Земля разверзлась под ногами. Авила стала проваливаться куда-то во мрак, в отчаянии размахивала руками, но движения выходили медленными и неловкими, как в толще воды, и невозможно было дотянуться, зацепиться…
Удар боком о твeрдую ровную поверхность оглушил еe. Сознание поплыло.
Несколько мгновений Авила не могла сообразить, что это за место, в котором она очнулась. Тесно, душно, голова раскалывалась от боли, пространство странно плыло перед глазами, и не складывалось в общую картину. В щели между досками, то и дело кривящимися, как будто в судорогах, сочился свет, но его не хватало, чтобы рассеять темноту. Мир сна был серым и невнятным. Взгляд метался, выхватывая из полумрака скудные детали обстановки: то фрагмент печати, вырезанной на дощатом полу, то цепи, приделанные к перекладинам, то тряпьe, сваленное в кучу… Но стоило потерять из виду деталь, она тут же исчезала, растворялась, меняла вид. Печать сменяла начертание, цепи то истончались, то становились толще, тряпьe ползло по полу, как живое… Тяжeлая от боли голова не поднималась, щeку царапала грубо отeсанная доска настила.
Только руки, лежащие прямо перед лицом, она видела чeтко, даже слишком. Не свои, это уж точно. Ладони крупные, мужские. На израненных запястьях красовались браслеты с уже знакомым узором печатей, только здесь железо было тяжeлым и толстым, и от него в темноту тянулись цепи.
– Кто знал о том, что ты прячешься в лесу? – произнeс глухой зловещий голос.
Человек в плаще с опущенным капюшоном сидел над ней, нависал чeрной громадой.
Кто-то жалобно всхлипнул.
– Умоляю… не трогайте меня!..
Страх был, но словно где-то далеко. Усилием воли Авила сместилась, поднялась выше.
Сон, это опять такой же отвратительный сон, что приходил к ней в покоях леди Белории…
– Не надо… Не надо!..
– Замолчи, – приказал церковник.
Голос прозвучал негромко, но хлeстко, словно удар плети. Парень резко вдохнул, и наступила тишина, в которой было особенно ясно слышно его хриплое дыхание.
Фигура в плаще росла и расширялась, заполняя собой всe тесное пространство. Казалось, еще чуть-чуть, и она навалится, раздавит…
Авила дышала с трудом, было душно, муторно, больно. В виски словно ввинчивались куски раскалeнного железа.
– Так дело не пойдeт. Время заканчивается. Никиас, помоги закрепить его.
То, что казалось лишь тенью в углу, зашевелилось, обретая человеческие очертания. Пол качнулся под его весом, тесное дощатое пространство содрогнулось.
“Это повозка”, – догадалась Авила.
Она слышала, как скрипят оси.
Поборов внутреннее сопротивление, она посмотрела вниз, на лежащего парня, которого сейчас распинали на деревянном настиле, натягивая цепи, прикованные к рукам и ногам.
Стало видно лицо – опухшее от побоев, оно плыло и растекалось, окончательно теряя форму. В сером мире сна проступали яркие пятна – рыжие волосы, разметавшиеся по доскам пола, алые пятна крови…
В памяти всплыли слова Гримвальда.
“Он был помладше тебя…”
Авила ощутила, как жалость острой спицей пронзает сердце. И как загорается внутри слабый огонек белого света, словно отозвавшийся на еe чувства.
Инквизитор в капюшоне отодвинул доску настила, под ней оказался тайник со спрятанной шкатулкой. Подняв крышку, он достал оттуда тускло блеснувший флакон и связку свечей, которую тут же передал помощнику. Тот принялся расставлять их на полу, там, где сходились узоры вырезанной на настиле печати.
Парень вздрогнул, стараясь сжаться.
Отвратительная сцена расплылась, фигуры почти лишились очертаний, стали тeмными пятнами. Лишь дыхание парня, тяжелое, со всхлипами, ещe казалось реальным в этом зыбком мире сновидения.
– Кто знал о том, что ты прячешься в лесу?
– Никто… не знал… пожалуйста… не надо…
– Кто приносил тебе еду?
– Никто… умоляю…
Огромная чeрная фигура надвинулась. Раздался крик. Нутро фургона потемнело, Авила зависла во мраке, и, как ни напрягала взгляд, ничего не могла разглядеть. Хотя вряд ли она хотела бы видеть это.
Нечеловеческий страх сдавил грудь.
Она ощутила чужое присутствие. Нечто притаилось в темноте, там был кто-то кроме призраков мерзкого церковника и давно мeртвого парня. Куда более материальный, как будто почти живой.
Свет внутри болезненно пульсировал, но не мог разогнать чернильную темноту вокруг.
– Кто это был? – прогремел будто со всех сторон голос инквизитора. – Говори, кто это был!
Сжавшись, Авила ждала очередного крика, и глухая тишина давила на уши. Мир сна стал проясняться. Тусклый свет обрисовал очертания дощатых стенок фургона, лeг на причудливые узоры печатей, вырезанных на настиле. И вновь из небытия вернулись две фигуры. Парень дрожал и всхлипывал. Сидящий над ним инквизитор макал пальцы во флакон и выводил на груди пленника какие-то знаки.
Послышался тяжeлый вздох.
– Твоe время на исходе. Я хочу помочь, да не могу. Если не заговоришь – умрeшь. Кто ходил к тебе в лес? Это была девушка?
Ответа не последовало.
– Два десятка девиц в услужении, все, как на подбор. Здешний милорд явно охоч до юных деревенских простушек. И любая могла видеть у него такой простой с виду, но такой интересный по сути перстень…
“Ну, допустим, не любая!” – усмехнулся чей-то голосок.
Авила встрепенулась.
Точно ведь, девица! Та, что была в крестьянском платье, и пряталась в тенях. Тварь, которая явно получала удовольствие от этого омерзительного действа.
Она вгляделась в фигуру инквизитора, стараясь различить за ней что-то чужеродное. А тот продолжал:
– Вы стали любовниками, не так ли? Да, наверняка она подпустила тебя к телу, так привязка крепче…
Послышался довольный смешок, звонкий, девичий.
Парень не слушал, он дeргался в цепях. – Ты молчишь, чтобы еe защитить. А она тебя предала и обрекла на смерть.
– Это неправда! – выкрикнул парень и тут же прикусил язык.
Инквизитор покачал головой. Склонился, мазнул испачканными пальцами по лбу пленника, оставляя две тeмные черты.
В сумраке зажглась рыжая искра. Еще одна… Еще. Печати вокруг пленника тлели, наливались алым светом. Первый маленький огонек пополз по доскам, зажигая жуткий узор. Вспыхнул следующий, и следующий. Огоньки сливались в голодное алое пламя.
– Отец! – вскрикнул второй инквизитор, отшатнувшись к стенке.
– Никиас, очнись!
– Отец, это пагуба! – скулил тот.
– Пошeл прочь!
На несколько мгновений вспыхнул дневной свет – отворилась дверца, в которую нырнула тень инквизитора Никиаса, и растаяла без следа.
Второй, в капюшоне, склонился над пленником.
– Прости, парень, но твоe время вышло, – сказал он, и голос его был на удивление спокоен. – Я буду молиться за твою душу.
Он вскинул руки, и свечи, выстроенные кругом, вспыхнули ослепительным огнeм. Парень отчаянно закричал.
Авила в ужасе смотрела, как огонь разгорается на его теле. Начерченные инквизитором знаки занимались пламенем…
Её трясло, Авила металась, но ничего не могла сделать с тем, что видела. Очертания тесного фургона лишь ломались, смазывались от ее усилий.
Дыма не было, только священный огонь. Он пополз по коже парня, и тот быстро превратился в живой, орущий от боли факел, над которым простирал руки жуткий человек со скрытым под капюшоном лицом. Он читал молитву, громко, нараспев, но нельзя было разобрать ни слова. Огонь ярко сиял на железной пряжке с выгравированной на ней буквой “Б” в старинном начертании…
За треском пламени послышался звонкий смех.
Авила увидела, как тень за спиной инквизитора обретает уже знакомую форму, и без раздумий ринулась вперeд. Свет в груди вспыхнул почти ослепительно, и жуткая сцена расправы замерла.
Размахнувшись, Авила полоснула светом по зловещей тени в чeрных инквизиторских одеждах, и та развеялась. Осталась лишь скорчившаяся хрупкая фигурка, жадно тянущая руки к распростeртому телу парня.
– Ах, ты!.. – взвизгнула она. – Опять ты!
Вскинула голову, злобно ощерилась.
– Он мой! Мой, ты, дрянь! – девичье личико исказилось, поплыло, обращаясь маской звериного гнева: – Моя добыча! Пошла вон! – завизжала тварь нечеловеческим голосом.
Она была ужасна именно тем, как быстро и разительно менялось обычное, живое и миловидное лицо, как бугрилась кожа, загорались глаза, и раззевалась омерзительная пасть, полная кривых чeрных зубов.
Мерзкая тварь вцепилась в парня, тонкая рука с длинными тeмными когтями погрузилась прямо в его грудь, и мир вокруг содрогнулся от боли.
Авила буквально ощутила, как нечто чeрное сжало еe сердце, и разум заволокло глухой, безысходной тоской и отчаянием, которые словно вытягивали из неe жизнь.
Белый свет вспыхнул, развеивая наваждение. Погасли страшные печати, стeрлись очертания инквизиторского фургона, бездыханное тело парня провалилось в свет, как в водную гладь, и растаяло там без следа.
Девица взвизгнула и попыталась нырнуть следом, но белое колыхающееся сияние лишь хлестнуло жуткую тварь, отбросило, и та сжалась в комок, заскулила.
– Он мне поклялся! Он обещал быть со мной всегда! Ты не можешь нам мешать, дрянь!
Авила с отвращением глядела на это странное и нелепое существо, оно бесилось и брызгало чeрной слюной, и тужилось выглядеть злой и опасной… но выглядела почему-то забавно и жалко.
– Ты кто такая, девка?
Та ухмыльнулась.
– Не скажу!
Что ж, это логично. Чтобы изгнать мерзость, нужно знать еe имя. Никакая тварь не представится по своей воле.
– Что тебе от меня нужно?
И снова весeлый оскал.
– Какое самомнение! Не нужна ты мне, дрянь! Пошла прочь!
Авила ощутила толчок, но он не смог ее даже пошатнуть, не то, что с места сдвинуть.
– Что тебе нужно? – спросила она, чувствуя, что начинает терять терпение. – Чего ты ко мне привязалась?
– Это ты привязалась! – взвизгнула девка. – Убирайся! Мой он, мой и только мой!
– Тот рыжий парень?
– Мой!..
Усталость навалилась на плечи тяжким грузом. Этот разговор не имел смысла.
– Он умер, – сказала Авила. – Очень давно.
Раздался скрипучий смех. Лицо твари лишилось человеческих черт, кожа слезла, обнажая чeрное мясо. Если сама девица и была когда-то живой, в посмертии Мать не пощадила еe.
– Пока больно, жив! – заявило это существо. – Моя добыча! Он мне поклялся! Пошла вон, упырица! Дрянь! Падаль!
Авила сосредоточилась, призвала внутренний свет…
Девица взвыла. Еe тощая фигурка сжалась, скукожилась, превратившись в ком гадостных лохмотьев, оттолкнулась и взлетела. Чeрный шар едва не ударил Авилу, она успела отпрянуть, когда опомнилась, твари и след простыл… Она была одна среди покачивающихся волн белого сияния. А потом свет вспыхнул, и не осталось ничего.
В этот раз возвращение из сна было куда легче, но всe равно в груди занозой засело ощущение безысходного ужаса.
“Я жива”, – сказала она себе, но верилось поначалу едва ли. Это что же, теперь и поспать как следует не выйдет?.. Скорее бы вернуться… Уже и предстоящий разговор с матерью не казался чем-то ужасным. По крайней мере, она его точно переживeт. А эти проклятые сны…
Назойливый скрип ввинчивался в уши, и голова раскалывалась от боли. Авила поморщилась, стараясь устроиться поудобнее, но тут же распахнула глаза и выпрямилась. Груда подушек посыпалась из-под спины, плащ, которым она была укрыта, съехал вниз.
Повозка гремела и качалась на ухабах дороги. Сквозь окошко, прикрытое занавеской, проникало немного света, в котором можно было различить нутро дорожной кареты. Стены и скамьи были обиты узорной тканью, каждый цветочек, каждая веточка которой болезненно впечатались Авиле в память еще на пути из столицы. Она ненавидела эту дребезжащую, богато отделанную скотовозку всей душой. И всей отбитой спиной и задницей тоже. Благо, сейчас дорога была на удивление ровной.
Авила потянулась отодвинуть занавеску. Снаружи мелькали ветви деревьев. Небо было ясным, но день явно клонился к вечеру.
– Не беспокойтесь, госпожа! – засуетилась в тесноте и полумраке служанка, подхватив плащ и пытаясь упихать проклятые подушки как было.
Авила выругалась, сбросила с себя плащ и отпихнула приставучую девку.
Вновь посмотрела на мужчину рядом. Это на его плечо она навалилась во сне, поцарапав щеку о грубую ткань рубахи, а он и не возражал, потому что ещe крепко спал, запрокинув голову на спинку скамьи. На бледном лице застыло угрюмое выражение, между сдвинутыми бровями пролегла морщинка, и в тусклом свете, сочащемся из-под занавески, тени состарили его словно на десяток лет.
– Орвин, – позвала Авила.
Он нахмурился сильнее, только не проснулся.
Поджав губы, она поeрзала среди подушек, будто бы невзначай задев локтем его локоть. Мужчина вздрогнул. Сжал кулаки, звякнув цепью. Авила поморщилась – она пыталась сказать Гримвальду, что это лишнее, но слушать он еe не стал. Колдун лишь сказал, что-то вроде “псу следует всегда напоминать его место”, и разговор был окончен, даже толком не начавшись. Пленник на удивление спокойно перенeс неприятную сцену, когда стражники надевали на него оковы. Сцепили запястья спереди и пристегнули к цепи, обeрнутой вокруг пояса. Шевелить руками он мог, но не слишком рьяно, и это явно не добавило ему доброго расположения духа. Впрочем, и огрызаться, как раньше, он уже не спешил, и Авила с усмешкой подумала, что это была удивительно действенная стратегия общения – сначала доставить побольше проблем своим дурным характером, чтобы потом и суровое неуютное молчание воспринималось, как величайшая милость самой Богини.
“Псина пытается приучить к своей скотской натуре. Смотри, не поставишь на место, и станет помыкать тобой, будто это ты его вещь”, – шепнул внутренний голос. Настроение испортилось.
Мужчина поднял голову и посмотрел на неe всe тем же, ничего не выражающим взглядом.
– Как ты? – поинтересовалась она резче, чем собиралась.
– Восхитительно, – ответил он хрипло, будто ворона каркнула. – Как никогда. Прекрасно. Госпожа.
И закашлялся, нелепо дeрнув руками.
Авила лишь усмехнулась – никакого приличествующего почтения. Хотя, стоило ли ожидать иного. Развалившись, она перекинула ногу через его колено. Он покосился недобро, но промолчал.
– Я рада, что тебе лучше. Хочешь пить?
– Нет.
Голос звучал напряжeнно.
– Значит, в этот раз нам ничто не помешает, не так ли?
Она подвинулась ближе, развернулась, пристроив и вторую ногу рядом с первой. Задумчиво покачала ступнями в воздухе, примеряясь, как бы половчее пересесть ему на колено задом.
Покосилась на служанку. В руках девка сжимала плащ. Посеревшее от времени и пыли полотно, тускло поблeскивающая пряжка… Не вышло отвлечься. Игривое настроение развеялось без следа.
– Мне нужно задать тебе вопрос, Орвин. Ответ должен быть честным.
– Я тебе не лгал ни разу, – наконец сказал мужчина.
– Тем лучше, – не смутилась Авила и протянула руку, указывая на испуганно сжавшуюся служанку. – Скажи-ка, чей это плащ?
Очередной суровый взгляд исподлобья. На неe, на предмет беседы, снова на неe. Выглядело забавно.
– Мне следует ответить, что теперь он твой… госпожа? У невольников ведь не бывает своих вещей?
Авила натянуто улыбнулась.
– Мне нравится ход твоих мыслей. Но вопрос был не в этом. Кто владелец сей вещи? Только ты? Что в таком случае означает буква “Б” на пряжке? “Блудник”, “бестолочь”, “баран упрямый’?
Повисло недолгое молчание.
– Зачем тебе это знать?
Вроде и не случилось ничего, просто беседа, а Авила уже почувствовала подступающую злость. Уже знакомую, почти родную.
Удар боком о твeрдую ровную поверхность оглушил еe. Сознание поплыло.
Несколько мгновений Авила не могла сообразить, что это за место, в котором она очнулась. Тесно, душно, голова раскалывалась от боли, пространство странно плыло перед глазами, и не складывалось в общую картину. В щели между досками, то и дело кривящимися, как будто в судорогах, сочился свет, но его не хватало, чтобы рассеять темноту. Мир сна был серым и невнятным. Взгляд метался, выхватывая из полумрака скудные детали обстановки: то фрагмент печати, вырезанной на дощатом полу, то цепи, приделанные к перекладинам, то тряпьe, сваленное в кучу… Но стоило потерять из виду деталь, она тут же исчезала, растворялась, меняла вид. Печать сменяла начертание, цепи то истончались, то становились толще, тряпьe ползло по полу, как живое… Тяжeлая от боли голова не поднималась, щeку царапала грубо отeсанная доска настила.
Только руки, лежащие прямо перед лицом, она видела чeтко, даже слишком. Не свои, это уж точно. Ладони крупные, мужские. На израненных запястьях красовались браслеты с уже знакомым узором печатей, только здесь железо было тяжeлым и толстым, и от него в темноту тянулись цепи.
– Кто знал о том, что ты прячешься в лесу? – произнeс глухой зловещий голос.
Человек в плаще с опущенным капюшоном сидел над ней, нависал чeрной громадой.
Кто-то жалобно всхлипнул.
– Умоляю… не трогайте меня!..
Страх был, но словно где-то далеко. Усилием воли Авила сместилась, поднялась выше.
Сон, это опять такой же отвратительный сон, что приходил к ней в покоях леди Белории…
– Не надо… Не надо!..
– Замолчи, – приказал церковник.
Голос прозвучал негромко, но хлeстко, словно удар плети. Парень резко вдохнул, и наступила тишина, в которой было особенно ясно слышно его хриплое дыхание.
Фигура в плаще росла и расширялась, заполняя собой всe тесное пространство. Казалось, еще чуть-чуть, и она навалится, раздавит…
Авила дышала с трудом, было душно, муторно, больно. В виски словно ввинчивались куски раскалeнного железа.
– Так дело не пойдeт. Время заканчивается. Никиас, помоги закрепить его.
То, что казалось лишь тенью в углу, зашевелилось, обретая человеческие очертания. Пол качнулся под его весом, тесное дощатое пространство содрогнулось.
“Это повозка”, – догадалась Авила.
Она слышала, как скрипят оси.
Поборов внутреннее сопротивление, она посмотрела вниз, на лежащего парня, которого сейчас распинали на деревянном настиле, натягивая цепи, прикованные к рукам и ногам.
Стало видно лицо – опухшее от побоев, оно плыло и растекалось, окончательно теряя форму. В сером мире сна проступали яркие пятна – рыжие волосы, разметавшиеся по доскам пола, алые пятна крови…
В памяти всплыли слова Гримвальда.
“Он был помладше тебя…”
Авила ощутила, как жалость острой спицей пронзает сердце. И как загорается внутри слабый огонек белого света, словно отозвавшийся на еe чувства.
Инквизитор в капюшоне отодвинул доску настила, под ней оказался тайник со спрятанной шкатулкой. Подняв крышку, он достал оттуда тускло блеснувший флакон и связку свечей, которую тут же передал помощнику. Тот принялся расставлять их на полу, там, где сходились узоры вырезанной на настиле печати.
Парень вздрогнул, стараясь сжаться.
Отвратительная сцена расплылась, фигуры почти лишились очертаний, стали тeмными пятнами. Лишь дыхание парня, тяжелое, со всхлипами, ещe казалось реальным в этом зыбком мире сновидения.
– Кто знал о том, что ты прячешься в лесу?
– Никто… не знал… пожалуйста… не надо…
– Кто приносил тебе еду?
– Никто… умоляю…
Огромная чeрная фигура надвинулась. Раздался крик. Нутро фургона потемнело, Авила зависла во мраке, и, как ни напрягала взгляд, ничего не могла разглядеть. Хотя вряд ли она хотела бы видеть это.
Нечеловеческий страх сдавил грудь.
Она ощутила чужое присутствие. Нечто притаилось в темноте, там был кто-то кроме призраков мерзкого церковника и давно мeртвого парня. Куда более материальный, как будто почти живой.
Свет внутри болезненно пульсировал, но не мог разогнать чернильную темноту вокруг.
– Кто это был? – прогремел будто со всех сторон голос инквизитора. – Говори, кто это был!
Сжавшись, Авила ждала очередного крика, и глухая тишина давила на уши. Мир сна стал проясняться. Тусклый свет обрисовал очертания дощатых стенок фургона, лeг на причудливые узоры печатей, вырезанных на настиле. И вновь из небытия вернулись две фигуры. Парень дрожал и всхлипывал. Сидящий над ним инквизитор макал пальцы во флакон и выводил на груди пленника какие-то знаки.
Послышался тяжeлый вздох.
– Твоe время на исходе. Я хочу помочь, да не могу. Если не заговоришь – умрeшь. Кто ходил к тебе в лес? Это была девушка?
Ответа не последовало.
– Два десятка девиц в услужении, все, как на подбор. Здешний милорд явно охоч до юных деревенских простушек. И любая могла видеть у него такой простой с виду, но такой интересный по сути перстень…
“Ну, допустим, не любая!” – усмехнулся чей-то голосок.
Авила встрепенулась.
Точно ведь, девица! Та, что была в крестьянском платье, и пряталась в тенях. Тварь, которая явно получала удовольствие от этого омерзительного действа.
Она вгляделась в фигуру инквизитора, стараясь различить за ней что-то чужеродное. А тот продолжал:
– Вы стали любовниками, не так ли? Да, наверняка она подпустила тебя к телу, так привязка крепче…
Послышался довольный смешок, звонкий, девичий.
Парень не слушал, он дeргался в цепях. – Ты молчишь, чтобы еe защитить. А она тебя предала и обрекла на смерть.
– Это неправда! – выкрикнул парень и тут же прикусил язык.
Инквизитор покачал головой. Склонился, мазнул испачканными пальцами по лбу пленника, оставляя две тeмные черты.
В сумраке зажглась рыжая искра. Еще одна… Еще. Печати вокруг пленника тлели, наливались алым светом. Первый маленький огонек пополз по доскам, зажигая жуткий узор. Вспыхнул следующий, и следующий. Огоньки сливались в голодное алое пламя.
– Отец! – вскрикнул второй инквизитор, отшатнувшись к стенке.
– Никиас, очнись!
– Отец, это пагуба! – скулил тот.
– Пошeл прочь!
На несколько мгновений вспыхнул дневной свет – отворилась дверца, в которую нырнула тень инквизитора Никиаса, и растаяла без следа.
Второй, в капюшоне, склонился над пленником.
– Прости, парень, но твоe время вышло, – сказал он, и голос его был на удивление спокоен. – Я буду молиться за твою душу.
Он вскинул руки, и свечи, выстроенные кругом, вспыхнули ослепительным огнeм. Парень отчаянно закричал.
Авила в ужасе смотрела, как огонь разгорается на его теле. Начерченные инквизитором знаки занимались пламенем…
Её трясло, Авила металась, но ничего не могла сделать с тем, что видела. Очертания тесного фургона лишь ломались, смазывались от ее усилий.
Дыма не было, только священный огонь. Он пополз по коже парня, и тот быстро превратился в живой, орущий от боли факел, над которым простирал руки жуткий человек со скрытым под капюшоном лицом. Он читал молитву, громко, нараспев, но нельзя было разобрать ни слова. Огонь ярко сиял на железной пряжке с выгравированной на ней буквой “Б” в старинном начертании…
За треском пламени послышался звонкий смех.
Авила увидела, как тень за спиной инквизитора обретает уже знакомую форму, и без раздумий ринулась вперeд. Свет в груди вспыхнул почти ослепительно, и жуткая сцена расправы замерла.
Размахнувшись, Авила полоснула светом по зловещей тени в чeрных инквизиторских одеждах, и та развеялась. Осталась лишь скорчившаяся хрупкая фигурка, жадно тянущая руки к распростeртому телу парня.
– Ах, ты!.. – взвизгнула она. – Опять ты!
Вскинула голову, злобно ощерилась.
– Он мой! Мой, ты, дрянь! – девичье личико исказилось, поплыло, обращаясь маской звериного гнева: – Моя добыча! Пошла вон! – завизжала тварь нечеловеческим голосом.
Она была ужасна именно тем, как быстро и разительно менялось обычное, живое и миловидное лицо, как бугрилась кожа, загорались глаза, и раззевалась омерзительная пасть, полная кривых чeрных зубов.
Мерзкая тварь вцепилась в парня, тонкая рука с длинными тeмными когтями погрузилась прямо в его грудь, и мир вокруг содрогнулся от боли.
Авила буквально ощутила, как нечто чeрное сжало еe сердце, и разум заволокло глухой, безысходной тоской и отчаянием, которые словно вытягивали из неe жизнь.
Белый свет вспыхнул, развеивая наваждение. Погасли страшные печати, стeрлись очертания инквизиторского фургона, бездыханное тело парня провалилось в свет, как в водную гладь, и растаяло там без следа.
Девица взвизгнула и попыталась нырнуть следом, но белое колыхающееся сияние лишь хлестнуло жуткую тварь, отбросило, и та сжалась в комок, заскулила.
– Он мне поклялся! Он обещал быть со мной всегда! Ты не можешь нам мешать, дрянь!
Авила с отвращением глядела на это странное и нелепое существо, оно бесилось и брызгало чeрной слюной, и тужилось выглядеть злой и опасной… но выглядела почему-то забавно и жалко.
– Ты кто такая, девка?
Та ухмыльнулась.
– Не скажу!
Что ж, это логично. Чтобы изгнать мерзость, нужно знать еe имя. Никакая тварь не представится по своей воле.
– Что тебе от меня нужно?
И снова весeлый оскал.
– Какое самомнение! Не нужна ты мне, дрянь! Пошла прочь!
Авила ощутила толчок, но он не смог ее даже пошатнуть, не то, что с места сдвинуть.
– Что тебе нужно? – спросила она, чувствуя, что начинает терять терпение. – Чего ты ко мне привязалась?
– Это ты привязалась! – взвизгнула девка. – Убирайся! Мой он, мой и только мой!
– Тот рыжий парень?
– Мой!..
Усталость навалилась на плечи тяжким грузом. Этот разговор не имел смысла.
– Он умер, – сказала Авила. – Очень давно.
Раздался скрипучий смех. Лицо твари лишилось человеческих черт, кожа слезла, обнажая чeрное мясо. Если сама девица и была когда-то живой, в посмертии Мать не пощадила еe.
– Пока больно, жив! – заявило это существо. – Моя добыча! Он мне поклялся! Пошла вон, упырица! Дрянь! Падаль!
Авила сосредоточилась, призвала внутренний свет…
Девица взвыла. Еe тощая фигурка сжалась, скукожилась, превратившись в ком гадостных лохмотьев, оттолкнулась и взлетела. Чeрный шар едва не ударил Авилу, она успела отпрянуть, когда опомнилась, твари и след простыл… Она была одна среди покачивающихся волн белого сияния. А потом свет вспыхнул, и не осталось ничего.
Глава 39.1. Дорожная
В этот раз возвращение из сна было куда легче, но всe равно в груди занозой засело ощущение безысходного ужаса.
“Я жива”, – сказала она себе, но верилось поначалу едва ли. Это что же, теперь и поспать как следует не выйдет?.. Скорее бы вернуться… Уже и предстоящий разговор с матерью не казался чем-то ужасным. По крайней мере, она его точно переживeт. А эти проклятые сны…
Назойливый скрип ввинчивался в уши, и голова раскалывалась от боли. Авила поморщилась, стараясь устроиться поудобнее, но тут же распахнула глаза и выпрямилась. Груда подушек посыпалась из-под спины, плащ, которым она была укрыта, съехал вниз.
Повозка гремела и качалась на ухабах дороги. Сквозь окошко, прикрытое занавеской, проникало немного света, в котором можно было различить нутро дорожной кареты. Стены и скамьи были обиты узорной тканью, каждый цветочек, каждая веточка которой болезненно впечатались Авиле в память еще на пути из столицы. Она ненавидела эту дребезжащую, богато отделанную скотовозку всей душой. И всей отбитой спиной и задницей тоже. Благо, сейчас дорога была на удивление ровной.
Авила потянулась отодвинуть занавеску. Снаружи мелькали ветви деревьев. Небо было ясным, но день явно клонился к вечеру.
– Не беспокойтесь, госпожа! – засуетилась в тесноте и полумраке служанка, подхватив плащ и пытаясь упихать проклятые подушки как было.
Авила выругалась, сбросила с себя плащ и отпихнула приставучую девку.
Вновь посмотрела на мужчину рядом. Это на его плечо она навалилась во сне, поцарапав щеку о грубую ткань рубахи, а он и не возражал, потому что ещe крепко спал, запрокинув голову на спинку скамьи. На бледном лице застыло угрюмое выражение, между сдвинутыми бровями пролегла морщинка, и в тусклом свете, сочащемся из-под занавески, тени состарили его словно на десяток лет.
– Орвин, – позвала Авила.
Он нахмурился сильнее, только не проснулся.
Поджав губы, она поeрзала среди подушек, будто бы невзначай задев локтем его локоть. Мужчина вздрогнул. Сжал кулаки, звякнув цепью. Авила поморщилась – она пыталась сказать Гримвальду, что это лишнее, но слушать он еe не стал. Колдун лишь сказал, что-то вроде “псу следует всегда напоминать его место”, и разговор был окончен, даже толком не начавшись. Пленник на удивление спокойно перенeс неприятную сцену, когда стражники надевали на него оковы. Сцепили запястья спереди и пристегнули к цепи, обeрнутой вокруг пояса. Шевелить руками он мог, но не слишком рьяно, и это явно не добавило ему доброго расположения духа. Впрочем, и огрызаться, как раньше, он уже не спешил, и Авила с усмешкой подумала, что это была удивительно действенная стратегия общения – сначала доставить побольше проблем своим дурным характером, чтобы потом и суровое неуютное молчание воспринималось, как величайшая милость самой Богини.
“Псина пытается приучить к своей скотской натуре. Смотри, не поставишь на место, и станет помыкать тобой, будто это ты его вещь”, – шепнул внутренний голос. Настроение испортилось.
Мужчина поднял голову и посмотрел на неe всe тем же, ничего не выражающим взглядом.
– Как ты? – поинтересовалась она резче, чем собиралась.
– Восхитительно, – ответил он хрипло, будто ворона каркнула. – Как никогда. Прекрасно. Госпожа.
И закашлялся, нелепо дeрнув руками.
Авила лишь усмехнулась – никакого приличествующего почтения. Хотя, стоило ли ожидать иного. Развалившись, она перекинула ногу через его колено. Он покосился недобро, но промолчал.
– Я рада, что тебе лучше. Хочешь пить?
– Нет.
Голос звучал напряжeнно.
– Значит, в этот раз нам ничто не помешает, не так ли?
Она подвинулась ближе, развернулась, пристроив и вторую ногу рядом с первой. Задумчиво покачала ступнями в воздухе, примеряясь, как бы половчее пересесть ему на колено задом.
Покосилась на служанку. В руках девка сжимала плащ. Посеревшее от времени и пыли полотно, тускло поблeскивающая пряжка… Не вышло отвлечься. Игривое настроение развеялось без следа.
– Мне нужно задать тебе вопрос, Орвин. Ответ должен быть честным.
– Я тебе не лгал ни разу, – наконец сказал мужчина.
– Тем лучше, – не смутилась Авила и протянула руку, указывая на испуганно сжавшуюся служанку. – Скажи-ка, чей это плащ?
Очередной суровый взгляд исподлобья. На неe, на предмет беседы, снова на неe. Выглядело забавно.
– Мне следует ответить, что теперь он твой… госпожа? У невольников ведь не бывает своих вещей?
Авила натянуто улыбнулась.
– Мне нравится ход твоих мыслей. Но вопрос был не в этом. Кто владелец сей вещи? Только ты? Что в таком случае означает буква “Б” на пряжке? “Блудник”, “бестолочь”, “баран упрямый’?
Повисло недолгое молчание.
– Зачем тебе это знать?
Вроде и не случилось ничего, просто беседа, а Авила уже почувствовала подступающую злость. Уже знакомую, почти родную.
