укатить обратно в Москву. И прощайте, ваше сверкательство!
- Окэ, рассказывайте, - Назимов плюхнулся на соседний стул и приготовился к длинному рассказу. – Что там случилось с вашей ювелиркой?
- Ну так-то лучше, милостивый государь! – графиня растянула в улыбке собранные на резинку губы. – Надеюсь, вы осведомлены про Французскую революцию? Liberte, Egalite, Fraternite (Свобода, равенство, братство).
Матюха смутился: что за экзамен по истории? Ну, слышал он ещё в школе про взятие Бастилии и про Парижскую коммуну (исторические события, которые часто ошибочно относят к одному периоду времени, тогда как их разделяет почти сто лет). Хотя больше был знаком с продукцией одноимённой фабрики – как-то раз ему заказывали исследование российского обувного рынка. И ещё он помнил дату главного национального праздника Франции – четырнадцатое июля. В студенческие годы это был зачётный повод выпить.
- Какая связь: украденный перстень и Французская революция?
- Именно во Франции началась история перстня, - старуха выдержала драматическую паузу. – Это было в самый разгар якобинского террора – в девяностые годы прошлого века.
Назимов смутно помнил «лихие девяностые» прошлого века – на них пришлось его детство. Тогда, говорят, «новых русских» отстреливали, как тарелочки на стенде. Но массового террора стопроцентов не было. И точно не было никаких якобинцев.
- Девяностые какого века? – переспросил он.
- Восемнадцатого. Тысяча семьсот девяносто третий год – самый кровавый во всей революционной смуте.
- Тогда это поза-поза-прошлый век, - подсчитал Матвей.
- Ах, как бежит время! – сентиментально вздохнула старая графиня. И, помолчав несколько секунд, продолжила. – Так вот, девяносто третий – это год казни его величество короля Людовика шестнадцатого де Бурбона и его несчастной супруги Марии-Антуанетты. После этого полились целые реки крови. По ужасному закону «О подозрительных» эти les monstres (чудовища) - якобинцы могли арестовать кого угодно. «Подозрительных» хватали целыми семьями – только за то, что их имущество приглянулось каким-нибудь корыстолюбивым голодранцам. А потом так называемый революционный трибунал тысячами оправлял этих ни в чем неповинных людей на гильотину. Вы знаете, сударь, что такое гильотина?
- Примерно представляю.
- С помоста гильотины сыпались головы аристократов, а толпа насаживала их на пики и носила по улицам. Представляете, даже дети, enfant innocent (невинные дети), играли, поднимая на палки отрезанные кошачьи головы.
- Какой кошмар, - искренне ужаснулся Назимов.
- Вот именно, сударь. Le cauchemar (кошмар).
- И как со всем этим связан ваш перстень? – вернул погрузившуюся в воспоминания старуху к сути дела Матвей.
- О, это страшная и в то же время очень романтическая история. Владельцем перстня был виконт де Жуайёз. Но в девяносто третьем его, жену и четверых детей арестовали как подозрительных. Надежды спастись не было - всех их ожидала гильотина. Старшая дочь – Луиза де Жуайёз, ей тогда было всего семнадцать, - приглянулась коменданту тюрьмы. И он сделал ей непристойное предложение: купить жизнь ценой… virginite (невинность). Ну, вы понимаете?
Матюха понимающе кивнул головой: даже не зная слова, нетрудно было догадаться, чего желал дорвавшийся до власти плебей от юной красавицы-аристократки.
- Так вот: Луиза решилась предпочесть смерть бесчестию. Но родители, спаси, Господи, их души, - старуха благочестиво осенила себя крестным знамением, - умоляли её согласиться, чтобы хотя бы один член семьи остался в живых.
То ли её сиятельство была хорошей рассказчицей, то ли действовала потусторонняя магия, но перед глазами Матвея кинофильмом замелькали живые картины. Он видел большой подвал, набитый людьми, как консервная банка – кильками. И даже ощущал ноздрями тяжёлый дух темницы - запах пота, страха и отчаяния. Серолицые заключенные кучками сидели и лежали на полу. Здесь, в темнице, аристократы походили на груды некогда ценного, но износившегося до негодности тряпья: дырявый бархат, изорванные кружева, грязные, съехавшие набок парики. Родные испуганно жались друг к другу: утешали и утешались, согревали и согревались в последней близости. Родители обнимали детей, мужья – жён. В углу исступлённо плакала женщина, в другом - кто-то монотонно рассказывал о своей подошедшей к финалу жизни.
Назимов, как живую, видел Луизу де Жуайёз - худенькую бледную девушку с огромными глазами, в которых навсегда отпечатался ужас увиденного. Испачканное золотистое платье болталось на исхудавшей фигурке одёжкой с чужого плеча. Луиза зябко куталась в грязный лоскут ткани, что ещё недавно был дорогой турецкой шалью.
- В ночь, когда Луиза пошла к своему мучителю, - продолжала графиня, - papa (отец) передал ей единственное уцелевшее сокровище – перстень с рубином. Он хотел, чтобы дочь продала драгоценность и на вырученные деньги добралась до Петербурга. Здесь, при дворе государыни-императрицы, служил её кузен.
И снова Назимов, будто в кино, смотрел, как девушка в золотом платье, высоко вздёрнув голову, шла к двери, где ждал её гнилозубый коротышка с трехцветной кокардой на груди. Как на пороге она остановилась и бросила мученический взгляд на обречённых родителей, сестёр и брата.
- Комендант тюрьмы, - продолжала графиня, - хоть и был canaille (мерзавец), всё-таки имел некоторые представления о чести. Он снабдил Луизу документами, одеждой простолюдинки и дал немного денег. А фамильный перстень она спрятала под чепцом в волосах – у неё были роскошные густые волосы. Через три месяца скитаний, голода, страха, горя, полуживая и полубезумная, mademoiselle (мадемуазель) де Жуайёз прибыла в Петербург. К тому времени её кузен уже получил известие о казни родственников. Поэтому, когда Луиза появилась у дверей его дома, он был fou de joie.
- Кем он был? – перебил Матюха в раздражении от очередного трескучего пассажа.
- Кем? – выцветшие брови её сиятельства озадаченно столкнулись на лбу. - Сейчас уже и не припомню… Кажется, служил по дипломатической части.
- Я не об этом, - досадливо поморщился Назимов. – Я про ваше «фу дё…»?
- Fou de joie (Вне себя от радости)?
Матвей кивнул и пообещал себе, что больше не станет спрашивать, даже если не догонит смысла.
- Он был счастлив. Так вот: кузен сделал всё, чтобы вЫходить Луизу, излечить её от тяжелых воспоминаний и ещё более тяжёлого чувства вины. Он представил mademoiselle де Жуайёз петербургскому свету. И однажды на балу она познакомилась с моим grand-pere (дедушка) - Сергеем Дмитриевичем Тормазовым. Это была любовь с первого взгляда. Дедушка обожал Луизу, а она говорила, что Бог послал ей, недостойной, утешение за все страдания.
Графиня растроганно вздохнула, но по вздоху было понятно, что хэппи-энда в истории не ожидалось. Что и подтвердилось буквально через секунду.
- Луиза могла бы стать моей бабушкой, но - увы! - не стала. Судьба не позволила им с grand-pere соединиться: от перенесённых ужасов у Луизы открылась скоротечная чахотка, и вскоре она угасла. Но перед смертью поклялась возлюбленному, что на небесах станет его заступницей и будет неустанно молить Спасителя за Сергея Дмитриевича и всех его близких. И в залог обещания подарила дедушке перстень, в который вложила всю свою любовь.
Голос старой графини задрожал, сухонькая ручка с зажатым в пальцах кружевным платочком потянулась к глазам. Матвей деликатно выдержал паузу, пока её расчувствовавшееся сиятельство утирала слёзы, и осторожно спросил:
- И что дальше?
- Дальше? Grand-pere действительно стал очень удачлив. Любое предпринятое им дело оборачивалось к его благу. Сергей Дмитриевич счастливо женился на grand-mere (бабушка), хотя никогда не забывал Луизу. В браке родилось четверо детей, мой papa – старший сын. У меня было одиннадцать кузенов и кузин. Ах, какая у нас была замечательная дружная семья! А я всё испортила!
Последняя фраза вышла надрывной и мокрой от пропитавших голос слёз. Даже уютно пригревшийся кошак отреагировал: нервно встрепенулся, покрутил башкой и недовольно мяукнул. Её призрачное сиятельство коротко всхлипнула, поджала бесцветные губы и отвернулась, чтобы спрятать от Матюхи катившиеся по щекам капли.
Назимов никак не ожидал от всегда владевшей собой графини такого приступа самоедства. Походу, угрызения совести за два века совсем изгрызли бедную бабку. Рассказ о собственной жизни давался ей тяжелей семейных легенд. Но уже через мгновение графиня вскинула поникшую голову, благоустроила лицо и выпрямила и без того идеально ровную спину.
- Талисман Тормазовых был украден из-за меня, из-за моей неосмотрительности!
- Вы говорили, что перстень украл ваш жених, - снова направил разговор в нужную сторону Назимов. – Походу, «хороший» был человек.
- Мишель – самая большая ошибка моей жизни! Мне было восемнадцать, и я была влюблена. Но разве этим можно оправдать то, что я допустила? Из-за меня род Тормазовых начал угасать!
- Ваше сиятельство, а вы не могли бы выражаться яснее? Я ничего не понял. Что вы допустили?
- Ну, что ж тут непонятного, сударь? В восемнадцать лет я была обручена с Мишелем Жихаревым. Считала его самым красивым, умным, благородным и обворожительным мужчиной на свете. А он оказался игроком и охотником за приданым. Полагаю, я ему нравилась, но мои деньги он любил больше. Мишель сильно нуждался в капитале – его собственное имение уже давно было заложено в Опекунском совете (государственное учреждение, предоставлявшее дворянам ссуды под залог имений), а деньги проиграны. Papa предупреждал, чтобы я хорошенько присмотрелась к Мишелю и не торопилась отвечать на его предложение согласием. Но, на беду, он позволил восемнадцатилетней влюбленной дурочке самой решать свою судьбу. И, voi la (вуаля!), вскоре я стала невестой monsieur Жихарева. Будь на то моя воля, мы поженились бы на другой день. Спасибо, что папенька настоял на длительной помолвке - дал мне полгода, чтобы одуматься.
- А с перстнем-то что? – снова не выдержал Матвей.
- Papa подарил мне перстень на помолвку – я всегда была его любимицей. А Мишель… Как жених, он стал вхож в наш дом. Нам позволялось подолгу оставаться наедине, если двери в комнату были открыты. Я часто играла ему на фортепьяно – в этом самом salon de musique (музыкальный салон), - сквозь крышку инструмента графиня легко пробежалась пальцами по клавиатуре. Пронзительно-печальный пассаж раскатился звуками по залу и растаял у дальней стены. - Мишель всё время находился рядом со мной: перелистывал ноты и иногда наклонялся… - старуха мило порозовела, но продолжила - и целовал сзади в шею.
Вот это нравы! – впечатлился Матвей. - Полгода ходить в дом, считаться женихом и иметь право только на невинный поцелуй в шейку, когда никто не видит. Да и то при открытых дверях. Садизм! Да за полгода можно было бы натрахаться до полного пресыщения, чтобы потом уже не жениться.
Старуха покачала головой, осуждая и жалея себя - глупую влюбленную девочку из позапрошлого века. Она горько вздохнула и продолжила рассказ.
- Однажды я оставила перстень вот здесь, на фортепьяно - я всегда снимала кольца, когда играла. Мишель увлёк меня в библиотеку, где мы целый час проспорили о «Бедных людях» господина Достоевского. Об этом романе весь Петербург тогда говорил. А когда я хватилась, перстень пропал, - её призрачное сиятельство снова извлекла из инструмента рыдающую ноту. – Я сначала подумала, что взял кто-то из прислуги.
- Может, так оно и было? – согласился поднаторевший в детективах Матвей.
- Нет, всех расспросили, никто не брал.
- И вы поверили?
- Конечно, - уверенно кивнула оборочками на чепце старуха. - Вся прислуга была нашей, из дворовых людей.
- Ну и что?
- Как вы не понимаете, сударь? – графиня возмущённо округлила глаза. - В своём доме никто не ворует. Мы подумали, горничная Матрёша прибрала, чтобы не затерялся. Но она побожилась, что даже не видела перстня.
- Окэ, будем считать, что прислуга не крала, - допустил Назимов, хотя бабкины аргументы его не убедили. - Но с какого перепуга вы решили, что взял именно жених? У него же стопроцентное алиби – он был с вами в библиотеке.
- Что такое алиби?
Оп-пачки, она не знала, что такое алиби. Походу, детективы в то время не были суперхитами. Неужели даже Шерлока Холмса не читала?
- Алиби? Это отмазка.
- А что такое отмазка? Ваш язык, Матвей-не надо по отчеству, просто изумителен. Иногда мне кажется, что я разговариваю с иноземцем.
- Мне тоже иногда так кажется, - охотно согласился Назимов. Он задумчиво потёр лоб. - Короче, алиби – это… Это доказательство того, что подозреваемый не мог совершить преступление. У вашего Жихарева было стопроцентное алиби. Вы же сами ему и обеспечили.
- Вы хотите сказать, что у него не было возможности взять перстень? Я тоже так думала. Признаться, я даже мысли не допускала, что Мишель способен украсть.
- Ну, тогда почему сейчас вы обвиняете его?
Графиня подобралась и словно затвердела.
- В одном доме, где играли по-крупному, Мишель поставил этот перстень на кон. Поставил и сорвал банк.
- А вы-то откуда знаете? Вы там были?
- Quelle idee etrange (Что за странная идея)! Нет конечно. Мне Лизанька Шувалова рассказала. А она узнала от своего мужа, который был там и видел всё собственными глазами.
- Может, это был совсем другой перстень… - не сдавался Матвей.
- Нет. Лизанька мне подробно описала. Это был МОЙ перстень.
- Тогда почему же не обратились в полицию?
- Да как вы такое можете говорить, милостивый государь? Мишель – дворянин, благородный человек.
- Ваше сиятельство, вы уж как-то определитесь: либо благородный человек, либо вор. А оба сразу – не прокатит!
Старуха смутилась, опустила глаза, затеребила сухими обезьяньими лапками кружевной платочек.
- Вы правы, monsieur. Это всё… prejuge (предрассудок). Что дворянина недопустимо унижать полицейским расследованием. Я решила сама поговорить с Мишелем. Готова была простить ему всё, если б он признался, повинился…
