И я был их главным слушателем. Он рассказывал, какими кочевники были монстрами, о их страшной необузданной силе, что сметала целые войска. О князьях, что бились бок о бок с собственными людьми, и как каждый из них убил не менее десятка тысяч кочевников. Но это была капля в море. Их была миллионная орда, где воевали все: женщины, мужчины, дети, старики. Всё, что они умели, — это убивать. И мы бы проиграли, если бы не он, Царь, что собственной силой уничтожал сотни тысяч солдат. Но главное не это. Он сразил его — трёхметрового монстра, которого называли Чингисхан. Прародитель, первый со времён нашего великого предка Ивана Феникса, кто смог найти источник золотой крови, что дала ему и всем, в ком течёт его кровь, могучую силу. Целых девять десятилетий он объединял разрозненный восток, что утопал в кровопролитных войнах между соседями. Объединил страхом своей силы, перед которой весь восток трепетал. И когда он закончил, он позарился на самую могучую силу на материке — Великое Царство, что стояло целых тысячу лет и чьё завоевание сделало бы из Чингисхана властителя половины мира. И он бы завоевал, если б не встретил Владимира Девятого Патриашье по прозвищу «Пламенный». Отец, конечно, не видел их драки, лишь байки от разных людей, где каждая версия противоречила другой. Говорят, что этот бой в принципе никто не мог видеть, ведь вся территория вокруг их драки была уничтожена их силами. Но одно известно точно: победил Владимир, что вознёс голову Чингисхана над собой. И это была победа. Враг без единого управления начал судорожно делиться на множество армий, где каждый внук, правнук говорил, что он — истинный наследник Чингисхана. Но это были лишь слова. Никто из них не смог даже на метр приблизиться к уровню своего прародителя. И поэтому, когда Владимир изгнал вражеское войско назад, он направился в его логово и уничтожил великую столицу Кумаран. И вот уже тринадцать лет никто из кочевого народа даже близко не подходил к границе царства, покуда жив он — тот, кого народ степи прозвал Валахан, Убийца Ханов. И я слушал с упоением, представляя, когда начнётся новая война и я, как отец, буду сражаться рядом со своим сюзереном. Но судьба имела иные планы. И вместо того чтобы быть огненным мечом великого князя, я буду погребён где-то на задворках истории, и после моей смерти моё имя не вспомнит ни один, даже самый дотошный архивист.
Стук в дверь. Чёрт, нашёл время для раздумий. Я же в логове врага, мне нужно найти Исаака и бежать как можно дальше. А волчонка оставить здесь, пускай разбирается сам со своими проблемами. Ещё один стук. И я осторожно открываю дверь, кулак зажжён на всякий случай. Феоктист. Всё тот же непоколебимый дворецкий. Стоит, как вяз в лесу, намертво, словно вырос из этого самого ковра.
— Вас ждут в обеденной, — спокойно, с хорошо поставленной дикцией проговорил дворецкий.
— Кто? — недоумённо проговорил я.
— Ваши друзья и барон с семьёй. — И он, развернувшись, начал удаляться. Всё, что было у меня в голове, — это вопросы. Как это барон и Исаак договорились? Нет, скорее всего, Исаак выдал волчонка, давно пора было. Я шёл, представляя, что меня ждёт. В голову лезли разные мысли, вплоть до того, что Исаак ждёт меня в цепях и всё это — лишь больная шутка. Но раньше времени паниковать не стал: если что, огонь мой всегда наготове, для побега отсюда его более чем достаточно. И мы вошли в столовую. И лицо моё исказила гримаса полного недоумения. Я ожидал многое, но это не мог представить ни при каких обстоятельствах. Барон сидит, как ни в чём не бывало, сияя белоснежной улыбкой. Его женушка мило улыбается. И кому? Исааку, что, как всегда, с лёгкой насмешкой рассказывает что-то барону. Но даже не это меня удивило. Нет, кого я точно не ожидал увидеть, так это волчонка. Он не просто сидел за столом, он активно участвовал в разговоре, жестикулируя своими руками перед девчонкой барона. А та смотрит на него, не отрываясь. И это продолжалось словно целую вечность. Они были так увлечены своими беседами, что не замечали меня и моё удивление. Пока из моих уст не вырвалось:
— Чё, блядь?! — Я редко использую мат в своей речи, стараюсь избавиться от пагубной привычки. Но бывают такие моменты, когда, кроме ругани, ничего не приходит на ум. И когда эхо разнесло мои слова по всей столовой, все сидящие оглянулись на меня, так смотря, будто и не ожидали, что я приду.
— О, Филипп, наконец проснулся! — лукаво пропел Исаак.
— Да, доброе, Филипп Якович, — прозвучало приветствие барона.
— Ты, наверное, ничего не понимаешь, но ты садись, мы сейчас всё расскажем, — произнёс, показывая на рядом стоящий стул, Исаак. Обычно я бы уже взорвался от ярости, но здесь я не знал, злюсь я на происходящее или, может, оно меня радует. И я решил просто сесть и подождать, когда Исаак всё объяснит мне.
— Всё довольно просто: я рассказал барону, кто мы, и он простил нас, — легко и просто сошли слова Исаака, порождая в моей голове больше вопросов, чем ответов.
— Что ты рассказал? — буравя взглядом, медленно, с тяжёлыми вздохами произносил мой суровый голос.
— Что вы, Филипп, были подающим надежды гвардейцем, но из-за оплошности отца были вынуждены волочить тяжёлую жизнь во всяких гнилых местах. Я, признаться, далёк от столичной жизни, но я слышал о смерти девочки. Тяжёлая трагедия. Князь даже не стал проводить привычные похороны клана, лишь самые близкие люди присутствовали на прощании. Но даже до меня доходили вести о ваших поисках. Даже Инквизиция захаживала, и личное войско князя, но как-то всё замялось. А спустя четыре года я не сразу вспомнил ваше имя, — непринуждённо попивая чаёк, говорил барон. А каждое слово отдавалось болью в груди. Он был слишком близок к тем, из-за кого моя жизнь свернула не туда. И я не был готов к его словам. Но я держался, не из-за страха перед бароном, а из-за Исаака, что смог спасти наши жизни хоть как-то.
— Прости, Филипп, но иначе было никак. Ты бы видел нашего барона в полной мощи, это было сильно, — и, произнося это, Исаак похлопал барона по плечу, словно старого друга.
— Ну, что ты, не стоит. Я давно уже не тот воин, что раньше, — захохотал барон.
— Вы воин? — вырвалось слегка презренно.
Барон перестал смеяться. Посмотрел на меня — и в его глазах мелькнуло что-то тяжёлое. Старое. Он помолчал секунду.
— Да. Был. Давно.
И столько всего было в этих двух словах, что моё презрение испарилось. Я сидел, не зная, какие эмоции испытывать. Сейчас передо мной сидел не старый добрый пузан, которым был для меня барон. Нет, передо мной сидела мощь зверя за гранью моего понимания. И всё же эти два образа всё никак не собирались в одну картину. Я не верил.
— Кто вы?
— Я всего лишь человек, что просто хочет тихо жить со своей семьёй. Но иногда, когда семье грозит опасность, я становлюсь зверем, — спокойно проговорил барон, без капли высокомерия.
— А каково это? Превращаться в пятую форму? — подал голос волчонок. Пятая форма, это всё объясняет. Давно я не встречал настолько сильных Сверхов, со времён службы в твердыне.
— Это... как использовать меч против безоружных. Осознание собственной силы ослепляет многих. Поэтому я высвобождаю её в крайней необходимости. Мой вам совет: не гонитесь за мощью. Я ещё не встречал ни одного человека, который обладал могучей силой и оставался собой, — теперь серьёзно проговорил Фёдор. И все замерли, переваривая сказанное в голове.
Я заметил, как Максимилиан сжал вилку. Побелели костяшки. «Монстры», — сказал барон. И Макс услышал это слово. Он сам себя считал монстром. Я видел, как он медленно опустил взгляд в тарелку.
— Но мой отец... Он же был сильнее вас, — подал голос Исаак, будто пытаясь найти контраргумент словам филина. И он повернулся, вглядываясь в глаза Исаака, чтобы, вдохнув, сказать:
— Ты знал своего отца лишь как родителя. А я видел его на поле боя, видел карающим изменников. И я боялся, боялся, что он не сможет сдержаться. Открытие новых врат означает потерю части себя. Это путь, который выдерживают лишь немногие. И твой отец это понимал. И он держался, не открывая всю силу. Думаю, даже когда он умирал, он не решился открыть все врата. — И повисла пауза. Каждому требовалось время, чтобы переварить все слова. Я сам сидел, не зная, как использовать открывшееся мне. Сила — не дар, а проклятье, шло вразрез с моими убеждениями. Нет, старик просто сам слаб духом, вот и не справляется с собственной силой. Я же другой. Мой дух не падёт, нет, он воспрянет, когда я стану сильней. И тут барон внезапно продолжил:
— Но вот твой дядя... Ему всегда было мало своей мощи. Он никогда не сдерживал свою ярость. Много наших соратников пало просто из-за того, что попали под его руку. Ты же знаешь, кто он. Он — Абстракт, самый редкий тип силы, позволяющий управлять какой-то частью самого бытия. Такая сила страшна, если её не сдерживать. Он никогда не сдерживался. С самой юности он познал ярость, гнев и жажду насилия. Ты же знаешь, что твой отец не должен был стать князем? У него было два старших брата, его готовили стать воином, возможно, генералом. Но двадцать шесть лет назад явился монстр из прошлого — твой предок, что пропал лет двести назад, Константин «из далёких времён», как мы его прозвали. Он был не человек — монстр, что управлял самим временем. Он не справился с этой силой, отправив себя на столетия вперёд, во времена, когда правил его внук, твой дед Владимир. И он его убил. Ведь ему было плевать на родство, ему нужна была власть. Началась война, первая в моей жизни. Тогда я открыл первые формы. Я был в армии твоего отца, ещё юного, ему было меньше двадцати, и всё, что он хотел, — это отомстить. А вот твой дядя, он хотел другого. Та сила — он захотел такую же. Я много с ним говорил об этом, и каждый раз видел его бешеные, опьянённые глаза. Вся эта мощь будоражила его разум. Он знал, что может стать таким, ведь тоже был Абстрактом. А затем война с Чингисханом. И мы встретились вновь. И это был не подросток, что лишь мечтал о могуществе. Нет, он уже его достиг. Слишком быстро. Я до сих пор боюсь вспоминать те дни. Слишком много смертей. Все они — князья и их родственники. Они — благородные господа, они — монстры с ликом людей. Они давно позабыли о человечности. Твой отец держался, но и его накрывало. Я вам так скажу, — и он приблизился, — князья убили в те годы немало наших ребят, которым не посчастливилось сражаться рядом с этими колоссами. Поэтому, парни, я вас настоятельно прошу: держитесь подальше от их мира. Считай, Исаак, даром, что ты можешь прожить жизнь обычного человека, без нужды становиться сильней. Деньгами я помогу. Каждому из вас дам сумму, что обещал за голову оборотня. Вы же, считай, справились с задачей. — В зале повисла тишина. Каждый сидел, уставившись в свою еду, прибывая где-то в мыслях и домыслах. Так бы они и сидели, пока дочь барона, что сидела всё время молча, не подала голос:
— Нет, папенька. Они не будут жить простой жизнью. Их судьба тесно переплетена с сильными нашего мира. Я это чувствую, я это видела, — сказала совершенно спокойным голосом девочка, смотря в глаза Исаака. И он, увидев их, выпрямился и сказал:
— Я — наследник великого князя Георгия Патриашье Вранова. Судьбой мне предначертано править. Я не боюсь силы, ведь на моём пути только на неё я могу надеяться. — И эти слова прозвучали с мощностью, на которую были способны лишь сильные мира сего. Не было и намёка на бахвальство, это не было попыткой возвысить себя — лишь констатацией факта. И где-то внутри меня зажёгся огонёк гордости. Всё же в этом пареньке есть стержень, и он знает, что делает, пускай и ходит с маской невинного дурачка.
— Я всего лишь мелкий барон и высказал свои мысли. Вы вольны сами выбирать свой путь. — Дальше обед проходил гораздо спокойнее. Исаак вспомнил, как Харлам, очнувшись, начал орать на всех в особняке и клялся, что убьёт всех. И как Фёдор раболепствовал перед ним. А затем, когда он ушёл, барон рассмеялся и рассказал, что это его любимая шутка — иногда побыть в шкуре слабовольного. На что я не нашёл слов, сидя с абсолютным непониманием этого тучного мужика. Волчонок спрашивал про местный театр. Как он сказал, когда он был маленький, то вместе со своей труппой залез на крышу и оттуда смотрели постановку «Война льда и огня». И тогда он влюбился в театр. И с самого того момента мечтает стать актёром. На что филин сказал, что предпочитает больше чтиво. А вот женушка его начала рассказывать о её любимой опере, о любви девушки из рода Соколовых и княжиче из Орловых, во времена охоты на Соколов. Как он прятал её от собственного отца, но в итоге ему пришлось разменять её жизнь на царский трон. Я плохо знал историю всех этих древних царей. Прошло уже больше полутора века, истории обрастали мифами, и такие эмпаты, как барышня, потом находили в них что-то великое, придавая им большее значение. Но волчонок слушал, не отрываясь, и никто не хотел их отвлекать. Так мы сидели ни один час, наслаждаясь лёгким вином и вкусными блюдами. Лишь волчонок ел на протяжении всего пиршества. И иногда я замечал, как блестят слёзы в его глазах, а руки слегка потряхивало. А затем, когда все уже устали сидеть, мы отправились ко входу. Пора прощаться. Барон подозвал дворецкого, и когда мы были у самых дверей, он поднёс поднос, а на нём — богато украшенные три кошеля. И барон лично вручил каждому. Исаак принял спокойно дар, даже не смотря на него, пряча в карманы брюк, лишь тихое «благодарю». Волчонок долго глядел на кошель, не веря происходящему. Ну и лишь я открыл кошель, рассматривая переливающиеся золотом монеты. В моих руках — целое состояние. Можно открыть собственное дело и жить припеваючи до самой смерти. Мысль короткая, но сладкая. Нет, я мечтаю о другом: о битвах и славе, которые я получу лишь рядом с Исааком. Обнявшись напоследок, барыня даже поцеловала каждого в щёчку, на что каждый покраснел. И мы ушли из резиденции. И последние, кто нас встретил, — два амбала, что, переглянувшись, произнесли:
— А вы не так уж и плохи.
— Хоть и щуплые. — И братья залились хохотом, словно забыв, как отхватили от одного меня. И двери закрылись за нами. Теперь мы свободны, нам открыты все дороги. И какую же мы выберем?Денег было много. Скрыть моё удивление стало непосильной задачей. Нет, я, конечно, держался перед бароном, перед будущим вассалом. Но сейчас, когда мы шли по гладкой дороге, моё лицо освещала одна из самых лучезарных улыбок в моей жизни. Но я был не один в своей радости: Максимилиан шёл вприпрыжку, размахивая руками вдоль тела. Он не знал суммы, что лежала в его кармане, он радовался самому факту, что и у него тоже могут быть деньги. И даже Филипп, непривычно для себя, даже не рыкнул ни разу на беззаботство друзей. Он шёл спокойно. Никто чужой не смог бы и предположить, что он рад. Но я видел то, что не видят другие: я видел, что на его лице нет скорченной гримасы. Он не сужал глаза, не кривил лицом. Шёл как самый обычный человек, и в этом была его радость. Мыслей, как потратить новообретённое, было море. До самых простых: купить новую одёжку, что будет по размеру и не будет выцветшей до серости. Но эти мысли надолго не задерживались, ведь зарождались идеи гораздо смелее.
Стук в дверь. Чёрт, нашёл время для раздумий. Я же в логове врага, мне нужно найти Исаака и бежать как можно дальше. А волчонка оставить здесь, пускай разбирается сам со своими проблемами. Ещё один стук. И я осторожно открываю дверь, кулак зажжён на всякий случай. Феоктист. Всё тот же непоколебимый дворецкий. Стоит, как вяз в лесу, намертво, словно вырос из этого самого ковра.
— Вас ждут в обеденной, — спокойно, с хорошо поставленной дикцией проговорил дворецкий.
— Кто? — недоумённо проговорил я.
— Ваши друзья и барон с семьёй. — И он, развернувшись, начал удаляться. Всё, что было у меня в голове, — это вопросы. Как это барон и Исаак договорились? Нет, скорее всего, Исаак выдал волчонка, давно пора было. Я шёл, представляя, что меня ждёт. В голову лезли разные мысли, вплоть до того, что Исаак ждёт меня в цепях и всё это — лишь больная шутка. Но раньше времени паниковать не стал: если что, огонь мой всегда наготове, для побега отсюда его более чем достаточно. И мы вошли в столовую. И лицо моё исказила гримаса полного недоумения. Я ожидал многое, но это не мог представить ни при каких обстоятельствах. Барон сидит, как ни в чём не бывало, сияя белоснежной улыбкой. Его женушка мило улыбается. И кому? Исааку, что, как всегда, с лёгкой насмешкой рассказывает что-то барону. Но даже не это меня удивило. Нет, кого я точно не ожидал увидеть, так это волчонка. Он не просто сидел за столом, он активно участвовал в разговоре, жестикулируя своими руками перед девчонкой барона. А та смотрит на него, не отрываясь. И это продолжалось словно целую вечность. Они были так увлечены своими беседами, что не замечали меня и моё удивление. Пока из моих уст не вырвалось:
— Чё, блядь?! — Я редко использую мат в своей речи, стараюсь избавиться от пагубной привычки. Но бывают такие моменты, когда, кроме ругани, ничего не приходит на ум. И когда эхо разнесло мои слова по всей столовой, все сидящие оглянулись на меня, так смотря, будто и не ожидали, что я приду.
— О, Филипп, наконец проснулся! — лукаво пропел Исаак.
— Да, доброе, Филипп Якович, — прозвучало приветствие барона.
— Ты, наверное, ничего не понимаешь, но ты садись, мы сейчас всё расскажем, — произнёс, показывая на рядом стоящий стул, Исаак. Обычно я бы уже взорвался от ярости, но здесь я не знал, злюсь я на происходящее или, может, оно меня радует. И я решил просто сесть и подождать, когда Исаак всё объяснит мне.
— Всё довольно просто: я рассказал барону, кто мы, и он простил нас, — легко и просто сошли слова Исаака, порождая в моей голове больше вопросов, чем ответов.
— Что ты рассказал? — буравя взглядом, медленно, с тяжёлыми вздохами произносил мой суровый голос.
— Что вы, Филипп, были подающим надежды гвардейцем, но из-за оплошности отца были вынуждены волочить тяжёлую жизнь во всяких гнилых местах. Я, признаться, далёк от столичной жизни, но я слышал о смерти девочки. Тяжёлая трагедия. Князь даже не стал проводить привычные похороны клана, лишь самые близкие люди присутствовали на прощании. Но даже до меня доходили вести о ваших поисках. Даже Инквизиция захаживала, и личное войско князя, но как-то всё замялось. А спустя четыре года я не сразу вспомнил ваше имя, — непринуждённо попивая чаёк, говорил барон. А каждое слово отдавалось болью в груди. Он был слишком близок к тем, из-за кого моя жизнь свернула не туда. И я не был готов к его словам. Но я держался, не из-за страха перед бароном, а из-за Исаака, что смог спасти наши жизни хоть как-то.
— Прости, Филипп, но иначе было никак. Ты бы видел нашего барона в полной мощи, это было сильно, — и, произнося это, Исаак похлопал барона по плечу, словно старого друга.
— Ну, что ты, не стоит. Я давно уже не тот воин, что раньше, — захохотал барон.
— Вы воин? — вырвалось слегка презренно.
Барон перестал смеяться. Посмотрел на меня — и в его глазах мелькнуло что-то тяжёлое. Старое. Он помолчал секунду.
— Да. Был. Давно.
И столько всего было в этих двух словах, что моё презрение испарилось. Я сидел, не зная, какие эмоции испытывать. Сейчас передо мной сидел не старый добрый пузан, которым был для меня барон. Нет, передо мной сидела мощь зверя за гранью моего понимания. И всё же эти два образа всё никак не собирались в одну картину. Я не верил.
— Кто вы?
— Я всего лишь человек, что просто хочет тихо жить со своей семьёй. Но иногда, когда семье грозит опасность, я становлюсь зверем, — спокойно проговорил барон, без капли высокомерия.
— А каково это? Превращаться в пятую форму? — подал голос волчонок. Пятая форма, это всё объясняет. Давно я не встречал настолько сильных Сверхов, со времён службы в твердыне.
— Это... как использовать меч против безоружных. Осознание собственной силы ослепляет многих. Поэтому я высвобождаю её в крайней необходимости. Мой вам совет: не гонитесь за мощью. Я ещё не встречал ни одного человека, который обладал могучей силой и оставался собой, — теперь серьёзно проговорил Фёдор. И все замерли, переваривая сказанное в голове.
Я заметил, как Максимилиан сжал вилку. Побелели костяшки. «Монстры», — сказал барон. И Макс услышал это слово. Он сам себя считал монстром. Я видел, как он медленно опустил взгляд в тарелку.
— Но мой отец... Он же был сильнее вас, — подал голос Исаак, будто пытаясь найти контраргумент словам филина. И он повернулся, вглядываясь в глаза Исаака, чтобы, вдохнув, сказать:
— Ты знал своего отца лишь как родителя. А я видел его на поле боя, видел карающим изменников. И я боялся, боялся, что он не сможет сдержаться. Открытие новых врат означает потерю части себя. Это путь, который выдерживают лишь немногие. И твой отец это понимал. И он держался, не открывая всю силу. Думаю, даже когда он умирал, он не решился открыть все врата. — И повисла пауза. Каждому требовалось время, чтобы переварить все слова. Я сам сидел, не зная, как использовать открывшееся мне. Сила — не дар, а проклятье, шло вразрез с моими убеждениями. Нет, старик просто сам слаб духом, вот и не справляется с собственной силой. Я же другой. Мой дух не падёт, нет, он воспрянет, когда я стану сильней. И тут барон внезапно продолжил:
— Но вот твой дядя... Ему всегда было мало своей мощи. Он никогда не сдерживал свою ярость. Много наших соратников пало просто из-за того, что попали под его руку. Ты же знаешь, кто он. Он — Абстракт, самый редкий тип силы, позволяющий управлять какой-то частью самого бытия. Такая сила страшна, если её не сдерживать. Он никогда не сдерживался. С самой юности он познал ярость, гнев и жажду насилия. Ты же знаешь, что твой отец не должен был стать князем? У него было два старших брата, его готовили стать воином, возможно, генералом. Но двадцать шесть лет назад явился монстр из прошлого — твой предок, что пропал лет двести назад, Константин «из далёких времён», как мы его прозвали. Он был не человек — монстр, что управлял самим временем. Он не справился с этой силой, отправив себя на столетия вперёд, во времена, когда правил его внук, твой дед Владимир. И он его убил. Ведь ему было плевать на родство, ему нужна была власть. Началась война, первая в моей жизни. Тогда я открыл первые формы. Я был в армии твоего отца, ещё юного, ему было меньше двадцати, и всё, что он хотел, — это отомстить. А вот твой дядя, он хотел другого. Та сила — он захотел такую же. Я много с ним говорил об этом, и каждый раз видел его бешеные, опьянённые глаза. Вся эта мощь будоражила его разум. Он знал, что может стать таким, ведь тоже был Абстрактом. А затем война с Чингисханом. И мы встретились вновь. И это был не подросток, что лишь мечтал о могуществе. Нет, он уже его достиг. Слишком быстро. Я до сих пор боюсь вспоминать те дни. Слишком много смертей. Все они — князья и их родственники. Они — благородные господа, они — монстры с ликом людей. Они давно позабыли о человечности. Твой отец держался, но и его накрывало. Я вам так скажу, — и он приблизился, — князья убили в те годы немало наших ребят, которым не посчастливилось сражаться рядом с этими колоссами. Поэтому, парни, я вас настоятельно прошу: держитесь подальше от их мира. Считай, Исаак, даром, что ты можешь прожить жизнь обычного человека, без нужды становиться сильней. Деньгами я помогу. Каждому из вас дам сумму, что обещал за голову оборотня. Вы же, считай, справились с задачей. — В зале повисла тишина. Каждый сидел, уставившись в свою еду, прибывая где-то в мыслях и домыслах. Так бы они и сидели, пока дочь барона, что сидела всё время молча, не подала голос:
— Нет, папенька. Они не будут жить простой жизнью. Их судьба тесно переплетена с сильными нашего мира. Я это чувствую, я это видела, — сказала совершенно спокойным голосом девочка, смотря в глаза Исаака. И он, увидев их, выпрямился и сказал:
— Я — наследник великого князя Георгия Патриашье Вранова. Судьбой мне предначертано править. Я не боюсь силы, ведь на моём пути только на неё я могу надеяться. — И эти слова прозвучали с мощностью, на которую были способны лишь сильные мира сего. Не было и намёка на бахвальство, это не было попыткой возвысить себя — лишь констатацией факта. И где-то внутри меня зажёгся огонёк гордости. Всё же в этом пареньке есть стержень, и он знает, что делает, пускай и ходит с маской невинного дурачка.
— Я всего лишь мелкий барон и высказал свои мысли. Вы вольны сами выбирать свой путь. — Дальше обед проходил гораздо спокойнее. Исаак вспомнил, как Харлам, очнувшись, начал орать на всех в особняке и клялся, что убьёт всех. И как Фёдор раболепствовал перед ним. А затем, когда он ушёл, барон рассмеялся и рассказал, что это его любимая шутка — иногда побыть в шкуре слабовольного. На что я не нашёл слов, сидя с абсолютным непониманием этого тучного мужика. Волчонок спрашивал про местный театр. Как он сказал, когда он был маленький, то вместе со своей труппой залез на крышу и оттуда смотрели постановку «Война льда и огня». И тогда он влюбился в театр. И с самого того момента мечтает стать актёром. На что филин сказал, что предпочитает больше чтиво. А вот женушка его начала рассказывать о её любимой опере, о любви девушки из рода Соколовых и княжиче из Орловых, во времена охоты на Соколов. Как он прятал её от собственного отца, но в итоге ему пришлось разменять её жизнь на царский трон. Я плохо знал историю всех этих древних царей. Прошло уже больше полутора века, истории обрастали мифами, и такие эмпаты, как барышня, потом находили в них что-то великое, придавая им большее значение. Но волчонок слушал, не отрываясь, и никто не хотел их отвлекать. Так мы сидели ни один час, наслаждаясь лёгким вином и вкусными блюдами. Лишь волчонок ел на протяжении всего пиршества. И иногда я замечал, как блестят слёзы в его глазах, а руки слегка потряхивало. А затем, когда все уже устали сидеть, мы отправились ко входу. Пора прощаться. Барон подозвал дворецкого, и когда мы были у самых дверей, он поднёс поднос, а на нём — богато украшенные три кошеля. И барон лично вручил каждому. Исаак принял спокойно дар, даже не смотря на него, пряча в карманы брюк, лишь тихое «благодарю». Волчонок долго глядел на кошель, не веря происходящему. Ну и лишь я открыл кошель, рассматривая переливающиеся золотом монеты. В моих руках — целое состояние. Можно открыть собственное дело и жить припеваючи до самой смерти. Мысль короткая, но сладкая. Нет, я мечтаю о другом: о битвах и славе, которые я получу лишь рядом с Исааком. Обнявшись напоследок, барыня даже поцеловала каждого в щёчку, на что каждый покраснел. И мы ушли из резиденции. И последние, кто нас встретил, — два амбала, что, переглянувшись, произнесли:
— А вы не так уж и плохи.
— Хоть и щуплые. — И братья залились хохотом, словно забыв, как отхватили от одного меня. И двери закрылись за нами. Теперь мы свободны, нам открыты все дороги. И какую же мы выберем?Денег было много. Скрыть моё удивление стало непосильной задачей. Нет, я, конечно, держался перед бароном, перед будущим вассалом. Но сейчас, когда мы шли по гладкой дороге, моё лицо освещала одна из самых лучезарных улыбок в моей жизни. Но я был не один в своей радости: Максимилиан шёл вприпрыжку, размахивая руками вдоль тела. Он не знал суммы, что лежала в его кармане, он радовался самому факту, что и у него тоже могут быть деньги. И даже Филипп, непривычно для себя, даже не рыкнул ни разу на беззаботство друзей. Он шёл спокойно. Никто чужой не смог бы и предположить, что он рад. Но я видел то, что не видят другие: я видел, что на его лице нет скорченной гримасы. Он не сужал глаза, не кривил лицом. Шёл как самый обычный человек, и в этом была его радость. Мыслей, как потратить новообретённое, было море. До самых простых: купить новую одёжку, что будет по размеру и не будет выцветшей до серости. Но эти мысли надолго не задерживались, ведь зарождались идеи гораздо смелее.
