Я успел нырнуть в тень, но лишь чтобы он вдарил по мне с размаху своей рукой, и я снова отлетел, врезавшись в землю. Кости начали жутко болеть, тело всё в ушибах и ссадинах. Бьёт сильно, но не смертельно. И улыбка озарила меня. А тварь рыскала в поисках меня. Похоже, меня она считает слабее. Зря. Там, где он стоял, из земли начали вылезать шипы, и он снова прыгал, уворачиваясь от них. И в этот момент копьё протыкает его в плечо. Он влетает в землю, где его протыкает прямо в живот мой шип. Конец. После такого он не выживет. Я оглянулся посмотреть, где сейчас Филипп. Короткий миг, но его хватило, чтобы зверюга прыгнула в мою сторону, и её лапа вонзилась в мой живот. От ударной волны я отлетел в стоящее рядом дерево. Кровь брызгала на всю одежду. Я судорожно хватался руками, пытаясь остановить брызги. Страх подобрался ко мне. И он предстал в облике кровавого волка, что стоял, взирая на меня страшной мордой. Он ничего не делал, чем пугал до чёртиков, словно ожидая, когда я умру. Но я умру не сегодня. Из моего тела вылетело несколько клинков. Он был так близко, что они бы легко задели его шкуру. Но на моих глазах эта тварь согнулась назад, и клинки лишь попали по паре волосков. А затем, словно лихой акробат, оборотень встал на мост, затем поднял ноги, оставшись стоять на руках, и, опустив ноги, принял сидячее положение, оперевшись на одно колено. Из его руки снова появились длинные когти, что смотрели в сторону моей груди. Но я так много потерял крови, что не мог этого видеть. А затем — огненная вспышка.
Филипп:
Тварь осела возле Исаака. Я не мог позволить ему умереть, твердил я в своей голове. И я вызвал вихрь, огненный вихрь. Вся трава поблизости погорела, но это лучшее, чем мы можем пожертвовать. Я привлёк внимание оборотня, что взирал в страхе на вихрь. То, что нужно. Из своих рук я выпустил огненный залп, и моё тело полетело прямо в оборотня. Скорость этого полёта огромна, настолько, что я использовал эту способность лишь в редких случаях. Оборотню не хватило реакции, и мой огненный кулак вдарил по его морде, и он отлетел, срубив пару деревьев. Я приземлился возле Исаака. Я лишь слегка нагрел руку, но этого хватит, чтобы прижечь рану. Я не видел оборотня, он скрылся из вида, но я напряг все свои мускулы, понимая, что он так не сдастся. И был прав. Оборотень выскочил из-за спины, но я успел среагировать. Развернувшись, я вдарил по его морде огненным кулаком, но недостаточно. Он влетел в меня, повалив на землю, и его кулак огрел меня, да так, что я потерял понимание происходящего, лёжа без сил. Но я услышал его вой. Вой боли, вой страха.
Исаак:
Я не мог позволить умереть Филиппу, даже несмотря на боль. Когда я увидел, что тварь стоит над Филиппом, желая его разорвать, я выпустил из руки теневой крюк на верёвке, что пронзил тварь в грудь. И она взвыла от боли. Напрягая все свои силы, что из-за адреналина были у меня на пределе, я держал тварь на привязи. А затем я начал притягивать его к себе. Оборотень сопротивлялся, цепляясь за землю, но всё было бессмысленно. Он был невероятно быстр, но сил ему не хватало, чтобы уйти от меня. Я понимал, что был сильнее, ведь я уже не человек, я — воин ночи, и ночью мои силы возрастают во много раз. Я тянул оборотня к себе, и именно тогда я услышал — услышал его боль, его страх. И я понял: я могу слышать его так же, как и тогда волков. Я перестал тянуть.
— Кто ты? — брызжа кровью, спросил яростно я.
И в тот же момент тело волка начало уменьшаться в размерах. Его кости вдавливались друг в друга, шерсть вонзалась в тело, обнажая человеческую кожу, голова волка превращалась в человеческую. На месте оборотня теперь лежал маленький парень, настолько худощавый, что через его кожу просвечивались кости. Моя цепь исчезла по моему желанию. Парень осторожно, шатаясь, встал. На его теле не было ни единой раны, что мы наносили ранее: ни кровавых отверстий, ни ожогов. Парень повернулся ко мне лицом и начал медленно идти в мою сторону. И я побоялся — побоялся, что это не конец и что он снова сможет превратиться, и все его раны исчезнут, и вся наша борьба будет бессмысленна. Но нет, так просто я не собирался сдаваться, я буду драться до последнего. И, вторя моему намерению, в моих руках показались два теневых клинка.
— Стой. Я больше не хочу, я устал, — жалобно, высоким голосом прокричал парень. Он поднял руки вверх. — Я сдаюсь, только не убивайте. — Прозвучал голос, который отозвался в моих ушах чем-то знакомым. Откуда я знаю этот голос? И тут он приблизился достаточно, чтобы я смог увидеть его лицо. Вот бывают в жизни такие моменты, когда ты думаешь, что всё происходящее — шутка, и кто-то издевается над тобой.
— Ты! — с невероятным удивлением произнёс я, показывая, насколько шокирован происходящим.
— Простите, но я тоже удивлён, — сказал парень. Парень, которого я видел буквально день назад. Ох, если б я знал тогда, я бы убил его на месте, а не давал ему монеты.
— Ты — скоморох? Что за шутки? — с ненавистью произносил я, не понимая, как юнец, к которому можно испытывать лишь жалость, может быть жестоким убийцей. В этот момент любые мысли о хоть каком-то понимании этого мира навсегда ушли из моей головы. Нет, я совершенно ни черта не понимаю. Я словно ребёнок, которого выбросили в жестокий взрослый мир.
— Максимилиан, — произнёс с какой-то претенциозностью парень.
— Что?
— Я бы хотел, чтобы меня называли по моему имени. В ваших устах название моей профессии звучит слишком оскорбительно. — Стоя совершенно голым, Максимилиан держался абсолютно уверенно, словно всё происходящее для него было абсолютно привычно.
— Да мне плевать, кто ты и как тебя зовут, — кричал я.
— Но минуту назад вы сами спросили, кто я такой, — недоумённо сказал Максимилиан.
— Да потому что я услышал твоё хныканье и хотел посмотреть на убожество, что прячется за грозным видом! — Под конец я даже непривычно для себя плюнул в землю.
— Но я не убожество, — с грустью произнёс Макс, склонив голову.
— А как назвать человека, что притворяется бедным несчастным, а сам по ночам убивает кучи скота и убивает людей? Я думал, ты голодаешь, да ты жрёшь за десятерых! — Под натиском моих слов Макс отступал назад.
— Но я правда голодаю! Когда я — человек, я даже не могу заработать на еду. Всем плевать на меня и на моё искусство, для них я — заморыш, недостойный их внимания. И только в волчьем обличье я могу что-то добыть. Но мой голод сразу увеличивается в десятки раз, и я не могу остановиться. А эти люди, они хотели меня убить, я не мог ничего им сказать, они гнались за мной, наносили раны, и я впадал в ярость, не мог остановиться. Я не хотел их убивать, и вас. Но я не могу, этот зверь, он сильней меня. Но я не могу без него, я просто умру. — Стоя на коленях, последние слова Максимилиан кричал в небо с обилием слёз.
Я смотрел на него — плачущего, голого, дрожащего — и на секунду увидел не монстра. Маленького мальчика, которого избивает дядя на тренировке. Мальчика, который кричит, но никто не слышит. Я знал этого мальчика. Это был я.
— Мне плевать, слышишь, меня не проймёшь слезами. Мог бы устроиться на работу, на стройку, куда угодно, но не красть же чужое.
— Я хил и слаб. Люди плюются, смотря на меня, никто не хотел такого работника. Я пытался заработать единственным, что умею. Я пытался веселить людей, но, смотря на меня, они видят лишь боль. Я — грустный клоун, выживающий лишь за счёт жалости. Я ненавидел себя за это, слышишь? Я понимал, что я слабак. Всю жизнь меня лишь ненавидели, презирали. Я не знал ни одного человека, что был бы добр ко мне. Моя мать выкинула меня, когда я даже не мог выжить. Я выживал на помойке. А когда подрос и осознал свою беспомощность, решил убить себя, вонзить кол в сердце, но не смог. Не потому что побоялся, а потому что он не дал — монстр внутри меня. И тогда я первый раз убил. Убил человека, который хоть и бил меня, насиловал меня, но он и его люди научили меня искусству. Да, ради денег, но мне плевать. Лишь искусство давало хоть какой-то смысл моей жизни. Но моё искусство никому не было нужно. Где бы я ни появлялся, всюду меня изгоняли, били, пытались посадить за решётку. Все видели во мне попрошайку, кто-то говорил, что я вор. И мне приходилось высвобождать монстра. И я убивал. Я жрал их, чтобы не сдохнуть. Да, я убийца, но если бы я не убивал, меня бы не было. Это ты, похоже, жил в хороших условиях, весь намылен, начищен, вон друзья есть, и тебе легко быть хорошим. Был бы я тобой, может, тоже бы считал себя хорошим. Но я — не ты. Вот кто я. Ты же хотел узнать. А теперь прости, я должен убить тебя, ведь иначе не могу. — Всё это парень говорил без слёз, спокойно, тихо склонившись над моим телом. С каждым словом моё тело содрогалось от сказанного, а мои глаза опускались вниз. И я больше не видел монстра. Я видел лишь слабого мальчика, что пытается драться с миром, что ненавидит его. И я впервые увидел родственную душу. Ведь я тоже ощутил, когда мир идёт против тебя. Но если раньше я считал, что мне не повезло в жизни, то теперь я понял, что есть человек, которого жизнь ненавидела всё время. И, в отличие от меня, ему не повезло стать избранным и найти верного друга. И я впервые ощутил странное чувство — сочувствие к незнакомому человеку. И я понял, что я — единственный, кто может помочь парню, вернуть ему веру в доброту, в этот мир. Когда он поднял на меня руку, я тихо взял её и сказал:
— Прости. Прости за этот мир, за меня и за друга. Я теперь понял, кто ты. Ты просто добрый дурак, которому всё это время не везло в жизни.
— Что? Смеёшься? Я — дурак!
— Ну да, ты же скоморох, — улыбнулся я парню.
— Ха-ха, да, я дурак, — со слезами и улыбкой произнёс Максимилиан.
— И я тоже дурак, как и ты, и мне тоже не везло в жизни. Значит, я тоже скоморох.
— Что?
— Всю жизнь все лишь насмехались надо мной, считали, что я слаб, глуп. Собственные родственники. А я назло пытался утвердиться за счёт других, убивал слабых, думая, что так буду сильным. Ведь думал, что дураком быть хреново. Но затем я понял одно: лишь дураки видят этот мир, какой он есть. Из-за своей наивности и глупости мы видим этот мир без предвзятости. Ведь мир дурацкий, как и мы, бессмысленный и тупой. Но разве это значит, что он плохой? Нет, он такой, какой есть. Я люблю его, несмотря на всю его тупость. И если из-за этого меня будут называть дураком, то я буду носить это с гордостью. Да, я скоморох, но в этом моя сила. Ведь, в отличие от других людей, я не буду строить из себя нипонятно что, буду самим собой, со всеми своими слабостями и страхами. Ты со мной, брат? — Под конец я протянул руку плачущему от счастья Максимилиану. И он её взял, и подтянул к себе, и обнял, сказав:
— Да, я с тобой, брат.
Но счастье длилось недолго. Ведь когда Макс обнял меня, я увидел Филиппа и его яростный взгляд.
— Скоморох? Ты совсем спятил, Исаак! Ты должен был стать великим князем, а я — твоим генералом. Мы должны были спасти мир, стать великими героями, что будут восхваляться в легендах. А теперь ты готов брататься с идиотом и сам стать таким! Не позволю! Я выбью из тебя эту глупость, а его убью. — После последних слов всё его тело воспламенилось настолько, что я видел лишь очертания человека, а вокруг его тела возник огромный огненный столп.
Я посмотрел на Филиппа — и заметил то, чего не ожидал. Он слышал крик Макса. Про мать. Про помойку. Я видел это по его глазам — на долю секунды в них мелькнуло что-то, чего я никогда не видел у Фила. Сомнение. Он колебался. Но тут же задавил это — и вспыхнул ещё ярче. Потому что не мог позволить себе дрогнуть. Потому что это значило бы признать: он тоже был там. В канаве. На дне.
Я почувствовал, как напрягся Максимилиан, он готовился снова стать оборотнем, но я остановил его. Я не чувствовал страха, я не чувствовал гнева, ярости. Я чувствовал спокойствие. Я знал, что Фил не сможет меня убить, и я знал, что он не покинет меня. И это дало мне сил. Я почувствовал связь с ночью. И луна загорелась ярким белым светом, а моё тело стало белоснежней стали, волосы покрасились в черноту ночи, украшенные тысячью звёзд. И я протянул руки, и ночной ветер обрушился на Филиппа, и он погас, ударившись об землю.
— Филипп, разве ты не понимаешь? Это наша судьба — твоя, моя, его и других. Мы должны победить, спасти мир, ведь на нашей стороне бог. И не имеет значения, кем мы будем. Разве дураки и идиоты не могут спасти мир? Да только они и спасали. Наш бог — такой же дурак. Он безумен и, возможно, не понимает, что сам несёт. Но в этом его сила, а его сила — наша сила. Твоя сила. Ведь ты тоже дурак. Дурак, что не может сдержать свои эмоции, что трахает старух, напивается на самые важные дела. Что пытается быть сильным духом, но мучается в душе. Что боится показать свои слабости. Да, ты дурак, но поэтому ты со мной. А значит, ты тоже скоморох. А значит, мы — банда скоморох. — С каждым словом моё тело приобретало нормальный вид, а голос становился добрее. И я протянул руку Филиппу. Он долго и грозно смотрел мне в лицо. Я видел на его лице потуги мысли, но в итоге он сдался, и взял мою руку, и встал, сказав:
— Да, я тоже дурак. Или Скоморох. Но я всё равно крутой. И нет, я не буду обниматься. — Но мне было плевать на его слова. Ведь дураки вечно не слушают никого. И я обнял его. И хоть он и сопротивлялся, но всё же похлопал меня по плечу в знак дружбы. А что самое забавное — к нам присоединился и Максимилиан, обняв Филиппа с другой стороны, уткнувшись в его грудь. Так мы и стояли, пока кто-то из охранников не крикнул:
— Вы чё, ваще охренели?!
Мы переглянулись. Филипп поднял бровь. Максимилиан шмыгнул носом. А потом мы расхохотались — все трое, одновременно, как по команде. Охранник что-то орал, но мы его не слышали. Мы смеялись, и это был лучший смех в моей жизни.Мы бежали через еловый лес, тяжело дыша. После тяжёлого боя тело ныло, даже несмотря на исцеление божьими силами. Но я устал, для меня эта ночь оказалась слишком тяжёлой. Так же, как и для моих братьев. Максимилиан, мой новообретённый спутник, что пару десятков минут назад собирался меня убить, теперь бежал рядом. Он словно и не чувствовал усталости, дышал спокойно, он поторапливал меня рукой. Сзади плёлся наш здоровяк Филипп, что никак не мог залечить свою боль. Он бежал, с трудом перебирая ноги, тяжёлое дыхание доходило до моих ушей. Но я знал: он скорее умрёт, чем остановится. Он был соткан из стали и мог пережить любые неприятности. А сзади слышался вой собак, крики охранников и работников, что грозились убить нас и отдать шкуру барону. Кто же знал, что, увидев, как мы братаемся с убийцей их скота, они так разозлятся? Охранники подняли на уши жителей прилежащих к ферме домиков. Я никогда так не жалел, что не могу взять кого-то с собой в тень, как сейчас. А убивать смердов не входило в наши планы. Но иначе они нас догонят и посадят на кол, или повесят, расчетвертуют, заживо сжарят — ну, как они там вершат свой суд? Но одно было ясно: они невероятно злы. Мало того что мы не поймали зверя, так мы и другим не дадим своим поступком это сделать. И если они нас догонят, то, возможно, мы даже не успеем увидеть барона, сразу нашинкуют.
Филипп:
Тварь осела возле Исаака. Я не мог позволить ему умереть, твердил я в своей голове. И я вызвал вихрь, огненный вихрь. Вся трава поблизости погорела, но это лучшее, чем мы можем пожертвовать. Я привлёк внимание оборотня, что взирал в страхе на вихрь. То, что нужно. Из своих рук я выпустил огненный залп, и моё тело полетело прямо в оборотня. Скорость этого полёта огромна, настолько, что я использовал эту способность лишь в редких случаях. Оборотню не хватило реакции, и мой огненный кулак вдарил по его морде, и он отлетел, срубив пару деревьев. Я приземлился возле Исаака. Я лишь слегка нагрел руку, но этого хватит, чтобы прижечь рану. Я не видел оборотня, он скрылся из вида, но я напряг все свои мускулы, понимая, что он так не сдастся. И был прав. Оборотень выскочил из-за спины, но я успел среагировать. Развернувшись, я вдарил по его морде огненным кулаком, но недостаточно. Он влетел в меня, повалив на землю, и его кулак огрел меня, да так, что я потерял понимание происходящего, лёжа без сил. Но я услышал его вой. Вой боли, вой страха.
Исаак:
Я не мог позволить умереть Филиппу, даже несмотря на боль. Когда я увидел, что тварь стоит над Филиппом, желая его разорвать, я выпустил из руки теневой крюк на верёвке, что пронзил тварь в грудь. И она взвыла от боли. Напрягая все свои силы, что из-за адреналина были у меня на пределе, я держал тварь на привязи. А затем я начал притягивать его к себе. Оборотень сопротивлялся, цепляясь за землю, но всё было бессмысленно. Он был невероятно быстр, но сил ему не хватало, чтобы уйти от меня. Я понимал, что был сильнее, ведь я уже не человек, я — воин ночи, и ночью мои силы возрастают во много раз. Я тянул оборотня к себе, и именно тогда я услышал — услышал его боль, его страх. И я понял: я могу слышать его так же, как и тогда волков. Я перестал тянуть.
— Кто ты? — брызжа кровью, спросил яростно я.
И в тот же момент тело волка начало уменьшаться в размерах. Его кости вдавливались друг в друга, шерсть вонзалась в тело, обнажая человеческую кожу, голова волка превращалась в человеческую. На месте оборотня теперь лежал маленький парень, настолько худощавый, что через его кожу просвечивались кости. Моя цепь исчезла по моему желанию. Парень осторожно, шатаясь, встал. На его теле не было ни единой раны, что мы наносили ранее: ни кровавых отверстий, ни ожогов. Парень повернулся ко мне лицом и начал медленно идти в мою сторону. И я побоялся — побоялся, что это не конец и что он снова сможет превратиться, и все его раны исчезнут, и вся наша борьба будет бессмысленна. Но нет, так просто я не собирался сдаваться, я буду драться до последнего. И, вторя моему намерению, в моих руках показались два теневых клинка.
— Стой. Я больше не хочу, я устал, — жалобно, высоким голосом прокричал парень. Он поднял руки вверх. — Я сдаюсь, только не убивайте. — Прозвучал голос, который отозвался в моих ушах чем-то знакомым. Откуда я знаю этот голос? И тут он приблизился достаточно, чтобы я смог увидеть его лицо. Вот бывают в жизни такие моменты, когда ты думаешь, что всё происходящее — шутка, и кто-то издевается над тобой.
— Ты! — с невероятным удивлением произнёс я, показывая, насколько шокирован происходящим.
— Простите, но я тоже удивлён, — сказал парень. Парень, которого я видел буквально день назад. Ох, если б я знал тогда, я бы убил его на месте, а не давал ему монеты.
— Ты — скоморох? Что за шутки? — с ненавистью произносил я, не понимая, как юнец, к которому можно испытывать лишь жалость, может быть жестоким убийцей. В этот момент любые мысли о хоть каком-то понимании этого мира навсегда ушли из моей головы. Нет, я совершенно ни черта не понимаю. Я словно ребёнок, которого выбросили в жестокий взрослый мир.
— Максимилиан, — произнёс с какой-то претенциозностью парень.
— Что?
— Я бы хотел, чтобы меня называли по моему имени. В ваших устах название моей профессии звучит слишком оскорбительно. — Стоя совершенно голым, Максимилиан держался абсолютно уверенно, словно всё происходящее для него было абсолютно привычно.
— Да мне плевать, кто ты и как тебя зовут, — кричал я.
— Но минуту назад вы сами спросили, кто я такой, — недоумённо сказал Максимилиан.
— Да потому что я услышал твоё хныканье и хотел посмотреть на убожество, что прячется за грозным видом! — Под конец я даже непривычно для себя плюнул в землю.
— Но я не убожество, — с грустью произнёс Макс, склонив голову.
— А как назвать человека, что притворяется бедным несчастным, а сам по ночам убивает кучи скота и убивает людей? Я думал, ты голодаешь, да ты жрёшь за десятерых! — Под натиском моих слов Макс отступал назад.
— Но я правда голодаю! Когда я — человек, я даже не могу заработать на еду. Всем плевать на меня и на моё искусство, для них я — заморыш, недостойный их внимания. И только в волчьем обличье я могу что-то добыть. Но мой голод сразу увеличивается в десятки раз, и я не могу остановиться. А эти люди, они хотели меня убить, я не мог ничего им сказать, они гнались за мной, наносили раны, и я впадал в ярость, не мог остановиться. Я не хотел их убивать, и вас. Но я не могу, этот зверь, он сильней меня. Но я не могу без него, я просто умру. — Стоя на коленях, последние слова Максимилиан кричал в небо с обилием слёз.
Я смотрел на него — плачущего, голого, дрожащего — и на секунду увидел не монстра. Маленького мальчика, которого избивает дядя на тренировке. Мальчика, который кричит, но никто не слышит. Я знал этого мальчика. Это был я.
— Мне плевать, слышишь, меня не проймёшь слезами. Мог бы устроиться на работу, на стройку, куда угодно, но не красть же чужое.
— Я хил и слаб. Люди плюются, смотря на меня, никто не хотел такого работника. Я пытался заработать единственным, что умею. Я пытался веселить людей, но, смотря на меня, они видят лишь боль. Я — грустный клоун, выживающий лишь за счёт жалости. Я ненавидел себя за это, слышишь? Я понимал, что я слабак. Всю жизнь меня лишь ненавидели, презирали. Я не знал ни одного человека, что был бы добр ко мне. Моя мать выкинула меня, когда я даже не мог выжить. Я выживал на помойке. А когда подрос и осознал свою беспомощность, решил убить себя, вонзить кол в сердце, но не смог. Не потому что побоялся, а потому что он не дал — монстр внутри меня. И тогда я первый раз убил. Убил человека, который хоть и бил меня, насиловал меня, но он и его люди научили меня искусству. Да, ради денег, но мне плевать. Лишь искусство давало хоть какой-то смысл моей жизни. Но моё искусство никому не было нужно. Где бы я ни появлялся, всюду меня изгоняли, били, пытались посадить за решётку. Все видели во мне попрошайку, кто-то говорил, что я вор. И мне приходилось высвобождать монстра. И я убивал. Я жрал их, чтобы не сдохнуть. Да, я убийца, но если бы я не убивал, меня бы не было. Это ты, похоже, жил в хороших условиях, весь намылен, начищен, вон друзья есть, и тебе легко быть хорошим. Был бы я тобой, может, тоже бы считал себя хорошим. Но я — не ты. Вот кто я. Ты же хотел узнать. А теперь прости, я должен убить тебя, ведь иначе не могу. — Всё это парень говорил без слёз, спокойно, тихо склонившись над моим телом. С каждым словом моё тело содрогалось от сказанного, а мои глаза опускались вниз. И я больше не видел монстра. Я видел лишь слабого мальчика, что пытается драться с миром, что ненавидит его. И я впервые увидел родственную душу. Ведь я тоже ощутил, когда мир идёт против тебя. Но если раньше я считал, что мне не повезло в жизни, то теперь я понял, что есть человек, которого жизнь ненавидела всё время. И, в отличие от меня, ему не повезло стать избранным и найти верного друга. И я впервые ощутил странное чувство — сочувствие к незнакомому человеку. И я понял, что я — единственный, кто может помочь парню, вернуть ему веру в доброту, в этот мир. Когда он поднял на меня руку, я тихо взял её и сказал:
— Прости. Прости за этот мир, за меня и за друга. Я теперь понял, кто ты. Ты просто добрый дурак, которому всё это время не везло в жизни.
— Что? Смеёшься? Я — дурак!
— Ну да, ты же скоморох, — улыбнулся я парню.
— Ха-ха, да, я дурак, — со слезами и улыбкой произнёс Максимилиан.
— И я тоже дурак, как и ты, и мне тоже не везло в жизни. Значит, я тоже скоморох.
— Что?
— Всю жизнь все лишь насмехались надо мной, считали, что я слаб, глуп. Собственные родственники. А я назло пытался утвердиться за счёт других, убивал слабых, думая, что так буду сильным. Ведь думал, что дураком быть хреново. Но затем я понял одно: лишь дураки видят этот мир, какой он есть. Из-за своей наивности и глупости мы видим этот мир без предвзятости. Ведь мир дурацкий, как и мы, бессмысленный и тупой. Но разве это значит, что он плохой? Нет, он такой, какой есть. Я люблю его, несмотря на всю его тупость. И если из-за этого меня будут называть дураком, то я буду носить это с гордостью. Да, я скоморох, но в этом моя сила. Ведь, в отличие от других людей, я не буду строить из себя нипонятно что, буду самим собой, со всеми своими слабостями и страхами. Ты со мной, брат? — Под конец я протянул руку плачущему от счастья Максимилиану. И он её взял, и подтянул к себе, и обнял, сказав:
— Да, я с тобой, брат.
Но счастье длилось недолго. Ведь когда Макс обнял меня, я увидел Филиппа и его яростный взгляд.
— Скоморох? Ты совсем спятил, Исаак! Ты должен был стать великим князем, а я — твоим генералом. Мы должны были спасти мир, стать великими героями, что будут восхваляться в легендах. А теперь ты готов брататься с идиотом и сам стать таким! Не позволю! Я выбью из тебя эту глупость, а его убью. — После последних слов всё его тело воспламенилось настолько, что я видел лишь очертания человека, а вокруг его тела возник огромный огненный столп.
Я посмотрел на Филиппа — и заметил то, чего не ожидал. Он слышал крик Макса. Про мать. Про помойку. Я видел это по его глазам — на долю секунды в них мелькнуло что-то, чего я никогда не видел у Фила. Сомнение. Он колебался. Но тут же задавил это — и вспыхнул ещё ярче. Потому что не мог позволить себе дрогнуть. Потому что это значило бы признать: он тоже был там. В канаве. На дне.
Я почувствовал, как напрягся Максимилиан, он готовился снова стать оборотнем, но я остановил его. Я не чувствовал страха, я не чувствовал гнева, ярости. Я чувствовал спокойствие. Я знал, что Фил не сможет меня убить, и я знал, что он не покинет меня. И это дало мне сил. Я почувствовал связь с ночью. И луна загорелась ярким белым светом, а моё тело стало белоснежней стали, волосы покрасились в черноту ночи, украшенные тысячью звёзд. И я протянул руки, и ночной ветер обрушился на Филиппа, и он погас, ударившись об землю.
— Филипп, разве ты не понимаешь? Это наша судьба — твоя, моя, его и других. Мы должны победить, спасти мир, ведь на нашей стороне бог. И не имеет значения, кем мы будем. Разве дураки и идиоты не могут спасти мир? Да только они и спасали. Наш бог — такой же дурак. Он безумен и, возможно, не понимает, что сам несёт. Но в этом его сила, а его сила — наша сила. Твоя сила. Ведь ты тоже дурак. Дурак, что не может сдержать свои эмоции, что трахает старух, напивается на самые важные дела. Что пытается быть сильным духом, но мучается в душе. Что боится показать свои слабости. Да, ты дурак, но поэтому ты со мной. А значит, ты тоже скоморох. А значит, мы — банда скоморох. — С каждым словом моё тело приобретало нормальный вид, а голос становился добрее. И я протянул руку Филиппу. Он долго и грозно смотрел мне в лицо. Я видел на его лице потуги мысли, но в итоге он сдался, и взял мою руку, и встал, сказав:
— Да, я тоже дурак. Или Скоморох. Но я всё равно крутой. И нет, я не буду обниматься. — Но мне было плевать на его слова. Ведь дураки вечно не слушают никого. И я обнял его. И хоть он и сопротивлялся, но всё же похлопал меня по плечу в знак дружбы. А что самое забавное — к нам присоединился и Максимилиан, обняв Филиппа с другой стороны, уткнувшись в его грудь. Так мы и стояли, пока кто-то из охранников не крикнул:
— Вы чё, ваще охренели?!
Мы переглянулись. Филипп поднял бровь. Максимилиан шмыгнул носом. А потом мы расхохотались — все трое, одновременно, как по команде. Охранник что-то орал, но мы его не слышали. Мы смеялись, и это был лучший смех в моей жизни.Мы бежали через еловый лес, тяжело дыша. После тяжёлого боя тело ныло, даже несмотря на исцеление божьими силами. Но я устал, для меня эта ночь оказалась слишком тяжёлой. Так же, как и для моих братьев. Максимилиан, мой новообретённый спутник, что пару десятков минут назад собирался меня убить, теперь бежал рядом. Он словно и не чувствовал усталости, дышал спокойно, он поторапливал меня рукой. Сзади плёлся наш здоровяк Филипп, что никак не мог залечить свою боль. Он бежал, с трудом перебирая ноги, тяжёлое дыхание доходило до моих ушей. Но я знал: он скорее умрёт, чем остановится. Он был соткан из стали и мог пережить любые неприятности. А сзади слышался вой собак, крики охранников и работников, что грозились убить нас и отдать шкуру барону. Кто же знал, что, увидев, как мы братаемся с убийцей их скота, они так разозлятся? Охранники подняли на уши жителей прилежащих к ферме домиков. Я никогда так не жалел, что не могу взять кого-то с собой в тень, как сейчас. А убивать смердов не входило в наши планы. Но иначе они нас догонят и посадят на кол, или повесят, расчетвертуют, заживо сжарят — ну, как они там вершат свой суд? Но одно было ясно: они невероятно злы. Мало того что мы не поймали зверя, так мы и другим не дадим своим поступком это сделать. И если они нас догонят, то, возможно, мы даже не успеем увидеть барона, сразу нашинкуют.
