Ведь своей уникальностью она могла купить любого. И Исаак подошёл к ней. Вблизи она оказалась ещё меньше, даже возле среднего Исаака она выглядела миниатюрной, еле доставая до горла. Она свесила голову набок, жмуря глаза.
— А ты миленький, — прощебетала Ульяна, заставляя Исаака чувствовать неловкость.
— Д-да, т-ты то-же, — смущённо пробубнил Исаак.
— Не заикайся, я не чудовище, — приобняв за локоть, продолжила Ульяна.
— Хах, нет, ты вовсе не чудовище, — это было всё, что смог вымолвить Исаак.
— Ну так пойдём, — кружась на месте, промурлыкала Ульяна. И они ушли в свою комнату. И все, кто находился в зале, проводили их. Даже мужик с красной харей, смакуя последний стакан. Мужчина, что был зол, что какие-то сопляки задели его. И ладно бы это был простой мужик, что забрёл в такое заведение. Нет, это был Касьян — заместитель главы Четвёртого отдела Инквизиции.В алом свете, сидя на подушке, я разглядывал глаза девочки.
— Откуда ты? — Вопрос, что мучает голову.
— Сударя заинтересовала моя жизнь? А я-то подумала — моё тело.
Она улыбнулась. Пальчики пробежали по ключице — медленно, словно невзначай. Я проследил за ними взглядом и тут же отдёрнул себя. Смотреть в глаза. Смотреть в глаза.
— Меня заинтересовала вся ты, — выдавил я, прочистив горло.
— У сударя есть вкус.
Она приблизилась вплотную. Наши взгляды встретились. Мои глаза предали меня — скользнули вниз, туда, где вырез платья оставлял больше вопросов, чем ответов.
— Э-э... Вино?
Я нелепо протянул руки к бокалу. Ульяна хихикнула — не обидно, а так, словно я сказал что-то очень забавное.
— Не откажусь. Наши вина — с местных виноградников. Вкус изумителен.
Её руки скользнули по стеклу, и один за другим бокалы наполнились розовым. Я взял свой дрожащей рукой и, не удержавшись, выпил залпом. Горячо. Но не только от вина.
— У сударя пересохло горло? — Она прикрыла рот ладошкой, пряча смешок.
— Долгая дорога. — Я поставил бокал. — Не до сушняка было.
— Ох, что же это за дорога такая?
— Несколько городов. Пара странных попутчиков. И дорога становится очень весёлой.
— Города? — Ульяна надула губы. — Я, признаться, не выбиралась из нашего.
— Как так? Я сам из столицы и до недавнего времени никуда не выезжал. Но последний месяц... — Я усмехнулся. — Он выдался жарким.
— Завидую. — Она смотрела в стакан, и в её голосе не было кокетства. — Я мечтаю о таких дорогах.
— Ты живёшь здесь?
— Эх. — Она поставила стакан и улеглась на перинные подушки. — Я здесь выросла.
Я смотрел на неё — на это невинное тело, на эти глаза, на эти волосы, — и вопросы всплывали один за другим. Не все из них можно было задать.
— Как девочка может расти в борделе? — Вырвался первый.
Её глаза сурово метнулись в мою сторону. Кокетка исчезла.
— Нас таких много. Кто, думаешь, забирает детей от шлюх?
Я замолчал. Ответ был очевиден.
— Ты живёшь здесь с матерью?
— Моя мать умерла, рожая меня. — Она болтала ногами, словно рассказывала о погоде.
— А отца ты не знаешь?
— Угу.
Я смотрел на её алые глаза. Мои глаза. Её чёрные волосы. Мои волосы. Кто-то из Врановых оставил её здесь. Кто?
— Но я благодарна ему.
— Что? — Я поперхнулся вином. — Он же ничего тебе не дал! Как родитель — ничего!
— Почему? — Она улыбнулась в потолок. — Оксана говорит, я обязана ему красотой.
— Красота... — Я сам не заметил, как приблизился к ней. — Она будоражит меня.
Мои руки проскользнули по её тельцу.
— Оно в твоём распоряжении. — Она блеснула глазами. Сказала без эмоций. Как заученный текст.
Я прильнул к ней. Губы слились в поцелуе. Рука скользнула вниз.
И я почувствовал дрожь.
Не страсть. Не возбуждение. Её тело содрогалось подо мной мелкой, противной дрожью. Как у зверька, который не может убежать.
Я убрал руки.
— Почему ты остановился? — Её глаза стали детскими. Не наигранно детскими. Настоящими.
— Ты не хочешь. Ты боишься.
— И? — Она села, подтянув колени к груди. — Разве не ради этого ты выбрал меня? Из-за моей беззащитной невинности?
— Что? Нет!
— Тогда почему? — Она нахмурила брови и впервые как будто оглядела меня по-настоящему.
— Ты похожа на меня.
Пауза.
— Хотел трахнуть свою копию? — спросила она с серьёзным лицом.
— Да нет же!
Моё лицо залилось краской. Её слова... в них была доля правды. Черты Врановых красивы. Я знал это. Я видел их в зеркале всю жизнь. Но прикоснуться к ним — к себе — никогда не мог. И вот, когда выпал шанс, я не устоял.
Но это же не делает меня извращенцем?
— Ульяна. — Я выдохнул. — Ты очень красива. Только поэтому я здесь.
Её лицо исказилось недоумением.
— Девочки тоже были очень красивы. Почему ты не выбрал их?
Я завис. Вопрос был логичным.
— Не для меня. — Выпалил я.
— У сударя особый вкус. — Она сузила глаза. — Нравятся маленькие девочки?
— Маленькие?
Страх окутал меня. Ком в горле.
— Сколько тебе лет?
— Четырнадцать! — Выплюнула она.
Мир рухнул.
— Как? Ты ребёнок. Ты... ты не можешь...
— Почему? — Она склонила голову набок.
— Потому что! Ты маленькая! Для всех этих... Ты должна учиться, гулять, дружить с ровесниками! Тебе же самой это не нравится!
— А это важно? — Её голос стал тихим. — Главное, чтобы клиенты остались довольны.
— Ты говоришь как вещь.
Она смотрела на меня как на безумца. Подпёрла голову кулаком.
— Но тогда я буду бесполезна. И окажусь на улице.
Я открыл рот. Закрыл. Маленькая девочка на улице. Страшно представить. Может, бордель — не самое худшее место.
— Да, мне больно и страшно, — сказала она, глядя куда-то в сторону. — Но это моя судьба. Девочки говорят, со временем пройдёт.
В её глазах стояли слёзы. Она всё понимала.
Я думал о судьбе. О девушках в этом доме — всегда красивых, всегда сытых. И всегда рабынях. Каждый с кошельком может взять их и творить что вздумает.
Не той судьбы заслуживает потомок Врановых. Даже бастард. Девочка с волосами как у меня.
— Ты решила, что это твоя судьба? — У меня вырвался нервный смешок.
— Иначе бы я не родилась здесь. — Она не смеялась. — И не росла бы здесь всю жизнь. Сколько себя помню, я была куртизанкой. Слишком много мужчин я ублажила, чтобы не быть ей.
Слеза скатилась по её щеке. Она не вытирала её.
— Знала бы ты, где родился я. — Я посмотрел на свои руки. — И всё равно судьба моя была иной. Жизнь меняется. Это главное её правило.
Она молчала. Я не стал ничего говорить. Медленно придвинулся. Погодя несколько секунд, робко обнял её.
Снова дрожь. Мелкая, противная — как там, на подушках, когда я коснулся её впервые. Но теперь я не отпустил. Я прижал её к себе — не страстно, не требовательно. Просто держал. Дал понять: я не трону.
Она замерла. Не дышала. Ждала, что будет дальше.
Ничего не было.
Я обнимал её как младшую сестрёнку — ту, которую потерял. Софию. Диану. Их лиц я уже не помнил. Только глаза. Только голоса, которые мне больше никогда не услышать. В горле встал ком. Я зажмурился, но слёзы уже текли.
Мне этого так не хватало.
Она с удивлением посмотрела в мою сторону. В её взгляде не было понимания — только растерянность. Клиенты не плачут. Клиенты берут своё и уходят. А этот — плачет.
— Уля... — шёпотом говорил я, обнимая её. — Ты достойна большего, чем жизнь куртизанки. Мир велик. Несметное количество городов ждёт тебя. Друзья, что защитят тебя. Я знаю таких друзей. Всё, что нужно — просто сбежать отсюда.
Она улеглась на меня. Осторожно, словно пробуя — можно ли? Я не шевелился. Она вздохнула и закрыла глаза.
— Там красиво? — тихий вопрос. Детский. Так спрашивают не о деньгах и не о выгоде. Так спрашивают о чуде.
— Красивее всего, что ты видела.
— Кто же ты? — Она посмотрела на меня. Теперь — без кокетства. Без игры. Просто девочка, которая хочет понять.
— Ха. Скоморох.
Она отвернулась. Я не видел её лица, но по тому, как дёрнулось плечо, понял — разочарование.
— Вздумал шутить. Дурак. — Она слегка ударила меня в бок. Без силы. Скорее, чтобы спрятать обиду за движением.
— Знаешь... — я улыбнулся ей в затылок, — в каждой шутке есть лишь доля шутки.
— Я маленькая, но не глупая.
Она отодвинулась. Села в другой угол кровати. Обхватила колени руками — точь-в-точь как несколько минут назад, когда я впервые убрал руки.
— Здесь мой дом. И я не брошу его ради незнакомого мне дурака. — Она говорила с укором, но её голос звучал механически. Я слышал эти слова раньше. Не от неё. — Знаешь, сколько девок здесь закончили так же? Некоторые вернулись. Точнее, их исхудавшие оболочки.
Она повторяла чужую речь. Оксану? Других девочек? Слова, которыми утешают себя те, у кого нет выхода.
— Мир жесток. Всё, что мы можем — это выживать. А я буду выживать здесь. В тепле. И сытая.
— А если я не просто дурак?
Я развёл руками и улыбнулся — той самой улыбкой, которой улыбался Филиппу после драки, Максимилиану после боя, себе в зеркале после смерти. Улыбкой человека, который знает: всё может измениться. Потому что уже менялось.
В меня полетела подушка.
— Хватит! Дурак, лги какой-нибудь другой девочке. — Она смотрела сердито, но в её глазах стояли слёзы. Она злилась не на меня. Она злилась на надежду, которую я ей дал.
— Послушай меня...
— Всё! — Она вскочила. — Бери то, ради чего заплатил, или проваливай.
Её голос сорвался. Я видел этот момент раньше — у Максимилиана, когда он признавался, что убивал. Когда человек не верит, что достоин чего-то кроме боли, он пытается причинить боль первым. Чтобы не ждать удара. Чтобы контролировать хоть что-то.
— Я...
Мои слова не дошли. Ульяна с яростью начала расстёгивать пуговицы на блузке. Пальцы дрожали, пуговицы не поддавались — она дёргала их, почти вырывая. Это было страшнее, чем если бы она кричала. Она пыталась сделать то, что умела. То, чему её научили. Последний способ заткнуть разговор.
Я быстро перехватил её руки. Её запястья были тонкими — как у ребёнка. Потому что она и была ребёнком.
— Остановись.
— Не хочешь?! — Она сорвалась на крик, и слёзы наконец потекли по щекам. — Тогда уходи!
— Тише... — Я погладил её по плечу. Она отдёрнулась, как от удара.
— Я сказала, уходи! — Со злостью прошипела она. Злость — это тоже защита. Я знал. Я сам так делал.
Я встал. Посмотрел на неё — сжатую в комок, дрожащую, злую. Она не смотрела в ответ. Смотрела в стену.
— Я рад, что ты сделала собственный выбор. — Мой голос был тихим. — Делай так почаще.
Она не повернулась.
Я захлопнул дверь, не смотря вслед.
Прислонился к стене. Закрыл глаза.
Четырнадцать лет. Четырнадцать. Она была младше меня на три года — а уже смирилась, что её тело не принадлежит ей. Она повторяла чужие слова, потому что своих у неё никогда не было. Она расстёгивала блузку, потому что не знала другого способа ответить. И я почти...
Я тряхнул головой. Нет. Я остановился. Это главное.
Но легче не становилось. Я пришёл сюда за удовольствием. Я выбрал её, потому что она была красива и похожа на меня. Я не спросил, сколько ей лет. Я не спросил, хочет ли она. Я вёл себя как... клиент.
Я открыл глаза. Стена напротив была обита алым бархатом. Всё в этом месте было алым — шторы, подушки, обои. Цвет страсти. Цвет крови. Цвет стыда.
Я оттолкнулся от стены и пошёл.
Шагал по коридору, а мысли буравили голову. Я и не заметил, как столкнулся с Филом. Он шёл с лёгкой улыбкой — той редкой улыбкой, которую позволял себе только после хорошей драки или хорошей женщины.
— О, ты всё? — Он положил руку мне на плечо.
Я со злобой посмотрел на него.
— Ты, похоже, тоже закончил.
— Пфф, я? Да я только начал! Просто горло промочить вышел. — Он осёкся. Присмотрелся. Улыбка сползла. — Ты плакал?
— Уходим.
Я отвернулся и пошёл по коридору.
— Как это — уходим? Я не могу! — Я уже заворачивал за угол. — Да подожди ты! — Со вздохом произнёс он, догоняя. — Друг, ну со всеми бывает. Знаешь, что случилось в мой первый раз? — Он нервно хихикнул.
— Где Максимилиан?
Я остановился возле двери, открыл её — и застал пару в неловкий момент. Не говоря ни слова, захлопнул.
— Я ж откуда знаю? — Фил развёл руками.
Я уже открыл следующую дверь. Макс лежал на коленях женщины, свернувшись калачиком. Не как любовник — как ребёнок, который наконец уснул в безопасности. Женщина гладила его по голове. Она подняла на меня глаза — добрые, тяжёлые, понимающие — и приложила палец к губам. Тихо.
Я помедлил. Максу было хорошо. Возможно, впервые за долгое время. Но я не мог оставить его здесь.
— Уходим. — Я потрепал его по плечу.
Он открыл глаза. Недоумение. Секунда на осознание.
— Хорошо.
Быстро слез с колен. Встал рядом. Ни вопросов, ни возражений. Просто доверие.
— Да почему... — Фил посмотрел в потолок, словно там был ответ на все вопросы этой ночи.
Мы вышли в коридор. Нас встретила Оксана. Она сидела на диване, попивая бокал шампанского — спокойная, как змея на солнце.
— Не ожидала увидеть вас так рано.
Оксана блеснула глазами и поставила бокал на стеклянный столик. Движения плавные, ленивые. Она не боялась. Она вообще, кажется, никогда не боялась.
Я не выдержал. Подался вперёд.
— То, что ты делала с Ульяной... Ты ответишь перед законом.
Филипп и Макс удивлённо переглянулись. Никто из них не понимал, о чём речь. Но никто не перебил. Они просто встали чуть ближе ко мне — Фил слева, Макс справа. Без слов. Без вопросов. Банда.
Оксана улыбнулась. Не испуганно. Не презрительно. С интересом. Она откинулась на спинку дивана, раскинув руки по всей его длине — как королева, принимающая просителей.
— Кто ты такой, мальчик, — она склонила голову, разглядывая меня, — чтобы угрожать мне?
Я сжал кулак. Фил перехватил его. Посмотрел на меня с немым вопросом — одними глазами: «Ты уверен?»
Я кивнул.
Он отпустил.
Я не успел сделать и шага — сзади раздался заливной смех.
— Так шлюха понравилась, что ты готов ради неё драться? — прохрюкал боров.
Касьян. Тот самый пьяный мужик с барной стойки. Он стоял, пошатываясь, и скалился. Я узнал этот смех — он смеялся надо мной с того самого момента, как мы вошли. Сейчас в его голосе было что-то ещё. Не просто пьяная злоба. Что-то личное.
Ярость вскипела. Я уже готов был обрушить на него всё — за Ульяну, за эту ночь, за себя. Но я увидел лицо Фила.
На его лице была ярость. Не та, что он прячет. Не та, что копит. Настоящая. Та, после которой он крушит стены и ломает кости. Он посмотрел на меня — и я понял. Этот — его.
Я развернулся к Оксане. Макс шагнул за мной. Мы вдвоём пошли к хозяйке.
За спиной раздался хруст. Кажется, нос. Затем звон стекла. Затем глухой удар тела о стену. Филипп не издал ни звука — он работал молча, как всегда.
Я не оборачивался. Я смотрел на Оксану. Она смотрела на меня. И не подавала ни намёка на ужас. Её губы тронула улыбка.
— Бедные мальчишки, — пропела она.
Я уже был в шаге от неё, когда рядом грохнулось тело. Тяжёлое. Знакомое.
Фил. Он тяжело дышал, лёжа на полу. На скуле наливался синяк. На костяшках — кровь. Не его.
Что, чёрт возьми, там произошло? Касьян — просто пьяный боров. Как он...
— А ты миленький, — прощебетала Ульяна, заставляя Исаака чувствовать неловкость.
— Д-да, т-ты то-же, — смущённо пробубнил Исаак.
— Не заикайся, я не чудовище, — приобняв за локоть, продолжила Ульяна.
— Хах, нет, ты вовсе не чудовище, — это было всё, что смог вымолвить Исаак.
— Ну так пойдём, — кружась на месте, промурлыкала Ульяна. И они ушли в свою комнату. И все, кто находился в зале, проводили их. Даже мужик с красной харей, смакуя последний стакан. Мужчина, что был зол, что какие-то сопляки задели его. И ладно бы это был простой мужик, что забрёл в такое заведение. Нет, это был Касьян — заместитель главы Четвёртого отдела Инквизиции.В алом свете, сидя на подушке, я разглядывал глаза девочки.
— Откуда ты? — Вопрос, что мучает голову.
— Сударя заинтересовала моя жизнь? А я-то подумала — моё тело.
Она улыбнулась. Пальчики пробежали по ключице — медленно, словно невзначай. Я проследил за ними взглядом и тут же отдёрнул себя. Смотреть в глаза. Смотреть в глаза.
— Меня заинтересовала вся ты, — выдавил я, прочистив горло.
— У сударя есть вкус.
Она приблизилась вплотную. Наши взгляды встретились. Мои глаза предали меня — скользнули вниз, туда, где вырез платья оставлял больше вопросов, чем ответов.
— Э-э... Вино?
Я нелепо протянул руки к бокалу. Ульяна хихикнула — не обидно, а так, словно я сказал что-то очень забавное.
— Не откажусь. Наши вина — с местных виноградников. Вкус изумителен.
Её руки скользнули по стеклу, и один за другим бокалы наполнились розовым. Я взял свой дрожащей рукой и, не удержавшись, выпил залпом. Горячо. Но не только от вина.
— У сударя пересохло горло? — Она прикрыла рот ладошкой, пряча смешок.
— Долгая дорога. — Я поставил бокал. — Не до сушняка было.
— Ох, что же это за дорога такая?
— Несколько городов. Пара странных попутчиков. И дорога становится очень весёлой.
— Города? — Ульяна надула губы. — Я, признаться, не выбиралась из нашего.
— Как так? Я сам из столицы и до недавнего времени никуда не выезжал. Но последний месяц... — Я усмехнулся. — Он выдался жарким.
— Завидую. — Она смотрела в стакан, и в её голосе не было кокетства. — Я мечтаю о таких дорогах.
— Ты живёшь здесь?
— Эх. — Она поставила стакан и улеглась на перинные подушки. — Я здесь выросла.
Я смотрел на неё — на это невинное тело, на эти глаза, на эти волосы, — и вопросы всплывали один за другим. Не все из них можно было задать.
— Как девочка может расти в борделе? — Вырвался первый.
Её глаза сурово метнулись в мою сторону. Кокетка исчезла.
— Нас таких много. Кто, думаешь, забирает детей от шлюх?
Я замолчал. Ответ был очевиден.
— Ты живёшь здесь с матерью?
— Моя мать умерла, рожая меня. — Она болтала ногами, словно рассказывала о погоде.
— А отца ты не знаешь?
— Угу.
Я смотрел на её алые глаза. Мои глаза. Её чёрные волосы. Мои волосы. Кто-то из Врановых оставил её здесь. Кто?
— Но я благодарна ему.
— Что? — Я поперхнулся вином. — Он же ничего тебе не дал! Как родитель — ничего!
— Почему? — Она улыбнулась в потолок. — Оксана говорит, я обязана ему красотой.
— Красота... — Я сам не заметил, как приблизился к ней. — Она будоражит меня.
Мои руки проскользнули по её тельцу.
— Оно в твоём распоряжении. — Она блеснула глазами. Сказала без эмоций. Как заученный текст.
Я прильнул к ней. Губы слились в поцелуе. Рука скользнула вниз.
И я почувствовал дрожь.
Не страсть. Не возбуждение. Её тело содрогалось подо мной мелкой, противной дрожью. Как у зверька, который не может убежать.
Я убрал руки.
— Почему ты остановился? — Её глаза стали детскими. Не наигранно детскими. Настоящими.
— Ты не хочешь. Ты боишься.
— И? — Она села, подтянув колени к груди. — Разве не ради этого ты выбрал меня? Из-за моей беззащитной невинности?
— Что? Нет!
— Тогда почему? — Она нахмурила брови и впервые как будто оглядела меня по-настоящему.
— Ты похожа на меня.
Пауза.
— Хотел трахнуть свою копию? — спросила она с серьёзным лицом.
— Да нет же!
Моё лицо залилось краской. Её слова... в них была доля правды. Черты Врановых красивы. Я знал это. Я видел их в зеркале всю жизнь. Но прикоснуться к ним — к себе — никогда не мог. И вот, когда выпал шанс, я не устоял.
Но это же не делает меня извращенцем?
— Ульяна. — Я выдохнул. — Ты очень красива. Только поэтому я здесь.
Её лицо исказилось недоумением.
— Девочки тоже были очень красивы. Почему ты не выбрал их?
Я завис. Вопрос был логичным.
— Не для меня. — Выпалил я.
— У сударя особый вкус. — Она сузила глаза. — Нравятся маленькие девочки?
— Маленькие?
Страх окутал меня. Ком в горле.
— Сколько тебе лет?
— Четырнадцать! — Выплюнула она.
Мир рухнул.
— Как? Ты ребёнок. Ты... ты не можешь...
— Почему? — Она склонила голову набок.
— Потому что! Ты маленькая! Для всех этих... Ты должна учиться, гулять, дружить с ровесниками! Тебе же самой это не нравится!
— А это важно? — Её голос стал тихим. — Главное, чтобы клиенты остались довольны.
— Ты говоришь как вещь.
Она смотрела на меня как на безумца. Подпёрла голову кулаком.
— Но тогда я буду бесполезна. И окажусь на улице.
Я открыл рот. Закрыл. Маленькая девочка на улице. Страшно представить. Может, бордель — не самое худшее место.
— Да, мне больно и страшно, — сказала она, глядя куда-то в сторону. — Но это моя судьба. Девочки говорят, со временем пройдёт.
В её глазах стояли слёзы. Она всё понимала.
Я думал о судьбе. О девушках в этом доме — всегда красивых, всегда сытых. И всегда рабынях. Каждый с кошельком может взять их и творить что вздумает.
Не той судьбы заслуживает потомок Врановых. Даже бастард. Девочка с волосами как у меня.
— Ты решила, что это твоя судьба? — У меня вырвался нервный смешок.
— Иначе бы я не родилась здесь. — Она не смеялась. — И не росла бы здесь всю жизнь. Сколько себя помню, я была куртизанкой. Слишком много мужчин я ублажила, чтобы не быть ей.
Слеза скатилась по её щеке. Она не вытирала её.
— Знала бы ты, где родился я. — Я посмотрел на свои руки. — И всё равно судьба моя была иной. Жизнь меняется. Это главное её правило.
Она молчала. Я не стал ничего говорить. Медленно придвинулся. Погодя несколько секунд, робко обнял её.
Снова дрожь. Мелкая, противная — как там, на подушках, когда я коснулся её впервые. Но теперь я не отпустил. Я прижал её к себе — не страстно, не требовательно. Просто держал. Дал понять: я не трону.
Она замерла. Не дышала. Ждала, что будет дальше.
Ничего не было.
Я обнимал её как младшую сестрёнку — ту, которую потерял. Софию. Диану. Их лиц я уже не помнил. Только глаза. Только голоса, которые мне больше никогда не услышать. В горле встал ком. Я зажмурился, но слёзы уже текли.
Мне этого так не хватало.
Она с удивлением посмотрела в мою сторону. В её взгляде не было понимания — только растерянность. Клиенты не плачут. Клиенты берут своё и уходят. А этот — плачет.
— Уля... — шёпотом говорил я, обнимая её. — Ты достойна большего, чем жизнь куртизанки. Мир велик. Несметное количество городов ждёт тебя. Друзья, что защитят тебя. Я знаю таких друзей. Всё, что нужно — просто сбежать отсюда.
Она улеглась на меня. Осторожно, словно пробуя — можно ли? Я не шевелился. Она вздохнула и закрыла глаза.
— Там красиво? — тихий вопрос. Детский. Так спрашивают не о деньгах и не о выгоде. Так спрашивают о чуде.
— Красивее всего, что ты видела.
— Кто же ты? — Она посмотрела на меня. Теперь — без кокетства. Без игры. Просто девочка, которая хочет понять.
— Ха. Скоморох.
Она отвернулась. Я не видел её лица, но по тому, как дёрнулось плечо, понял — разочарование.
— Вздумал шутить. Дурак. — Она слегка ударила меня в бок. Без силы. Скорее, чтобы спрятать обиду за движением.
— Знаешь... — я улыбнулся ей в затылок, — в каждой шутке есть лишь доля шутки.
— Я маленькая, но не глупая.
Она отодвинулась. Села в другой угол кровати. Обхватила колени руками — точь-в-точь как несколько минут назад, когда я впервые убрал руки.
— Здесь мой дом. И я не брошу его ради незнакомого мне дурака. — Она говорила с укором, но её голос звучал механически. Я слышал эти слова раньше. Не от неё. — Знаешь, сколько девок здесь закончили так же? Некоторые вернулись. Точнее, их исхудавшие оболочки.
Она повторяла чужую речь. Оксану? Других девочек? Слова, которыми утешают себя те, у кого нет выхода.
— Мир жесток. Всё, что мы можем — это выживать. А я буду выживать здесь. В тепле. И сытая.
— А если я не просто дурак?
Я развёл руками и улыбнулся — той самой улыбкой, которой улыбался Филиппу после драки, Максимилиану после боя, себе в зеркале после смерти. Улыбкой человека, который знает: всё может измениться. Потому что уже менялось.
В меня полетела подушка.
— Хватит! Дурак, лги какой-нибудь другой девочке. — Она смотрела сердито, но в её глазах стояли слёзы. Она злилась не на меня. Она злилась на надежду, которую я ей дал.
— Послушай меня...
— Всё! — Она вскочила. — Бери то, ради чего заплатил, или проваливай.
Её голос сорвался. Я видел этот момент раньше — у Максимилиана, когда он признавался, что убивал. Когда человек не верит, что достоин чего-то кроме боли, он пытается причинить боль первым. Чтобы не ждать удара. Чтобы контролировать хоть что-то.
— Я...
Мои слова не дошли. Ульяна с яростью начала расстёгивать пуговицы на блузке. Пальцы дрожали, пуговицы не поддавались — она дёргала их, почти вырывая. Это было страшнее, чем если бы она кричала. Она пыталась сделать то, что умела. То, чему её научили. Последний способ заткнуть разговор.
Я быстро перехватил её руки. Её запястья были тонкими — как у ребёнка. Потому что она и была ребёнком.
— Остановись.
— Не хочешь?! — Она сорвалась на крик, и слёзы наконец потекли по щекам. — Тогда уходи!
— Тише... — Я погладил её по плечу. Она отдёрнулась, как от удара.
— Я сказала, уходи! — Со злостью прошипела она. Злость — это тоже защита. Я знал. Я сам так делал.
Я встал. Посмотрел на неё — сжатую в комок, дрожащую, злую. Она не смотрела в ответ. Смотрела в стену.
— Я рад, что ты сделала собственный выбор. — Мой голос был тихим. — Делай так почаще.
Она не повернулась.
Я захлопнул дверь, не смотря вслед.
Прислонился к стене. Закрыл глаза.
Четырнадцать лет. Четырнадцать. Она была младше меня на три года — а уже смирилась, что её тело не принадлежит ей. Она повторяла чужие слова, потому что своих у неё никогда не было. Она расстёгивала блузку, потому что не знала другого способа ответить. И я почти...
Я тряхнул головой. Нет. Я остановился. Это главное.
Но легче не становилось. Я пришёл сюда за удовольствием. Я выбрал её, потому что она была красива и похожа на меня. Я не спросил, сколько ей лет. Я не спросил, хочет ли она. Я вёл себя как... клиент.
Я открыл глаза. Стена напротив была обита алым бархатом. Всё в этом месте было алым — шторы, подушки, обои. Цвет страсти. Цвет крови. Цвет стыда.
Я оттолкнулся от стены и пошёл.
Шагал по коридору, а мысли буравили голову. Я и не заметил, как столкнулся с Филом. Он шёл с лёгкой улыбкой — той редкой улыбкой, которую позволял себе только после хорошей драки или хорошей женщины.
— О, ты всё? — Он положил руку мне на плечо.
Я со злобой посмотрел на него.
— Ты, похоже, тоже закончил.
— Пфф, я? Да я только начал! Просто горло промочить вышел. — Он осёкся. Присмотрелся. Улыбка сползла. — Ты плакал?
— Уходим.
Я отвернулся и пошёл по коридору.
— Как это — уходим? Я не могу! — Я уже заворачивал за угол. — Да подожди ты! — Со вздохом произнёс он, догоняя. — Друг, ну со всеми бывает. Знаешь, что случилось в мой первый раз? — Он нервно хихикнул.
— Где Максимилиан?
Я остановился возле двери, открыл её — и застал пару в неловкий момент. Не говоря ни слова, захлопнул.
— Я ж откуда знаю? — Фил развёл руками.
Я уже открыл следующую дверь. Макс лежал на коленях женщины, свернувшись калачиком. Не как любовник — как ребёнок, который наконец уснул в безопасности. Женщина гладила его по голове. Она подняла на меня глаза — добрые, тяжёлые, понимающие — и приложила палец к губам. Тихо.
Я помедлил. Максу было хорошо. Возможно, впервые за долгое время. Но я не мог оставить его здесь.
— Уходим. — Я потрепал его по плечу.
Он открыл глаза. Недоумение. Секунда на осознание.
— Хорошо.
Быстро слез с колен. Встал рядом. Ни вопросов, ни возражений. Просто доверие.
— Да почему... — Фил посмотрел в потолок, словно там был ответ на все вопросы этой ночи.
Мы вышли в коридор. Нас встретила Оксана. Она сидела на диване, попивая бокал шампанского — спокойная, как змея на солнце.
— Не ожидала увидеть вас так рано.
Оксана блеснула глазами и поставила бокал на стеклянный столик. Движения плавные, ленивые. Она не боялась. Она вообще, кажется, никогда не боялась.
Я не выдержал. Подался вперёд.
— То, что ты делала с Ульяной... Ты ответишь перед законом.
Филипп и Макс удивлённо переглянулись. Никто из них не понимал, о чём речь. Но никто не перебил. Они просто встали чуть ближе ко мне — Фил слева, Макс справа. Без слов. Без вопросов. Банда.
Оксана улыбнулась. Не испуганно. Не презрительно. С интересом. Она откинулась на спинку дивана, раскинув руки по всей его длине — как королева, принимающая просителей.
— Кто ты такой, мальчик, — она склонила голову, разглядывая меня, — чтобы угрожать мне?
Я сжал кулак. Фил перехватил его. Посмотрел на меня с немым вопросом — одними глазами: «Ты уверен?»
Я кивнул.
Он отпустил.
Я не успел сделать и шага — сзади раздался заливной смех.
— Так шлюха понравилась, что ты готов ради неё драться? — прохрюкал боров.
Касьян. Тот самый пьяный мужик с барной стойки. Он стоял, пошатываясь, и скалился. Я узнал этот смех — он смеялся надо мной с того самого момента, как мы вошли. Сейчас в его голосе было что-то ещё. Не просто пьяная злоба. Что-то личное.
Ярость вскипела. Я уже готов был обрушить на него всё — за Ульяну, за эту ночь, за себя. Но я увидел лицо Фила.
На его лице была ярость. Не та, что он прячет. Не та, что копит. Настоящая. Та, после которой он крушит стены и ломает кости. Он посмотрел на меня — и я понял. Этот — его.
Я развернулся к Оксане. Макс шагнул за мной. Мы вдвоём пошли к хозяйке.
За спиной раздался хруст. Кажется, нос. Затем звон стекла. Затем глухой удар тела о стену. Филипп не издал ни звука — он работал молча, как всегда.
Я не оборачивался. Я смотрел на Оксану. Она смотрела на меня. И не подавала ни намёка на ужас. Её губы тронула улыбка.
— Бедные мальчишки, — пропела она.
Я уже был в шаге от неё, когда рядом грохнулось тело. Тяжёлое. Знакомое.
Фил. Он тяжело дышал, лёжа на полу. На скуле наливался синяк. На костяшках — кровь. Не его.
Что, чёрт возьми, там произошло? Касьян — просто пьяный боров. Как он...
