Забегая вперёд, расскажу, что изъяли тогда около трёх с половиной килограмм амфетамина. Того самого, жёлтого, от которого затылок чешется и волосы на голове ходуном ходят. Полтора килограмма старых добрых шишек и полкилограмма гашиша, листы формата А4 с марками, прокапанными LSD. В тот момент, лишь голые Альберты Хоффманы продолжали беззаботно улыбаться верхом на своих велосипедах с картинок на каждой марке. Насчитывалось свыше полутора тысяч штук. Двести грамм метадона добавляли особой тяжести произошедшему. Обнаруженные пятьсот колёс экстази, уже создавали образ полноценного гипермаркета, нежели просто наркошопа.
К слову, стоимость того «мусора» оценивалась уже миллионами.… А сроки десятилетиями….
Тогда Илья понял, что самую страшную историю ему ещё предстоит рассказать. И рассказана она будет не в прокуренном подъезде или на лавке, под восторженные взгляды, а в кабинете,под протокол незнакомым людям с диктофоном на столе.
После всех формальностей Илью и маму Артёма конвоировали в уже знакомое Главное следственное управление. Холодные коридоры встретили их запахом казённого мыла и безысходности. Там следовало дать ответы на многие вопросы.
Мама Артёма заняла позицию абсолютного неведения. И справилась блестяще. Она сидела, сложив руки на коленях, и смотрела в точку на стене. Её голос не дрожал.
«Была просьба от сына выкинуть мусор. После обыска тоже накопилось. Я позвала Илью, рассказала о неприятностях, попросила помочь с тяжёлыми мешками. Что находится внутри, мне было неизвестно. Кроме тех пакетов, что собирала сама.
Следователь со своим веером заготовленных вопросов не смог пробить эту оборону. Женщина стояла на своём, как скала, о которую разбиваются волны. Документы оформили, подписи поставили. И маму Артёма отпустили домой, так и не проведя дактилоскопическую экспертизу.
Позже, на тех самых банках экспертиза обнаружит отпечатки пальцев неустановленной личности. Что ни сколько не смутит правоохранителей, и не подтолкнёт к дальнейшему распутыванию дела. В ходе судебного следствия Морозильников Сергей, не раз будет заявлять о необходимости проведения ряда экспертиз, для установления личности владельца тех отпечатков. Для него это станет краеугольным камнем защиты. Он будет цепляться за эти отпечатки, как утопающий... Но все ходатайства останутся без ответа. Слишком неудобные. Слишком правдивые. Слишком опасные для некоторых сторон.
Допрос Самолётова тоже не приносил плодов. Его заявления о полном неведении и исключительном альтруизме подозрений не вызывали, он говорил настолько убедительно, насколько испуганный человек способен быть убедительным.
Следователь давил на один вопрос, возвращаясь к нему, из раза в раз.
«Почему вы, зайдя в подсобное помещение, не учуяли специфический запах от мусора?»
Вразумительного ответа у Ильи не находилось. В голове была пустота.
«Не обратил внимания. Не учуял ничего подозрительного. В подсобках всегда странно пахнет»
Его тоже отпустили домой. Обоих оформили как свидетелей.
Тогда ему казалось, что он отделался лёгким испугом. Он ещё не знал, как быстро лёгкий испуг превращается в гирю на ногах. Но это приходит не сразу. Сначала будет эйфория. Ступеньки ГСУ выдыхают холодом, и первый глубокий вдох свободы пьянит сильнее любого дыма. Самолётов идёт по натоптанному снегу, и ветер бьёт в спину, подталкивает вперёд. Он жив. Он вне клетки. Он свидетель.
«Свидетели не горят»
Крутится в голове тюремная поговорка, услышанная откуда-то из рассказов. Он ещё не знает, что свидетели горят. Просто чуть позже и другим огнём.
Дома Илья упал на диван и уставился в потолок, пытаясь переварить и осознать произошедшее. Руки всё ещё помнили вибрацию целлофана, она вросла в кожу, её не отмыть, не стряхнуть. Ноздри хранят тот самый запах из подсобки, который он так лихо отрицал на допросе. Запах, который нельзя спутать ни с чем. Химическая сладость, прелые листья, пластик и страх. Он там был. Он его чувствовал.
Мама Артёма вернулась в пустую квартиру.
Беременная невестка спала тяжёлым, медикаментозным сном, дыхание её было прерывисто, брови сдвинуты, даже во сне не было покоя. Женщина села на кухне, в том же самом месте, где сегодня утром разыгрывала спектакль для Ильи. Теперь зрителей нет, можно снять маску.
В голове одна-единственная мысль, острая, как заноза.
«Сын, что же ты наделал?!»
Но тут же, вторая, более горькая.
«Я сделала всё, что могла»
Она понимала только одно, что обратной дороги нет. И что отпечатки пальцев - они там, на тех банках. Даже если их не снимали сегодня, они никуда не денутся.
Люминесцентная лампа на кухне мерно жужжала, нарезая тишину на ровные ломтики. В этой тишине тонули все надежды.
А через несколько месяцев, когда Илья вновь начнёт получать удовольствие от жизни, ему позвонят. Голос в трубке будет вежливым, почти участливым, таким голосом говорят с родственниками покойного, когда ещё не решили, как сообщить плохую новость.
«Илья!? Вам необходимо явиться для дачи дополнительных показаний. Явка обязательная. Не беспокойтесь, ничего серьёзного. Уточним детали»
Он придёт. Конечно, придёт! Куда он денется?! На этот раз в кабинете будет не только следователь. Рядом оперативник с папкой.
«Илья, в ходе проведения следствия и установления новых обстоятельств мы решили пересмотреть ваш статус»
Самолётов похолодел. Тот самый холод, который начинается в солнечном сплетении и растекается по рёбрам, как ртуть.
«Какой статус? Я свидетель!»
«Был!»
Поправляет оперативник, и в этом коротком слове умещается целая вечность.
Илья открывает рот, чтобы сказать что-то своё, привычное, громкое, позёрское, с наездом…
Но слова застревают в горле. Потому что он вдруг понимает тишину, которой встречают его геройства в этом кабинете. Его истории больше никому не нужны. Здесь другие истории. И он посреди всего этого - маленький, перепуганный мальчик, который хотел казаться большим.
ШЕСТНАДЦАТАЯ ГЛАВА
«»
К слову, стоимость того «мусора» оценивалась уже миллионами.… А сроки десятилетиями….
Тогда Илья понял, что самую страшную историю ему ещё предстоит рассказать. И рассказана она будет не в прокуренном подъезде или на лавке, под восторженные взгляды, а в кабинете,под протокол незнакомым людям с диктофоном на столе.
После всех формальностей Илью и маму Артёма конвоировали в уже знакомое Главное следственное управление. Холодные коридоры встретили их запахом казённого мыла и безысходности. Там следовало дать ответы на многие вопросы.
Мама Артёма заняла позицию абсолютного неведения. И справилась блестяще. Она сидела, сложив руки на коленях, и смотрела в точку на стене. Её голос не дрожал.
«Была просьба от сына выкинуть мусор. После обыска тоже накопилось. Я позвала Илью, рассказала о неприятностях, попросила помочь с тяжёлыми мешками. Что находится внутри, мне было неизвестно. Кроме тех пакетов, что собирала сама.
Следователь со своим веером заготовленных вопросов не смог пробить эту оборону. Женщина стояла на своём, как скала, о которую разбиваются волны. Документы оформили, подписи поставили. И маму Артёма отпустили домой, так и не проведя дактилоскопическую экспертизу.
Позже, на тех самых банках экспертиза обнаружит отпечатки пальцев неустановленной личности. Что ни сколько не смутит правоохранителей, и не подтолкнёт к дальнейшему распутыванию дела. В ходе судебного следствия Морозильников Сергей, не раз будет заявлять о необходимости проведения ряда экспертиз, для установления личности владельца тех отпечатков. Для него это станет краеугольным камнем защиты. Он будет цепляться за эти отпечатки, как утопающий... Но все ходатайства останутся без ответа. Слишком неудобные. Слишком правдивые. Слишком опасные для некоторых сторон.
Допрос Самолётова тоже не приносил плодов. Его заявления о полном неведении и исключительном альтруизме подозрений не вызывали, он говорил настолько убедительно, насколько испуганный человек способен быть убедительным.
Следователь давил на один вопрос, возвращаясь к нему, из раза в раз.
«Почему вы, зайдя в подсобное помещение, не учуяли специфический запах от мусора?»
Вразумительного ответа у Ильи не находилось. В голове была пустота.
«Не обратил внимания. Не учуял ничего подозрительного. В подсобках всегда странно пахнет»
Его тоже отпустили домой. Обоих оформили как свидетелей.
Тогда ему казалось, что он отделался лёгким испугом. Он ещё не знал, как быстро лёгкий испуг превращается в гирю на ногах. Но это приходит не сразу. Сначала будет эйфория. Ступеньки ГСУ выдыхают холодом, и первый глубокий вдох свободы пьянит сильнее любого дыма. Самолётов идёт по натоптанному снегу, и ветер бьёт в спину, подталкивает вперёд. Он жив. Он вне клетки. Он свидетель.
«Свидетели не горят»
Крутится в голове тюремная поговорка, услышанная откуда-то из рассказов. Он ещё не знает, что свидетели горят. Просто чуть позже и другим огнём.
Дома Илья упал на диван и уставился в потолок, пытаясь переварить и осознать произошедшее. Руки всё ещё помнили вибрацию целлофана, она вросла в кожу, её не отмыть, не стряхнуть. Ноздри хранят тот самый запах из подсобки, который он так лихо отрицал на допросе. Запах, который нельзя спутать ни с чем. Химическая сладость, прелые листья, пластик и страх. Он там был. Он его чувствовал.
Мама Артёма вернулась в пустую квартиру.
Беременная невестка спала тяжёлым, медикаментозным сном, дыхание её было прерывисто, брови сдвинуты, даже во сне не было покоя. Женщина села на кухне, в том же самом месте, где сегодня утром разыгрывала спектакль для Ильи. Теперь зрителей нет, можно снять маску.
В голове одна-единственная мысль, острая, как заноза.
«Сын, что же ты наделал?!»
Но тут же, вторая, более горькая.
«Я сделала всё, что могла»
Она понимала только одно, что обратной дороги нет. И что отпечатки пальцев - они там, на тех банках. Даже если их не снимали сегодня, они никуда не денутся.
Люминесцентная лампа на кухне мерно жужжала, нарезая тишину на ровные ломтики. В этой тишине тонули все надежды.
А через несколько месяцев, когда Илья вновь начнёт получать удовольствие от жизни, ему позвонят. Голос в трубке будет вежливым, почти участливым, таким голосом говорят с родственниками покойного, когда ещё не решили, как сообщить плохую новость.
«Илья!? Вам необходимо явиться для дачи дополнительных показаний. Явка обязательная. Не беспокойтесь, ничего серьёзного. Уточним детали»
Он придёт. Конечно, придёт! Куда он денется?! На этот раз в кабинете будет не только следователь. Рядом оперативник с папкой.
«Илья, в ходе проведения следствия и установления новых обстоятельств мы решили пересмотреть ваш статус»
Самолётов похолодел. Тот самый холод, который начинается в солнечном сплетении и растекается по рёбрам, как ртуть.
«Какой статус? Я свидетель!»
«Был!»
Поправляет оперативник, и в этом коротком слове умещается целая вечность.
Илья открывает рот, чтобы сказать что-то своё, привычное, громкое, позёрское, с наездом…
Но слова застревают в горле. Потому что он вдруг понимает тишину, которой встречают его геройства в этом кабинете. Его истории больше никому не нужны. Здесь другие истории. И он посреди всего этого - маленький, перепуганный мальчик, который хотел казаться большим.
ШЕСТНАДЦАТАЯ ГЛАВА
«»
