Мы — те, кто меняет историю в одиночку. Сильнейшие мира всего. Вместе. Банда. Семья.
Выйдя из этой крепости, я выдохнул. Фил сел на ступеньку. Смотрел на солнце.
— Какая она?
Я сел тоже. Выше.
— Красивей любой фрески.
Я сглотнул нервный смешок. Повезло чертовски. Красивая женщина-бог. Завидую.
— Они могут выглядеть как угодно, по своему желанию.
Я слегка улыбнулся — с болью.
Филипп лишь посмотрел на меня. Не возразил. Не взорвался.
Кто же ты теперь, Филипп Яник?
Солнце клонилось к закату, уходя за горизонт. Оно убирало свои тёплые лучи с наших лиц. И я почувствовал спиной холод Магистрата.
Я выдохнул — наконец-то полной грудью. Положил голову на руку. Устал.
— Интересно, как там Макс и Ульяна? — подметил я. — Им там так же весело?
В суматохе я и забыл о мелких. Нельзя так. Я ж всё-таки их хранитель. Отец? Я посмеялся собственным мыслям.
Фил слегка откинул голову, сощурил глаза.
— Да когда ты уже повзрослеешь.
Он не открыл глаз. Но уголок губ дрогнул. Тот самый, который всегда говорил больше, чем слова
Я не ответил. Просто сидел и смотрел, как солнце уходит. Завтра мы найдём Макса и Ульяну. Завтра расскажем им, что случилось. Завтра похороним барона. Но сегодня — просто ступеньки. Просто мы вдвоём. Просто живые«Не воровать». Слова, что побили меня. Я должен быть лучше — ради них. Быть полезным.
Я смотрел на Ульяну — мою новую сестрёнку. Такую маленькую. И такую сильную. Как бордель мог её так закалить? Она шла гордо, с высоко поднятой головой — наверное, хочет казаться выше. Её походка — артистичная, поставленная. Я плёлся рядом и улыбался.
Я шёл по привычным улочкам. Они не изменились — те же декорации для тихой истории. Изменился я. Наконец-то я играю новую роль. Свою. Люди не презирают меня. Я не один. Я не монстр.
Город маленький. Мест, где можно купить лошадей, не так уж много. Они не имели здесь смысла. По мощёным улочкам кареты не проедут. Лишь всадники иногда встречаются на пути — редкие, как птицы перед грозой.
Я шёл и думал: раньше я крал. Теперь я покупаю. Раньше я прятался. Теперь я иду по главной улице. Раньше я был зверем. Теперь я — человек, который выбирает. Это странно. Это приятно. Это — я.
Навстречу прошла женщина с ребёнком. Ребёнок посмотрел на меня. Я улыбнулся. Он не заплакал.
— Долго ещё до этой гостиницы? Зачем ему эти чемоданы? — громко возмущалась Улька.
Просьба Фила удивила нас обоих. Этот бугай впервые обратился с просьбой. Отвёл меня в сторону, попросил — с угрозой:
— Мне нужны эти чемоданы. Только попробуйте открыть — убью.
И ушёл. А я стоял столбом. Чемоданы. Не знал, что Фил прихватил с собой что-то важное. Я думал, единственное, что он ценит, — это свой арбалет.
— Что там может быть? Черепа врагов? — я вздрогнул, когда она это сказала. Не один я об этом думаю.
— Он маньяк, я чувствую. У меня нюх на кровь.
— Зачем он Исааку? Зачем нужен я?
Глупый вопрос. Мы — семья. Остальное невозможно.
— Может, рисунки? — попыталась успокоить Ульяна.
Она посмотрела на меня — впервые за дорогу.
— Он рисует? — глазки Ульки расширились от удивления.
Глупо, Максимилиан. Говоришь как дурак.
— Люди много что в себе прячут.
Ульяна выдохнула:
— Это точно.
— Ты давно с ними? — Ульяна не смотрела на меня. Вопрос, на который я не знал, как ответить, чтобы угодить ей.
— Четвёртый день пошёл.
— Так мы с тобой оба новички.
— Угу, — кивнул я.
Мы шли молча. Я хотел что-то сказать, но что-то меня останавливало. То, что она девочка. Ещё и грозная. Нет, просто боялся опозориться.
Я хорошо знал местную гостиницу. Хозяйка частенько отдавала своей собаке то, что не было доедено гостями. Настоящий пир — особенно куриные косточки. Собака ещё такая пугливая, ни разу не мешала.
Но я перестал туда ходить после того, как хозяин подстрелил мне ногу.
Когда мы дошли до калитки, мои ноги остановились. Я давно перестал бояться боли
— но тело действовало инстинктивно. Ульяна посмотрела на меня и подала руку.
Я всё ещё не мог её понять. Дерзкая. Саркастичная. И такая тёплая.
Секунда растягивается в вечность. Я беру её за руку. И чувствую, как ток пробегает по коже. Защищается. Она поправила прядь и отвернулась — но руку не отпустила.
Когда мы зашли во двор, я увидел его. Хозяин рубил головы курам. Он стоял напротив нас. Он увидел меня. — Ах ты тварь! Внезапно топор летит на нас — прямо в Ульяну. Я толкаю её на землю, и мы грохнулись. Я — прямо на неё. Когда я поднял голову с её тела, я впервые увидел в её глазах страх.
Я чувствую, как вскипает тело. Как обостряются чувства, а мышцы твердеют. Он зол. Волчонок.
Я бегу со скоростью порывов ветра — за три прыжка достигаю ублюдка. Валю его наземь, и когти впиваются в него. Убить.
— Витя! — ор отвлекает меня. Женщина
А в метре — Ульяна. Я вижу: она больше не боится. Она отворачивается. Я бью по лицу хозяина — один удар, второй. Кровь льёт из него. Я останавливаюсь.
— Я НЕ ТВАРЬ! — кричу ему в лицо, и пена изо рта падает на его раны.
Встаю. Уже мальчиком. Мужик смотрит на меня с ужасом. Я чувствую запах мочи. Паразит в человеческом теле. Я плюю ему в лицо. И иду к Ульяне.
Я улыбаюсь ей. Неловко, но как умею. Она не отвечает — смотрит на хозяйку. Та плачет, забившись в угол.
— Почему ты его не убил? — спрашивает девочка.
— Он человек. Имеет право на жизнь.
— Ты слишком добр для этого мира, — упрекает меня девочка, что не знает ничего. Её боль мешает видеть чужую.
— Или мир слишком злой, хе-хе.
Я не хотел перечить. Она боится мужчин. Даже нас. Я очень хотел узнать почему. Но некоторые вопросы должны оставаться в голове.
— Может, вернёмся к чемоданам? — пытаюсь скрыть свою неловкость.
— Конечно, это же важно. — Ульяна поворачивается к хозяйке, и я чувствую, как на секунду воздух электризуется.
— Здравствуйте, тётенька. — Ульяша улыбается во все тридцать два. — Тут пару дней назад заходили наши старшие братики. Один — вот такой большой. — Она встаёт на носочки и тянет руку к небу. — А второй — моя копия. Они забыли пару чемоданчиков. Куда вы их дели?
Язвит. Но мягко. Как кошка, что выпускает когти, но не царапает.
— Простите меня... — задыхается соплями тётка.
— За что, тётушка? Просто отдайте. Вы ничего плохого не сделали. Где они?
Твёрдость. Без угрозы, без страха. Просто женщина, которая знает, чего хочет.
— Мне пришлось... — стонет хозяйка.
— Что вы сделали? — спрашиваю я.
— Выкинула. — Хозяйка падает на пол, закрывает голову.
— Печалька, — быстро реагирует Ульяна и спускается со ступенек. Я тяну её за рукав. Она слегка подрагивает. Я сразу отпускаю и убираю руку за спину.
— Подожди, мы не можем так.
— Почему? Скажем Филу всё как есть. Чемоданы на свалке.
Я молчу. Давлю. На совесть.
— Не бойся, не убьёт он нас.
— Это важно для него, — утверждаю я.
— Было бы важно — сам бы пришёл. Я не буду рыться на свалке ради него.
— Я буду. Он мой друг. И я хочу, чтобы он был рад.
Она молчит. Дуется. Не понимает.
— Мы теперь не одни. А значит, мы не выживаем — мы помогаем.
Я вижу, как лицо Ульяны дрогнуло. Вместе. Она тоже не знает, что это.
— Ладно, — говорит она тихо. — Идём на свалку. Но ты полезешь первым.
— Ура! — прыгаю я. — Ты будешь отличным членом нашей банды!
— Банды? — она смеётся. — Название-то хоть придумали?
— Да! Банда Скоморохов!
— О господи...
Свалка находилась за городом, на противоположной стороне от злополучной фермы. Мы бежали туда за десять минут — с ветерком. Я в форме волка, она верхом. Хоть и пришлось уговаривать.
Город малолюдный, стражи почти нет. Я знал чёрные улочки, безлюдные переулки. Конечно, нас заметили и не раз пытались угнаться. Стреляли. Это были одни из немногих моментов, когда я был рад, что сверх. Я быстрее пуль, быстрее людей — особенно во второй форме.
Ульяна вздрагивала на каждой кочке, на каждом выстреле. Постоянно кололась током. Я терпел всё это: звериную мощь, ярость людей, её разряды. Раньше зверь бы давно вырвался. Но сейчас, когда у меня появились друзья, я стал сильнее. Не звериной частью — человеческой.
Добежав до стены, Ульяна соскочила.
— Больше никогда.
Я вернулся в человеческую форму. Одежда ещё сильнее порвалась — хорошо, хоть не голый.
— Здесь, Уль. Я знаю.
Я попытался открыть люк. Тяжело. Ульяна попыталась помочь. Я не чувствовал, что что-то изменилось — люк всё так же не поддавался.
— Эй, что вы там делаете?
Стражник. Слишком быстро. Я попытался убежать, но Ульяна схватила меня за руку. Почему-то она решила, что мы должны стоять.
— Дяденька, помогите! Мама, папа — они там прячутся от волка. Мы его видели!
Что за глупость? Кто в это поверит? Но Ульяна так жалобно просила, что нельзя было не помочь.
— Волк! Где? — ахнул стражник.
— В городе, — со слезами на глазах продолжала играть Ульяна.
— Вам нужно срочно прятаться!
Он оглянулся. Ближайшие здания — в сотне метров. Рядом лишь стена, брусчатка и люк. Увидев его, он быстро, рывком открыл.
— Скорее!
Мы быстро забрались вниз. Перед тем как закрыть нас, стражник сказал:
— Не переживайте. Мы убьём его.
Хлопок. Люк закрыт. Спустившись, я посмотрел на Ульяну.
— Знаю, — сказала она, разглядывая канализацию. Кирпичные стены покрыты зелёной жижей. Внизу бурлят потоки. Я бываю здесь чаще, чем хочу.
— Фу-у, ну и вонь. — Я удивился: говорит так, будто никогда не была в канализации.
— К вони быстро привыкаешь. — С улыбкой посмотрел я вдаль.
— Давай выйдем отсюда побыстрее! — Она побежала — неуклюже, медленно, как девочка.
— Тут недолго, — сказал я, быстро обогнав её.
— А-а-а! Крыса!! — испугалась одной, а как она сможет на свалке? Там всё кишит ими.
— Это ладно. Я как-то черепашечек видел, — обернулся я на бегу.
— Черепашечек?
— Да, зелёненькие такие.
— Что, блин, такое черепашки? — Ульяна остановилась перевести дыхание.
— Что, правда не знаешь? — Она мотнула головой.
— Это змеи в домиках и с лапками.
— Ого! Они, наверное, такие опасные.
— Это да. Бьют больно, — дразнился я.
Спустя пять минут бега — которые можно было бы сократить, если бы Улька не останавливалась каждые тридцать секунд — мы прибыли к стоку. Перелезли через него, хоть и не сразу. Для Ульки было слишком высоко, пришлось тащить её на себе. Мы брякнулись. Девочка слишком тяжёлая для меня.
Ульяна быстро соскочила с меня и вдохнула воздух всей грудью.
— Теперь я буду ценить воздух превыше всего.
— Придержи заявление. Нам ещё на свалку идти.
Она обернулась и с улыбкой высунула язык.
— Ещё метров пятьсот до неё, — выдохнул я. Постоянная ходьба выматывала. Тело не подготовлено — если б можно было волком стать... Но ради Ульки я готов идти и так.
— Может, это? — она смотрела на меня игривыми глазами. По-детски. По-ребячески. — Прокатимся?
Я улыбнулся. Вот она. Моя сестрёнка.
— Только без резких движений.
Но я уже был в волчьей шкуре. В этой форме я чувствовал её запах, её тепло. Она приручила меня. Я не рычу, не скалюсь.
Она не просто садится — ложится. Обхватывает тоненькими ручками мою массивную шею и закрывает глаза. Током больше не бьётся. Чувствует безопасность.
Я срываюсь с обрыва. Приземление жёсткое, но я вынослив. Я бегу галопом, прорезая ветер, что обдувает кожу. Ульяна прижимается к шерсти — так теплее. Так безопаснее.
Я бежал на запах вони. И я увидел эти горы мусора, что не убираются веками. Здесь есть мусор старше города — чистому городу нужно куда-то выкидывать свою грязь. И её было слишком много.
Я быстрыми рывками забрался на первую кучу — самую маленькую, высотой в дом. Где-то спотыкался — мусор уходил из-под лап. Где-то мусор засасывал лапы. Я бежал с кучи на кучу — по гнили, по ржавчине, по обломкам. Искал запах Фила.
Я нашёл их быстро. Остановился, начал копать — за секунды добрался. Зубами, один за другим, доставал чемоданы.
Они были рваные. Разбитые.
Ульяша слезла осторожно — мусор даже не прогнулся под ней. Я превратился.
— Как обидно, — Улька села на коленки. — Всё зря.
— Нет. Всё хорошо. Я чувствую то, что принадлежит ему.
— Хорошо, — она тихо улыбнулась.
Я нашёл их быстро. Остановился, начал копать — за секунды добрался. Зубами, один за другим, доставал чемоданы.
Они были рваные. Разбитые.
Ульяша слезла осторожно — мусор даже не прогнулся под ней. Я превратился.
— Как обидно, — Улька села на коленки. — Всё зря.
— Нет. Всё хорошо. Я чувствую то, что принадлежит ему.
— Хорошо, — она тихо улыбнулась.
Я взял в руки рисунки. Я был прав. И хоть Фил сказал не смотреть, сейчас это было невозможно. Мы разглядывали их. Я понял сразу: везде очень детально и красиво он рисовал свою жизнь. Чёрными тонами — жизнь в опале, в канавах. Княжескую семью с крыльями воронов. На разных рисунках он рисовал себя — с огненными линиями.
Но чем труднее ему было, тем меньше огня. На одном рисунке огня не было вовсе. В комнате лежит Фил, приставивший к подбородку взведённый арбалет.
— Смотри, как красиво.
Я быстро убрал рисунки в исподнее. Прости, Фил. Лишь так я могу сохранить их.
— Какие милые. Это его братики.
На рисунке — Фил, лет двадцать. Рядом — три маленьких братика и младенец в руках.
Я знал. Исаак рассказал, почему Фил такой. Но теперь меня пугало только одно: почему отец Исаака был так жесток? И его честь мы защищаем. Исаак ничего не сказал про братьев. Что ещё он не сказал?
Ульяне я ничего не сказал. Это была не моя тайна.
— Смотри, как красиво.
Я быстро убрал рисунки в исподнее. Прости, Фил. Лишь так я могу сохранить их.
— Какие милые. Это его братики.
На рисунке — Фил, лет двадцать. Рядом — три маленьких братика и младенец в руках.
Я знал. Исаак рассказал, почему Фил такой. Но теперь меня пугало только одно: почему отец Исаака был так жесток? И его честь мы защищаем. Исаак ничего не сказал про братьев. Что ещё он не сказал?
Ульяне я ничего не сказал. Это была не моя тайна.
Смотри как красиво
Ульяна листала рисунки. Я не мог её остановить.
На рисунках — счастливые годы. Отец Фила — высокий, могучий, с двумя мечами в руках. Рядом князь — он был мало похож на Исаака: сильный, мощный, строгий, суровый. Рядом дядя Филин — такой же крутой, как я и понял. Рядом ещё один из Врановых — мужчина с шевелюрой, сражается голыми руками. Но один превзошёл их всех — высоченный, с алым мечом и золотой короной.
— Они невероятны, — тихо сказал я.
Ульяна кивнула.
Следующий рисунок — Фил, молодой, красивый. Тренируется. Жмёт руку князю. На другом — в объятьях матери, которая не достаёт до груди сына.
— Ого, я и не думала, что наш Фил может любить, — выдохнула Ульяна.
Девушка в белом платье. Рядом Фил. На них венки молодожёнов. Сердце сжималось от боли.
— Красавица.
Следующий рисунок — смерть.
Ульяна отбросила рисунки, спрятала лицо. Я не мог оторваться. Кровь. Много крови. Тела всех, кто был на тех счастливых рисунках, лежат на полу. Их закололи в комнате. Я поднял рисунок, но взгляд зацепился за тот, что был под ним: Фил кланяется князю. Со слезами. В крови.
