Снова темнота беспомощность, боль в вывернутых суставах. Крики, угрозы порезать его на кусочки и скормить собакам, удары в грудь и живот, от которых хрустят кости, а нутро выворачивается наружу… Снова надвигающийся на него тeмный силуэт в капюшоне, с бляхой жуткого Ордена на поясе… Заливистый смех Кэри. Уколы иглы – бессмысленный поиск метки, которой у него никогда не было… Громом отдающиеся в ушах голоса, немыслимые обвинения…
– Глупый ублюдок, ты даже лгать толком не умеешь. Бесполезная тварь… Всех подвeл, даже твои мамаша и папаша сдохли из-за тебя!
И самое страшное в том, что это правда.
– Всех разочаровал, все надежды разрушил. И сам сгинул, как недоумок! Гореть тебе в Бездне вечно, а уж я там о тебе позабочусь!
Как она заботилась все эти годы.
Вспыхнул свет, рассеивая мрачные тени, и его потащило куда-то прочь.
Орвин повис в сияющей пустоте. Прислушался к ощущениям – не было ничего, ни внутри, ни снаружи. Исчезли страхи, сомнения, гнетущие воспоминания, ужас перед будущим, мысли о настоящем… Даже долгими истовыми молитвами он так и не сумел ни разу достичь хоть призрачного подобия этого изумительного состояния покоя, и вот, оно пришло к нему само. Ни прошлого, ни будущего, лишь пустота да белый свет. И это оказалось так хорошо, так приятно…
Что-то было не так.
Но думать об этом выше его сил.
Где-то бесконечно далеко раздался шорох. Сначала едва слышный, но он быстро приближался, и вскоре стал походить на шелест огромных крыльев.
Нечто вырвалось из белого сияния, как из клубов тумана.
Орвин не мог испугаться. Чувств у него не осталось.
Существо было огромно. Оно походило на языки огня, чьей-то волей обретшие очертания бесчисленных крыльев, и крылья эти ритмично взмахивали, от них волнами исходило душное марево, обжигая кожу, а глаза болели от ослепительного света, но отвести взгляд Орвин не мог. И не хотел. Он видел раньше этих дивных существ на фресках, в священных книгах, во снах… но то были другие сны, этот был слишком… реальным?..
– Свет Пламени… – с трудом прошептал он.
Жар хлестнул его, выбивая воздух из груди. Крылья дрогнули и распахнулись, открывая то, что было ликом Посланника. Множество чeрных глаз, сияющие углями зрачки хаотично двигались, будто существо искало что-то взглядом.
– Озари мрак… очисти мою душу…
Орвин раскинул руки.
Один глаз Посланника замер, взгляд вонзился в него, как раскалeнное железо. Следом ещe один, и ещe… Остался лишь жар и ослепительный свет. Шорох крыльев сделался оглушительным. А потом…
Это был голос, но воспринять его человеческий слух оказался не способен. Он обрушился, как страшный удар, и наступила звенящая тишина. В этом безмолвии Орвин увидел, как распахнутые крылья пришли в движение и размахнулись во всю ширь.
Взмах…
Поток горячего воздуха хлестнул Орвина. От удара его завертело, как пушинку, и он полетел сквозь белесый туман. Куда-то вниз, всe набирая скорость для неминуемого удара.
Орвин врезался во что-то спиной, и наступила блаженная темнота. И прохлада. Судя по ощущениям, он лежал в постели. Чьи-то заботливые руки подложили под голову подушку, коснулись лба. Он почувствовал это, но не смог открыть глаза, и просто провалился в глубокий сон.
Проснуться оказалось тяжело. Мысли в голове ворочались с трудом, налившиеся тяжестью веки не поднимались. Знобило, застывшие мышцы не желали двигаться, всe тело ныло и болело на разные тона. Хуже всего ощущалась ослепительно жгучая боль в бедре, за ней следовала тупая – в плечах и запястьях, в груди, и выкручивающая – где-то в потрохах… В виске стучало, за глазницами что-то ворочалось, будто намеревалось выдавить глаза. Горло словно пережали чьи-то ледяные пальцы. Весь этот оркестр разнообразных страданий был ему знаком, но только не полным составом. Обычно, в дурные дни, после особенно жестоких стычек со всякой нечистью, если не повезло получить серьeзный отпор, если зацепили или намяли бока, то болело одно, другое, третье… Но никак не всe вместе, словно его пинком с горы спустили, а потом прогнали сверху стадо коров.
Впрочем, лежать было мягко и удобно. Где это – уже в лазарете?
Ох, милость Пламенеющего…
Что же случилось?.. Кажется, он столкнулся с мороками, сумел разделать одного, а потом… Если его так потрепал морок, то перед братией стыда не оберeшься… Стоит надеяться, что Янви и Джоул в порядке?.. А девица-ведьма?! В браслетах, сковавших колдовской дар, да ещё и без оружия… Кошмар, и всё из-за него!
Да как же так вышло!..
Орвин двинулся, но не сумел переложить закинутые за голову руки. Над самым ухом тихо звякнуло. Такой до боли знакомый звук…
Остальные воспоминания посыпались, словно камнепад на и без того больную голову. Ложе враз перестало казаться уютным. Он бездумно рванулся, но цепи удержали на месте.
“Нет. Нет! Нет…”
Резко выдохнул сквозь сжатые зубы. Сердце колотилось где-то в глотке.
“Свет Пламени, помилуй меня! Пламенеющий, не оставь, пошли мне терпения пройти все испытания, дай сил выдержать смертные муки, как сам ты когда-то…”
Не удержавшись, он дeрнулся вновь – бесполезно, лишь всe тело отозвалось усиливающейся болью.
– Орвин, – шепнули рядом. – Не надо, опять поранишься.
Ведьма!
По хребту пробежала волна ледяного холода. Он обернулся на голос.
Лунный свет лежал на растрeпанных волосах девицы и худеньком плече, едва прикрытом съехавшей рубахой, но лицо оставалось в тени.
Покои вокруг были всё те же, что и днём. Оружие на стенах терялось в темноте, но он ещё помнил, как мельком видел его в солнечном свете, приметы отчётливо врезались в память. Фаррадийские, бадорские, красальские клинки – со всех земель, что оставила Беорегардийская империя после великого Раскола. Со всех земель, кроме Ривалона. То, что висело теперь на стенах, было получено в боях с теми, кого ривалонцы прежде звали побратимами. Искажённые черепа над камином лишь дополняли эту мрачную картину – от костей до сих пор тянулся уже почти истаявший шлейф прижизненных страданий.
Комната страшных ведьминских трофеев.
И сам он теперь трофей…
Орвин принялся ощупывать железные браслеты на руках. Но те охватывали забинтованные запястья слишком плотно.
– Как ты себя чувствуешь?
Как баран на бойне.
И опять это несоответствие нежного, сострадательного тона с тем, что происходит на самом деле.
Не горячиться, вести себя разумно и подумать…
Орвин зарычал, единственным возможным способом выплeскивая бессильную ярость, задeргался вновь. Ведьма навалилась на него, прижимая к постели.
– Хватит! А ну прекрати!
Слушаться еe он не собирался, но силы быстро иссякли, а боль разгорелась с новой силой. Орвин замер, пытаясь отдышаться.
Девка поeрзала, опускаясь ниже, чтобы оказаться лицом к лицу. От неe исходил лeгкий запах лаванды и тeплой кожи. Тонкие пальцы болезненно впивались в предплечья. Ощущение близости было чересчур навязчиво. Слишком тесно она прижалась к нему.
– Ты прикован надeжно. Нам нужно поговорить. Просто поговорить, понимаешь?
Ясно ведь, для какого разговора “собеседника” нужно зафиксировать покрепче. Да и слишком свежи воспоминания о разговоре, что он пережил минувшей ночью. Странно, на него извели цикл ошейника Морайны, что способен превратить человека в беспомощную парализованную чурку, и в итоге всё равно сковали по рукам и ногам. Того самого ошейника, который вообще способен… Нет, не думать сейчас об этом, и так дурно. А что, если белая ведьма просто не в силах применить алый артефакт в полной мере, потому развлекается как выйдет?.. Догадка вроде дельная, но ему сейчас ничем не подсобит.
Интересно, наверное, завести себе послушника Ордена в качестве цепной зверушки: всe понимает, а сделать ничего не может… только потешно гавкает, пока разрешают.
Девица слезла с постели и пошла зажигать свечи. Она с интересом понаблюдала, как Орвин изучает оковы – конечно, их не снять каким-нибудь хитрым приёмом, а цепь оказалась слишком толстой, чтобы надеяться разорвать еe, – потом принесла воды и заставила его выпить. Была мысль сопротивляться, но он быстро еe отбросил. Остатки сил ещe пригодятся.
– Я приказала лекарю оставить зелье, облегчающее боль. Тебе это сейчас пригодится, – сказала ведьма.
Орвин отвернулся, прежде чем она успела поднести пузырёк из темного стекла к его губам. Он уловил запах, но не смог понять, то ли это варево, коим его потчевали прежде. В голове пульсировала боль, не давая сосредоточиться. И мерзее всего были эти вновь прорезавшиеся нотки заботы в голосе девицы. Будто всё то, что сейчас творится – ради его же блага. Прикрываясь таким тоном, можно опоить чем угодно. Не в интересах белой ведьмы избавлять пленника от лишних мучений какими-то зельями. У неe есть иной способ, куда более надёжный, если только пожелает. Так к чему притворяться?..
Попробовать то, что в него так настойчиво хотят влить, не хотелось совершенно.
Девица стала высказывать негодование от того, что он не слушается, и Орвин решился задать вопрос – почему же она не воспользуется ошейником? Честного ответа ждать и не следовало, но он рассчитывал понять хоть что-то по вранью. Она лишь сказала, что надо было быть послушным и не убивать того ублюдка, что пытал его в подземелье. Звучало забавно. От пленника впрямь ждали, что он станет спокойно принимать всe, что с ним пожелают сделать?
И еще должен быть благодарен, небось, должен за то, что при этом проявляют “заботу”…
Дальше было уже не важно, и никакого смысла не осталось в том, чтобы притворяться. Мир покачивался на волнах нарастающей боли, и Орвин ощущал себя жалкой щепкой, оставшейся от кораблекрушения – он уплывал куда-то, не имея возможности выбрать направление, найти где-то сушу и прибиться к хоть какому-то берегу или просто кануть в глубину и исчезнуть навсегда.
Казалось, хуже уже быть не может, но Орвин в итоге понял, что хуже может быть всегда.
– Могу я узнать, кто же ты на самом деле?
Ему нужно было просто подтвердить, что девица – избалованная дворянская дочь, из какого-нибудь высокого рода. Это и так ясно, Гримвальд слишком высоко себя ценит, он чересчур талантлив, чтобы пойти в услужение к какой-нибудь заурядной ведьме.
Она опять попыталась его заболтать, пришлось настойчиво переспросить, хоть говорить стало совсем тяжко – горло драло нещадно.
И потом, будто очередной камень на голову:
– Великая Аэри, Алая Река, – представила девица свою мать. – Ныне – наместница провинции Ормар, в землях которой мы теперь и находимся. Я еe третья дочь.
Показалось на мгновение, что он оглох – в ушах воцарилась звенящая тишина. Перед глазами странно закружилось…
– Больно? – встревожилась девица. – Слушай, не упрямься, это зелье…
Опять про зелье. Если оно и правда снимет боль, зачем ей это нужно? Думать об этом не хотелось, ответ очевиден. Слишком красноречивый, липкий взгляд. Слишком уязвимое положение, и крайне удобная поза, в которой его приковали. И кровать довольно удобная, если не брать во внимание, что на ней будет происходить. Очевидно, начнeт девица не с боли, боль будет на закуску.
Ведьма насмехалась над ним, над его попытками угрожать, и это было даже справедливо – слишком глупо всё это вышло. К этому его “терпеть и убивать” еще бы прилагалось “головой думать”...
Она обхватила ладонями его лицо, заставила повернуть голову.
– Не хочу, чтобы мы были врагами, – всe трепалась она. – Ты нравишься мне. Я не буду причинять тебе вред, просто не смогу. И никому другому этого больше не позволю. Если не хочешь клятв – просто обещаю. Я сдержу слово.
А ведь такое лицо сочувственное, что так и хочется поверить…
Сколько стоит ведьмино слово, он уже знал из старого опыта. Сколько стоит ведьмино слово, данное бесправному пленнику, псу с грязной кровью - подсчитать несложно, этому и головная боль не помеха.
– К чему упрямиться? Ты и так принадлежишь теперь мне. И в Фаррадию никогда не вернeшься. Нужно жить дальше. Ты молодой, красивый, сильный мужчина.
“И главное – выносливый. Издеваться можно долго”, – мысленно закончил он.
Кончики пальцев нежно прошлись по лицу. Терпеть это было невозможно. Не выдержав, Орвин оскалился.
“Хватит прикидываться”, – хотел сказать он, но вслух произнeс:
– А если откажусь? К жертвеннику отправишь пораньше?
Девица не разозлилась, а лишь раззадорилась. В глазах вспыхнули алые огоньки. Интересная реакция на упоминание человеческих жертвоприношений…
– Нет, не откажешься.
Лицо ведьмы как-то слишком быстро оказалось рядом, глаза казались тeмными омутами. Когда еe губы прижались к его губам, стало не до размышлений.
Он сжал зубы, задёргался, натягивая цепи – больше ничего не оставалось, хоть тело отозвалось оглушающей болью на эти судорожные движения. На лице девки читался весёлый азарт, с каким обычно глазеют на что-то совершенно не моральное, но ужасно увлекательное – кровавую драку в кабаке, травлю собаками, особо зрелищное действо на эшафоте… Скалясь в улыбке, ведьма навалилась, пытаясь взобраться, оседлать его бёдра. И сбросить её Орвин не смог бы при всём желании.
Впрочем, если трепыхаться, то и зайти дальше у девки вряд ли получится. Боль стучала в висках, вонзалась в мышцы и кости, как раскалeнные гвозди. Уже даже нельзя было понять, что именно настолько болит. И если ведьме нужно, чтобы он стал готов к тому, что случится – еe ждeт огромное разочарование. Хоть на время, пока не вспомнит про кое-какие полезные свойства ошейника.
Девица смежила веки, явно стараясь сконцентрироваться на невидимом поводке. Открыла глаза, встретилась с ним взглядом… улыбка померкла, брови поднялись, придав лицу странное, растерянное выражение.
А потом ведьма убрала руки и отодвинулась. Красные искры в зрачках вспыхнули зловеще, но тут же угасли.
Она задумчиво нахмурилась, глядя на него. Орвин понял, что настроение изменилось, но не мог сообразить, в какую сторону, и что она может вытворить теперь.
– У тебя никогда раньше не было женщины?
От неожиданности он зло усмехнулся.
– Как-то раз одна задала мне такой же вопрос, когда лезла в штаны.
На мгновение сквозь марево боли, всe плотнее обволакивающее разум, яркой вспышкой пробилось воспоминание. Солнечный свет, искрящийся в молодой листве над головой, нежные девичьи губы… И это пьянящее чувство, будто весь мир замер…
Он моргнул, и наваждение развеялось. осталась совсем иная девица, глядящая на него с удивлением. Орвин ухмыльнулся.
– Спросишь, что с ней в итоге стало?
Ведьма скорчила надменную гримасу.
– Нет, не спрошу! – заявила она.
Орвин не расстроился. А вот то, что она вывалила на него следом… От ривалонки ничего иного ждать и не стоило. Какая вера, такие и “священные таинства”... Но он расстроился. И разозлился. И ответил.
Не удивился, увидев летящий в лицо кулак.
Вот, сейчас…
Ведьма стукнула кулаком в подушку у его головы, удар отозвался болью в виске, и только. Ничего больше не последовало. Девка пыхтела от ярости – но выглядела почему-то не угрожающе, а смехотворно. И это – дочь палачки Аэри? Алой Реки, любимицы Богини? Вот эта девчонка?.. Она медленно и глубоко вдохнула, явно стараясь себя успокоить и сделала весьма очевидный вывод:
– Ты ведь намеренно всe время стараешься меня разозлить! Задеваешь то так, то этак… Зачем, Орвин? Нравится, когда тебе делают больно?..
– Глупый ублюдок, ты даже лгать толком не умеешь. Бесполезная тварь… Всех подвeл, даже твои мамаша и папаша сдохли из-за тебя!
И самое страшное в том, что это правда.
– Всех разочаровал, все надежды разрушил. И сам сгинул, как недоумок! Гореть тебе в Бездне вечно, а уж я там о тебе позабочусь!
Как она заботилась все эти годы.
Вспыхнул свет, рассеивая мрачные тени, и его потащило куда-то прочь.
Орвин повис в сияющей пустоте. Прислушался к ощущениям – не было ничего, ни внутри, ни снаружи. Исчезли страхи, сомнения, гнетущие воспоминания, ужас перед будущим, мысли о настоящем… Даже долгими истовыми молитвами он так и не сумел ни разу достичь хоть призрачного подобия этого изумительного состояния покоя, и вот, оно пришло к нему само. Ни прошлого, ни будущего, лишь пустота да белый свет. И это оказалось так хорошо, так приятно…
Что-то было не так.
Но думать об этом выше его сил.
Где-то бесконечно далеко раздался шорох. Сначала едва слышный, но он быстро приближался, и вскоре стал походить на шелест огромных крыльев.
Нечто вырвалось из белого сияния, как из клубов тумана.
Орвин не мог испугаться. Чувств у него не осталось.
Существо было огромно. Оно походило на языки огня, чьей-то волей обретшие очертания бесчисленных крыльев, и крылья эти ритмично взмахивали, от них волнами исходило душное марево, обжигая кожу, а глаза болели от ослепительного света, но отвести взгляд Орвин не мог. И не хотел. Он видел раньше этих дивных существ на фресках, в священных книгах, во снах… но то были другие сны, этот был слишком… реальным?..
– Свет Пламени… – с трудом прошептал он.
Жар хлестнул его, выбивая воздух из груди. Крылья дрогнули и распахнулись, открывая то, что было ликом Посланника. Множество чeрных глаз, сияющие углями зрачки хаотично двигались, будто существо искало что-то взглядом.
– Озари мрак… очисти мою душу…
Орвин раскинул руки.
Один глаз Посланника замер, взгляд вонзился в него, как раскалeнное железо. Следом ещe один, и ещe… Остался лишь жар и ослепительный свет. Шорох крыльев сделался оглушительным. А потом…
Это был голос, но воспринять его человеческий слух оказался не способен. Он обрушился, как страшный удар, и наступила звенящая тишина. В этом безмолвии Орвин увидел, как распахнутые крылья пришли в движение и размахнулись во всю ширь.
Взмах…
Поток горячего воздуха хлестнул Орвина. От удара его завертело, как пушинку, и он полетел сквозь белесый туман. Куда-то вниз, всe набирая скорость для неминуемого удара.
Орвин врезался во что-то спиной, и наступила блаженная темнота. И прохлада. Судя по ощущениям, он лежал в постели. Чьи-то заботливые руки подложили под голову подушку, коснулись лба. Он почувствовал это, но не смог открыть глаза, и просто провалился в глубокий сон.
Глава 47. Ожидание худшего
Проснуться оказалось тяжело. Мысли в голове ворочались с трудом, налившиеся тяжестью веки не поднимались. Знобило, застывшие мышцы не желали двигаться, всe тело ныло и болело на разные тона. Хуже всего ощущалась ослепительно жгучая боль в бедре, за ней следовала тупая – в плечах и запястьях, в груди, и выкручивающая – где-то в потрохах… В виске стучало, за глазницами что-то ворочалось, будто намеревалось выдавить глаза. Горло словно пережали чьи-то ледяные пальцы. Весь этот оркестр разнообразных страданий был ему знаком, но только не полным составом. Обычно, в дурные дни, после особенно жестоких стычек со всякой нечистью, если не повезло получить серьeзный отпор, если зацепили или намяли бока, то болело одно, другое, третье… Но никак не всe вместе, словно его пинком с горы спустили, а потом прогнали сверху стадо коров.
Впрочем, лежать было мягко и удобно. Где это – уже в лазарете?
Ох, милость Пламенеющего…
Что же случилось?.. Кажется, он столкнулся с мороками, сумел разделать одного, а потом… Если его так потрепал морок, то перед братией стыда не оберeшься… Стоит надеяться, что Янви и Джоул в порядке?.. А девица-ведьма?! В браслетах, сковавших колдовской дар, да ещё и без оружия… Кошмар, и всё из-за него!
Да как же так вышло!..
Орвин двинулся, но не сумел переложить закинутые за голову руки. Над самым ухом тихо звякнуло. Такой до боли знакомый звук…
Остальные воспоминания посыпались, словно камнепад на и без того больную голову. Ложе враз перестало казаться уютным. Он бездумно рванулся, но цепи удержали на месте.
“Нет. Нет! Нет…”
Резко выдохнул сквозь сжатые зубы. Сердце колотилось где-то в глотке.
“Свет Пламени, помилуй меня! Пламенеющий, не оставь, пошли мне терпения пройти все испытания, дай сил выдержать смертные муки, как сам ты когда-то…”
Не удержавшись, он дeрнулся вновь – бесполезно, лишь всe тело отозвалось усиливающейся болью.
– Орвин, – шепнули рядом. – Не надо, опять поранишься.
Ведьма!
По хребту пробежала волна ледяного холода. Он обернулся на голос.
Лунный свет лежал на растрeпанных волосах девицы и худеньком плече, едва прикрытом съехавшей рубахой, но лицо оставалось в тени.
Покои вокруг были всё те же, что и днём. Оружие на стенах терялось в темноте, но он ещё помнил, как мельком видел его в солнечном свете, приметы отчётливо врезались в память. Фаррадийские, бадорские, красальские клинки – со всех земель, что оставила Беорегардийская империя после великого Раскола. Со всех земель, кроме Ривалона. То, что висело теперь на стенах, было получено в боях с теми, кого ривалонцы прежде звали побратимами. Искажённые черепа над камином лишь дополняли эту мрачную картину – от костей до сих пор тянулся уже почти истаявший шлейф прижизненных страданий.
Комната страшных ведьминских трофеев.
И сам он теперь трофей…
Орвин принялся ощупывать железные браслеты на руках. Но те охватывали забинтованные запястья слишком плотно.
– Как ты себя чувствуешь?
Как баран на бойне.
И опять это несоответствие нежного, сострадательного тона с тем, что происходит на самом деле.
Не горячиться, вести себя разумно и подумать…
Орвин зарычал, единственным возможным способом выплeскивая бессильную ярость, задeргался вновь. Ведьма навалилась на него, прижимая к постели.
– Хватит! А ну прекрати!
Слушаться еe он не собирался, но силы быстро иссякли, а боль разгорелась с новой силой. Орвин замер, пытаясь отдышаться.
Девка поeрзала, опускаясь ниже, чтобы оказаться лицом к лицу. От неe исходил лeгкий запах лаванды и тeплой кожи. Тонкие пальцы болезненно впивались в предплечья. Ощущение близости было чересчур навязчиво. Слишком тесно она прижалась к нему.
– Ты прикован надeжно. Нам нужно поговорить. Просто поговорить, понимаешь?
Ясно ведь, для какого разговора “собеседника” нужно зафиксировать покрепче. Да и слишком свежи воспоминания о разговоре, что он пережил минувшей ночью. Странно, на него извели цикл ошейника Морайны, что способен превратить человека в беспомощную парализованную чурку, и в итоге всё равно сковали по рукам и ногам. Того самого ошейника, который вообще способен… Нет, не думать сейчас об этом, и так дурно. А что, если белая ведьма просто не в силах применить алый артефакт в полной мере, потому развлекается как выйдет?.. Догадка вроде дельная, но ему сейчас ничем не подсобит.
Интересно, наверное, завести себе послушника Ордена в качестве цепной зверушки: всe понимает, а сделать ничего не может… только потешно гавкает, пока разрешают.
Девица слезла с постели и пошла зажигать свечи. Она с интересом понаблюдала, как Орвин изучает оковы – конечно, их не снять каким-нибудь хитрым приёмом, а цепь оказалась слишком толстой, чтобы надеяться разорвать еe, – потом принесла воды и заставила его выпить. Была мысль сопротивляться, но он быстро еe отбросил. Остатки сил ещe пригодятся.
– Я приказала лекарю оставить зелье, облегчающее боль. Тебе это сейчас пригодится, – сказала ведьма.
Орвин отвернулся, прежде чем она успела поднести пузырёк из темного стекла к его губам. Он уловил запах, но не смог понять, то ли это варево, коим его потчевали прежде. В голове пульсировала боль, не давая сосредоточиться. И мерзее всего были эти вновь прорезавшиеся нотки заботы в голосе девицы. Будто всё то, что сейчас творится – ради его же блага. Прикрываясь таким тоном, можно опоить чем угодно. Не в интересах белой ведьмы избавлять пленника от лишних мучений какими-то зельями. У неe есть иной способ, куда более надёжный, если только пожелает. Так к чему притворяться?..
Попробовать то, что в него так настойчиво хотят влить, не хотелось совершенно.
Девица стала высказывать негодование от того, что он не слушается, и Орвин решился задать вопрос – почему же она не воспользуется ошейником? Честного ответа ждать и не следовало, но он рассчитывал понять хоть что-то по вранью. Она лишь сказала, что надо было быть послушным и не убивать того ублюдка, что пытал его в подземелье. Звучало забавно. От пленника впрямь ждали, что он станет спокойно принимать всe, что с ним пожелают сделать?
И еще должен быть благодарен, небось, должен за то, что при этом проявляют “заботу”…
Дальше было уже не важно, и никакого смысла не осталось в том, чтобы притворяться. Мир покачивался на волнах нарастающей боли, и Орвин ощущал себя жалкой щепкой, оставшейся от кораблекрушения – он уплывал куда-то, не имея возможности выбрать направление, найти где-то сушу и прибиться к хоть какому-то берегу или просто кануть в глубину и исчезнуть навсегда.
Казалось, хуже уже быть не может, но Орвин в итоге понял, что хуже может быть всегда.
– Могу я узнать, кто же ты на самом деле?
Ему нужно было просто подтвердить, что девица – избалованная дворянская дочь, из какого-нибудь высокого рода. Это и так ясно, Гримвальд слишком высоко себя ценит, он чересчур талантлив, чтобы пойти в услужение к какой-нибудь заурядной ведьме.
Она опять попыталась его заболтать, пришлось настойчиво переспросить, хоть говорить стало совсем тяжко – горло драло нещадно.
И потом, будто очередной камень на голову:
– Великая Аэри, Алая Река, – представила девица свою мать. – Ныне – наместница провинции Ормар, в землях которой мы теперь и находимся. Я еe третья дочь.
Показалось на мгновение, что он оглох – в ушах воцарилась звенящая тишина. Перед глазами странно закружилось…
– Больно? – встревожилась девица. – Слушай, не упрямься, это зелье…
Опять про зелье. Если оно и правда снимет боль, зачем ей это нужно? Думать об этом не хотелось, ответ очевиден. Слишком красноречивый, липкий взгляд. Слишком уязвимое положение, и крайне удобная поза, в которой его приковали. И кровать довольно удобная, если не брать во внимание, что на ней будет происходить. Очевидно, начнeт девица не с боли, боль будет на закуску.
Ведьма насмехалась над ним, над его попытками угрожать, и это было даже справедливо – слишком глупо всё это вышло. К этому его “терпеть и убивать” еще бы прилагалось “головой думать”...
Она обхватила ладонями его лицо, заставила повернуть голову.
– Не хочу, чтобы мы были врагами, – всe трепалась она. – Ты нравишься мне. Я не буду причинять тебе вред, просто не смогу. И никому другому этого больше не позволю. Если не хочешь клятв – просто обещаю. Я сдержу слово.
А ведь такое лицо сочувственное, что так и хочется поверить…
Сколько стоит ведьмино слово, он уже знал из старого опыта. Сколько стоит ведьмино слово, данное бесправному пленнику, псу с грязной кровью - подсчитать несложно, этому и головная боль не помеха.
– К чему упрямиться? Ты и так принадлежишь теперь мне. И в Фаррадию никогда не вернeшься. Нужно жить дальше. Ты молодой, красивый, сильный мужчина.
“И главное – выносливый. Издеваться можно долго”, – мысленно закончил он.
Кончики пальцев нежно прошлись по лицу. Терпеть это было невозможно. Не выдержав, Орвин оскалился.
“Хватит прикидываться”, – хотел сказать он, но вслух произнeс:
– А если откажусь? К жертвеннику отправишь пораньше?
Девица не разозлилась, а лишь раззадорилась. В глазах вспыхнули алые огоньки. Интересная реакция на упоминание человеческих жертвоприношений…
– Нет, не откажешься.
Лицо ведьмы как-то слишком быстро оказалось рядом, глаза казались тeмными омутами. Когда еe губы прижались к его губам, стало не до размышлений.
Глава 48.1. Выбор
Он сжал зубы, задёргался, натягивая цепи – больше ничего не оставалось, хоть тело отозвалось оглушающей болью на эти судорожные движения. На лице девки читался весёлый азарт, с каким обычно глазеют на что-то совершенно не моральное, но ужасно увлекательное – кровавую драку в кабаке, травлю собаками, особо зрелищное действо на эшафоте… Скалясь в улыбке, ведьма навалилась, пытаясь взобраться, оседлать его бёдра. И сбросить её Орвин не смог бы при всём желании.
Впрочем, если трепыхаться, то и зайти дальше у девки вряд ли получится. Боль стучала в висках, вонзалась в мышцы и кости, как раскалeнные гвозди. Уже даже нельзя было понять, что именно настолько болит. И если ведьме нужно, чтобы он стал готов к тому, что случится – еe ждeт огромное разочарование. Хоть на время, пока не вспомнит про кое-какие полезные свойства ошейника.
Девица смежила веки, явно стараясь сконцентрироваться на невидимом поводке. Открыла глаза, встретилась с ним взглядом… улыбка померкла, брови поднялись, придав лицу странное, растерянное выражение.
А потом ведьма убрала руки и отодвинулась. Красные искры в зрачках вспыхнули зловеще, но тут же угасли.
Она задумчиво нахмурилась, глядя на него. Орвин понял, что настроение изменилось, но не мог сообразить, в какую сторону, и что она может вытворить теперь.
– У тебя никогда раньше не было женщины?
От неожиданности он зло усмехнулся.
– Как-то раз одна задала мне такой же вопрос, когда лезла в штаны.
На мгновение сквозь марево боли, всe плотнее обволакивающее разум, яркой вспышкой пробилось воспоминание. Солнечный свет, искрящийся в молодой листве над головой, нежные девичьи губы… И это пьянящее чувство, будто весь мир замер…
Он моргнул, и наваждение развеялось. осталась совсем иная девица, глядящая на него с удивлением. Орвин ухмыльнулся.
– Спросишь, что с ней в итоге стало?
Ведьма скорчила надменную гримасу.
– Нет, не спрошу! – заявила она.
Орвин не расстроился. А вот то, что она вывалила на него следом… От ривалонки ничего иного ждать и не стоило. Какая вера, такие и “священные таинства”... Но он расстроился. И разозлился. И ответил.
Не удивился, увидев летящий в лицо кулак.
Вот, сейчас…
Ведьма стукнула кулаком в подушку у его головы, удар отозвался болью в виске, и только. Ничего больше не последовало. Девка пыхтела от ярости – но выглядела почему-то не угрожающе, а смехотворно. И это – дочь палачки Аэри? Алой Реки, любимицы Богини? Вот эта девчонка?.. Она медленно и глубоко вдохнула, явно стараясь себя успокоить и сделала весьма очевидный вывод:
– Ты ведь намеренно всe время стараешься меня разозлить! Задеваешь то так, то этак… Зачем, Орвин? Нравится, когда тебе делают больно?..
