Утро в Сорверфи наступало не с рассветом, а с первым ударом молота по наковальне. Звук был не просто громким – вибрировал сквозь балки сеновала и шевелил сухие пылинки в волосах. Итан просыпался от этого стука уже второй день подряд. Кузнец не старался разбудить округу, просто в мире, где спишь над конюшней в десяти шагах от горна, тишина – понятие относительное.
– Подъем, – пробормотал Корен, не открывая глаз и натягивая одеяло на рыжую голову. Голос у него был сиплым, прокуренным. – Твой черт уже за работу взялся – стучит, будто хочет пробить ад обратно на землю.
– Он не черт. Он кузнец, – отозвался Итан, садясь. Суставы хрустнули. – Да и в Гренесии уже есть портал в ад, вряд ли Гром еще один откроет.
– Нам, кто хочет спать, это все – хреново.
Итан сполз с сеновала, ноги нащупали холодный пол. Сапоги стояли там, где он их бросил – в пыли, перемешанной с окалиной. Тело ныло после вчерашнего – первый день в кузнице дал о себе знать не столько усталостью, сколько непривычным напряжением. С непривычки горели плечи, ладони саднили до крови, хотя Гром пока не подпускал его к серьезной работе. Только меха раздувал да уголь подгребал лопатой, но даже эта монотонная возня требовала выносливости, которой Итан давно не тренировал.
Корен приоткрыл один глаз, щурясь от пыли, висевшей в лучах пробивающегося сквозь щели света:
– Жрать хочешь?
– Всегда.
Корен сунул Итану в руку завернутую в тряпицу краюху. Ткань пахла луком и старым потом. Итан отломил половину, вернул остальное.
– Жесткая, как подошва.
Итан жевал молча, глядя в широкую щель между досками пола. Оттуда, снизу, было видно, как конюх уже возится у стойл – сутулая тень мелькала между рядами, ритмично взмахивая вилами. Воздух здесь всегда был густым, пахло прелым сеном, лошадиным потом и теплым навозом.
– Я работать. – Бросил Итан своему другу, на что тот лишь кивнул.
Итан спустился по лестнице, пробежал дюжину шагов и толкнул тяжелую дверь кузницы. Жар ударил в лицо, как из открытой печи.
– Доброе утро, – сказал он, перекрикивая гул.
Гром обернулся. Лицо, в глубокие морщины которого намертво въелась угольная пыль, превратив кожу в подобие старой коры. Он окинул Итана взглядом – оценивающим, без эмоций. Кивнул на деревянные меха у стены:
– Раздувай. И смотри не усни – спалишь к чертям и заготовку, и крышу. Ритм держи, не рви.
Итан взялся за рукоять. Меха были старые, кожаные, с тяжелым, тугим ходом. Швы местами расходились, и при каждом нажатии приходилось вкладывать вес всего тела. Каждое движение отдавало тупой болью в поясницу. Но он не жаловался. Жалоба здесь равнялась слабости, а слабость не кормила. Просто делал. Вдох – выдох. Вдох – выдох. Пламя в горне разгоралось, меняя цвет с тускло-красного на ослепительно-желтый.
Гром наблюдал за ним краем глаза, пока выбирал клещи. Молчал. Потом, когда угли разгорелись до нужного жара, бросил в горн заготовку и сказал, не поворачиваясь:
– Ты не здешний. Акцент режет.
– Верно.
– Откуда?
– Фархолд.
– Далеко. – Гром поворошил угли кочергой, искры брызнули на кожаный фартук, но он даже не моргнул. – Чего в Сорверфи?
Итан помедлил. Слишком прямой вопрос. Вчера старик только присматривался, а теперь решил копнуть глубже. Но врать бесполезно – старик все равно не поверит, ложь в таких глазах читается слишком легко.
– Деньги нужны.
– Всем нужны. – Гром вытащил заготовку, глянул на цвет металла, прикидывая температуру. – А правду скажешь? Или будешь кормить байками про побережье?
Итан усмехнулся – одними уголками губ, не разжимая зубов.
– Правду? Не знаю еще. Узнаю – скажу.
Гром хмыкнул. Не то одобрительно, не то насмешливо. Вернулся к работе, поднимая молот.
– Уголь подбрось. Не засни.
Остаток утра прошел в молчании, нарушаемом лишь лязгом металла и шипением охлаждаемой стали. Итан раздувал меха, подавал инструмент, смотрел, как старик превращает бесформенный кусок железа в нечто похожее на подкову. Движения у Грома были экономные, точные, без лишнего – как у человека, который тридцать лет делает одно и то же и делает это правильно. В каждом ударе была уверенность, которой Итану сейчас не хватало.
В полдень Гром бросил молот на наковальню, звук гулко отозвался под сводами. Вытер пот со лба тыльной стороной ладони, оставив черную полосу, и кивнул на лавку у стены:
– Садись.
Он ушел в пристройку и вернулся с двумя мисками дымящейся похлебки и краюхой хлеба. Протянул одну Итану.
– Ешь. Бесплатно. Отработаешь.
Итан поднял глаза.
– Тогда не надо.
– Шучу, – буркнул старик, отворачиваясь. – Жри давай, остынет.
Итан кивнул, ел быстро, но без жадности – ложка взлетала ко рту и тут же падала обратно в миску, глаза то и дело проверяли двор через щель в двери. Гром уселся напротив, помешивая ложкой в своей миске. Смотрел куда-то в сторону, сквозь стену, но Итан чувствовал – оценивает. Взгляд старика был тяжелым, как тот же молот.
– В городе новые лица, – начал Гром негромко, не поднимая глаз от миски. – В стали. Из столицы.
Итан не поднял головы, продолжая жевать.
– Угу.
– Народ говорит, рыжий у них за старшего. Лицо запоминающееся. Говорят, он не просто так здесь.
Итан не подал виду, но внутренне подобрался. Значит, он не ошибся вчера в таверне. Рыжий действительно здесь не просто так. Ложка зависла над ртом. Итан не оставлял следы и не привлекал к себе внимания, думал, что никто не заметил его. Но в городке, где каждый знает каждого, даже чужак в лохмотьях становится темой для разговоров. Он медленно отправил еду в рот, чтобы выиграть время, прожевал, хотя кусок казался сухим.
– Ищут кого-то? – спросил он ровно, поддерживая игру старика.
– А как думаешь? – Гром наконец поднял глаза. – Протоколы, бумаги, облавы. Люди не просто так на форму смотрят. Обычно смотрят на тех, кто может тебя повесить. А ты смотришь... будто уже видел веревку.
Итан поднял глаза. Встретил взгляд старика – спокойный, выжидающий, глубокий, как колодец. И понял: этот не отстанет. Не из любопытства – из осторожности. В Сорверфи лишние вопросы не задают, если не хотят знать ответы. Гром не обвинял, он проверял реакцию. Видимо, в городе недолюбливают чужаков.
– Лицо знакомое показалось, – сказал Итан, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Может, в другом городе видел. Память цепкая, а лица у стражников запоминаются. Особенно столичных.
Гром хмыкнул, отломил кусок хлеба, макнул в похлебку.
– Эти – не свои. Из столицы присланы, говорят. Еще говорят, что кого-то ищут.
Итан не дрогнул, хотя мышцы на спине напряглись, ожидая удара.
– Кого?
– А кто ж их знает. – Гром отправил ложку в рот, прожевал, словно обдумывая каждое слово, взвешивая риск. – Может, беглых рабов. Может, разбойников. Может, тех, кто рабов освобождает.
Последние слова старик произнес будто невзначай, но интонация изменилась. Стала тише, жестче. Проверка. Он не спрашивал, он обозначал границы допустимого в этом доме.
– Я не разбойник, и рабов у меня нет. Никогда не было.
– Это хорошо. – Гром доел, поставил миску на лавку. Металл звякнул о дерево. – Потому что здесь, в Сорверфи, люди – главный товар. Местные не любят, когда товар убегает. А столичные стражники... они часто работают на тех, кто товар продает.
Итан сжал ложку так, что пальцы побелели, а внутри все сковало ледяным комком. «Главный товар, блять». Значит, ворон на щите – не случайность. Не просто герб гарнизона. Это знак Гильдии работорговцев, знак тех, кто клеймит людей. И если Гром это понимает, значит, и другие понимают. А значит, каждый шаг здесь – по лезвию. Любой неверный взгляд, любое лишнее слово могут стать последними.
…
После обеда Гром кивнул на груду бревен во дворе, укрытую инеем:
– Мешки с углем сами себя не наполнят. Но сначала дрова. Коли. До вечера.
Работа тупая, физическая, не требующая мысли. Именно поэтому она позволяла думать лучше всего. Ритмичные удары вводили в транс, где сознание скользило поверх реальности, цепляясь за старые шрамы, которые никогда не заживали до конца.
Итан с размаху ударил топором. Чурбак треснул, щепки полетели в стороны. «Пять лет, а они все здесь. Какого хрена». Пять лет назад. Фархолд. Дождь, липкий и студеный. Старик Хенк, который учил его не просто держать меч, но и отличать добрых людей от злых. Хенк, который рисковал жизнью, переправляя беглых рабов на север, через горные перевалы, где холода убивали быстрее палачей. Хенк, которого повесили на городской площади.
Образ всплыл четко, будто вчера. Эшафот. Веревка из грубой пеньки, волосатая и толстая. Стражники в серых куртках стояли в оцеплении, лица скрыты капюшонами, руки на рукоятях мечей. Они смотрели спокойно, профессионально, как смотрят на забой скота. Итан стоял в толпе, стиснув зубы до боли, и видел, как Хенк дергался в петле; в глазах его оставалась мутная пустота – как если бы кто-то медленно вытрясал свет из лампы.
На их знаменах был ворон. Черный ворон на серебряном поле. Клюв раскрыт, в когтях – разорванная цепь. Тот же знак, что Итан видел вчера на щите на стене за их спинами. «Скованные цепью закона» – так они себя называли. Вольное название для столичных гильдейских ищеек. Специальный отдел, который охотился на подпольщиков, контрабандистов и освободителей по всему побережью. Они не знали усталости, не брали пленных и не забывали лиц.
Итан с размаху ударил топором. Чурбак треснул с сухим хрустом, развалившись на две половины. Щепки отлетели в стороны, одна царапнула щеку. Он думал, что оставил их в прошлом. Что Фархолд далеко, что пять лет – достаточный срок, чтобы след простыл. Чтобы имя стерлось. Чтобы они переключились на другую добычу. Но ворон нашел его снова. Значит, память у Гильдии длиннее, чем у человека. Значит, список не закрыт.
Вопрос висел в воздухе, тяжелее дыма из кузницы: они здесь случайно? Патруль, зашедший в городок за пополнением припасов и дешевыми развлечениями? Или ищут кого-то конкретного? И если конкретно – то кого? Его? Или кого-то из местных, кто связался не с теми людьми и наступил на хвост торговцам?
Итан воткнул топор в чурбак, вытер пот со лба. Руки дрожали – не от усталости, от адреналина, который снова поднялся в кровь. Решил: пока не узнает – не успокоится. Бежать сейчас – значит подтвердить подозрения, стать беглой крысой. Остаться – рискнуть быть узнанным. Нужно выждать. Узнать их цели. Послушать, что говорят в таверне. И только потом действовать.
…
Вечер опустился на Сорверфи быстро, как только солнце скрылось за зубчатым горизонтом. Тени сгущались в углах, но над стойлом Пепла горел одинокий фонарь, отбрасывающий дрожащий свет на стены.
Корен сидел на вязанке соломы, методично скребя шерсть коня жесткой щеткой. Он бормотал что-то тихое, монотонное, и только вслушавшись, Итан понял, что это речь.
– ...а этот мерин, гнедой-то, так мне поддал копытом! Еле увернулся, до сих пор пузо ломит, зараза! А хозяин говорит: «Ты с ним помягче, он старый, обидчивый». Старый он, а копыта как у молодого, железные будто...
Пепел слушал, медленно пережевывая сено. Уши коня подрагивали в такт голосу Корена, и казалось, он кивает в нужных местах. Итан усмехнулся, опираясь плечом на косяк двери.
– Ты с ним разговариваешь?
– А ты нет? – Корен обернулся. В полумраке его глаза блестели усталостью, но взгляд был живым. – Этот зверюга поумнее некоторых двуногих будет! И слушает лучше. Не перебивает, не врет.
– Это да. – Итан шагнул внутрь, присел рядом на корточки. Пепел фыркнул, тыкаясь влажным носом ему в плечо. Итан потрепал коня по теплой холке.
– Как день прошел?
– Нормально. Работа есть. Навоз выгреб, подстилку сменил, воду менял трижды. Хозяин сказал, если неделю продержусь – заплатит семь медяков. Плюс харчи. Как у тебя.
– Ну да, мне тоже пять, потом семь обещают. Гром не любит болтовни, но слово держит.
– Богатеем, – Корен ухмыльнулся, обнажив кривые зубы, вдобавок к которым двух передних не было. Выбили в какой-то старой драке. Корен поворошил сено под собой, пытаясь устроиться удобнее. Потом улыбка сползла с его лица. Корен оглянулся на дверь, прислушался к тишине двора.
– Что узнал? От Грома.
Итан коротко пересказал разговор в кузнице. Про то, как старик проверял его на вшивость, упомянув беглый «товар» и столичных ищеек.
– Гром подтвердил наши мысли. Они из столицы. Тот ворон на щите... старик дал понять, что местные знают, кто такие эти "стражники".
Корен замер, скребница повисла в воздухе.
– Значит, ты был прав вчера в таверне. Это точно они.
– Да, – кивнул Итан. – И местные прекрасно понимают, кто к ним пожаловал. Гром почти прямым текстом сказал, что они ищут либо беглых, либо тех, кто им помогает.
– Думаешь, по наши души?
– Не знаю. Если они здесь из-за Хенка, значит, старые списки Фархолда не сожжены. Мы не бежим только потому, что бегство – это признание вины. Ждем.
– Думаешь, про Хенка помнят? – Корен посмотрел на Итана прямо. – Пять лет прошло. Сорверфи далеко от Фархолда.
– Не знаю. – Итан покачал головой. В памяти снова всплыла площадь, веревка, серые куртки. – Пять лет – срок. Но Хенк не просто так умер. Он слишком много знал о маршрутах Гильдии. Если они чистят побережье, старые списки могли всплыть. Если они здесь, значит, есть причина. И имя в этом списке могло сохраниться.
– И что будем делать? – Корен взял вилы, начал машинально ворошить ими сено, чтобы скрыть беспокойство рук. – Остаемся?
– Бежать точно не вариант. Если они ищут беглых, мы станем первыми кандидатами.
– Тогда что?
– То же, что и планировали. Копить деньги, слушать, не высовываться. И узнавать. Мне нужно понять, кого именно они ищут. Меня или кого-то из местных, кто наступил им на хвост.
Корен кивнул. Помолчал, втыкая зубья вил в пол.
– А если узнаем, что они те самые? Те, кто Хенка...
Итан долго не отвечал. Смотрел, как Пепел жует сено, как пылинки кружатся в луче света от фонаря, как паутина колышется на сквозняке. В тишине конюшни каждый звук казался громким.
– Тогда будем решать, – сказал он тихо. В голосе не было угрозы, только констатация факта. – Но не раньше. Сначала информация.
…
Ночь опустилась на Сорверфи быстро, словно кто-то накинул черное, тяжелое одеяло на город, не оставив щелей для света. Холод пробирался сквозь щели в крыше, смешиваясь с запахом сухого сена, пыли и конского пота. Итан лежал на сеновале, подложив ладонь под щеку. Там, наверху, горели звезды – бесстрастные, безразличные, чужие. Сон не приходил. Веки были тяжелыми, но внутри все было натянуто, как струна.
Рядом, в двух шагах, посапывал Корен. Его храп был неровным, прерывистым, но уже стал привычным фоном, знаком безопасности. Живой человек рядом – значит, пока никто не режет горло в темноте. Хотя и это не факт. Где-то вдалеке, за стенами конюшни, лаяли собаки. Их голоса перекрывали пьяные крики и обрывки песен из таверны. Город жил своей жизнью, переваривал день, готовился к завтрашнему. Для них это была просто ночь. Для Итана – еще одна ночь выживания.
Он закрыл глаза и увидел Хенка – старика с прокуренным голосом и пальцами, пахнущими пенькой. Тот учил вязать узлы, которые нельзя развязать одним рывком, и смеялся хрипло, заглушая страх. Но в конце концов смех кончился.
Потом мысли перекатились, как камни в русле реки. Мать. Томас. Дом, который остался за сотни километров.
