Да и сами не любили стрелять по ночам, хотя командование почему-то считало, что ночные расстрелы особенно нервируют противника. Когда стало брезжить на востоке, и тьма заползала в дальние углы, бойцы просыпались и первой их мыслью было: «Дай Бог, чтобы и сегодня не убили! Так глядишь и выживу на этой проклятой войне». Вот из таких ночей и дней и складывалась жизнь на передовой, где по-настоящему ценился каждый час и каждая минута жизни. Но какая это жизнь, если они постоянно воевали и думали о смерти, которая всегда была рядом.
По утрам начиналась дуэль. Стреляли то они, то противник. В это утро хорунжий сказал, что они переждут обстрел противника, а потом постреляют сами. Кто первый начинает, тот первым и обнаруживает себя и первым получает ответку. Так что предложение хорунжего было вполне разумным.
Снаряды кончались. Подвозили всё меньше. Поэтому командование отдало приказ экономить снаряды. И зря ради нагнетания страха не палить. Стрелять только по целям. В это утро молчали обе стороны.
—Не подобається мені ця тиша. Напевно, ворог щось затіває, — сказал хорунжий Гопак.
— Пан хорунжий! А чому ви їх називаєте орками?
— Тому, Голушко, що вони і є ці самі орки. Дикуни, азіати, недолюдини. Унтерменші, одним словом.
— А мені бабуся говорила, що ми одного кореня, брати.
— Дура твоя бабуся. Ворог нації. Розстрілювати таких треба. Ти сам своєю поганою головою подумаю: які ж ми братися. Ми нащадки богів, арії, Гіпербореї. А вони жабники. Походять від орангутангів, мавп всяких. І досі живуть у мшанниках. А в центрі їх столиці мухомори ростуть і при стоять трухляві.
— А бабуся говорила, що їхня столиця - суперсучасне місто з хмарочосами, метро і на вулицях багато електромобілів.
— Ще раз заїкнешся про бабусю, я тебе застрелю, Галушко. Ну, ти сам подумай своєю поганою головою, які у варварів можуть бути хмарочоси, метро. Вони щі досі з корит постолами сьорбають. Встануть на коліна і разом зі свинями щі з корита сьорбають. Ще до десяти рахувати не вміють.
— Ну, нічого! Ми їм принесемо світло демократії і цієї...як її?...толерантність. Так само, пан хорунжий?
— Фігу ми їм принесемо, але без масла. Всіх виріжемо під корінь, щоб навіть духу їх не залишилося.
Пока Галушко и хорунжий размолвлялись, бойцы занимались своими утренними делами: одни играли в карты, другие рассказывали анекдоты, третьи ругали пиндосов, которые за их спиной договариваются с врагом, предавая великую идею демократии. Потом все как-то разом спохватились. Почему тишина? Время-то уже сколько! Рабочий день в самом разгаре. В это время уже всё громыхает, трясётся. В воздухе кружились комариные стаи дронов. А сейчас тишина, о которой уже давно забыли.
— Мені це не подобається. Якусь підлянку орки готують. Вже це як пити дати, — сказал хорунжий, приподнявшись на цыпочках и вглядываясь вдаль, туда, где был их враг.
— Може, постріляємо? — предложил Галушко. — Те, щось нудно стало.
— Куди постріляємо, дебіл? Від розвідки немає ніяких відомостей. Немає цілевказівок. Будемо куляти в білий світ, як в копієчку. А у нас снарядів хрін та маленька.
Хорунжий размышлял, что лучше: приготовиться ли к бою или залечь на дне окопов, ожидая вражеского обстрела. Но так и не решил. Опять ему помешал Галушко.
— Пан хорунжий! Подивуйтеся, що це таке?
— Чого там таке?
— Так ви поділитеся своїми очима!
Хорунжий приподнялся над окопом. Со стороны противника стояло серое плотное облако, которое заполняло весь горизонт.
— Ніби як туман.
— Який же туман? І ніякого туману зовсім немає.
— Так буває, — сказал хорунжий.
— А мені здається, пан хорунжий, що це хмара пилу. І мені здається, що воно рухається на нас.
— Якби йшла техніка, танки там, БМП, чутні були б мотори. Але ж тиша.
Действительно, было тихо. И только со стороны противника плотное серое облако, которое, казалось, двигалось на них. Нет, уже не казалось, а точно двигалось.
— Можливо, це пилова буря, — произнёс хорунжий.
— А. може, пан хорунжий, це спеціально, щоб підійти до наших позицій?
— До бою! —завопил хорунжий.
Все бросились к своему оружию. Автоматчики к автоматам, пулемётчики к пулемётам, гранатомётчики к гранатомётам, артиллеристы к пушкам, гаубицам и миномётам.
Хорунжий не знал, как быть. Отдать приказ «Огонь!»? Но куда стрелять? В пустоту? В облако пыли?
Враги будут потешаться над ними. И сверху прилетит. Зачем в пустую израсходовал боекомплект и зря дёргал бойцов?
Что это могло быть?
— Пан хорунжий! Це собаки.
— Що ти несеш? Які ще собаки?
— Та подивіться самі!
Хорунжий высунул голову. Чертовщина какая-то! На их позицию, вытянувшись в длинную линию, неслись псы.
Откуда они могли взяться? И почему их так много? И почему они несутся на их позицию? Что-то здесь было подозрительное, неладное. Хорунжий почувствовал холодок. И понял, что это не просто собаки. Это их смерть.
— Бійці! До бою! — завопил хорунжий.
Бойцы уже были на местах. Пальцы их лежали на спусковых крючках. Но в кого стрелять? Противника не было.
А хорунжий уже видел оскаленные пасти и большие острые клыки. Ледяной холод разливался по всему его телу. Он понимал, что это несётся его смерть. И она будет скорой. Большие серые псы делали прыжки, которым бы позавидовали прыгуны в длину, и стремительно приближались к их окопу. Это была стихия, которая, как ураган, обрушилась на них. Оставалась несколько мгновений до их смерти и последним воплем хорунжего было «Вогонь!»
Было уже поздно. Псы прыгали в окоп, бросались на очумевших от ужаса бойцов. Спасения нигде не было. Убегавших пёс догонял в несколько прыжков, одно движение челюстью — и всё. Обмякшее тело падало на землю. Бойцы метались по окопу, кто-то пытался выбраться наверх. Но спасения нигде не было. Казалось, что это были не псы, а дьяволы в облике псов. И пощады от них никому не будет. Кто-то решил спастись в блиндаже, толстую металлическую дверь в который нельзя было сорвать даже гранатой. Но они не знали, что псы уже ворвались в блиндаж, и никто там не остался в живых. Оружие оказалось бесполезным, потому что боец не успевал упереть приклад автомата, нацелиться и нажать на спусковой крючок, как уже падал с перекушенным горлом. Отбиться прикладом от нападающего пса тоже было невозможно. Крики ужаса стали затихать, и только вопли и стоны раненых обнаруживали, что в окопе есть ещё живые. Но и жизнь их продолжалась считанные мгновения. Они умирали в конвульсиях от большой потери крови. При таких ранениях никто не мог выжить. Их даже не нужно было добивать.
На той стороне ждали, чем закончится эта атака. Генерал не убирал от глаз бинокля.
— Они не стреляют. Но почему? — гадали бойцы.
— Эффект неожиданности. Они ожидали, что будем бежать мы, что будут боевые машины, танки. Они успеют занять позиции и открыть истребительный огонь. А тут собаки. И они не могли понять, что это. Огромное скопление бродячих собак, которые бегут в их сторону? Или… Но нет. Об этом они даже не смели подумать. Пока они очухались, было уже поздно.
Так говорил полковник Смуф, который стоял возле генерала и тоже в бинокль осматривал поле битвы. Он видел, как серая масса стремительно передвигалась по полю. Даже противопехотные мины оказались неэффективными. А ведь на них бы подорвался бы не один боец. Когда мины взрывались, собака в прыжке уже оказывалась на безопасном расстоянии. Противник не стрелял. Но если бы он даже и стрелял, то не мог бы нанести существенного урона наступающему собачьему воинству. Слишком стремительной была атака. Собаки преодолели расстояние до окопов за несколько минут.
Смуф произнёс:
— Мне кажется, что всё уже закончилось, товарищ генерал.
— Уверены? — спросил генерал с необычной для генерала фамилией Голуб. Мягкий знак его отец убрал, когда получал свой первый паспорт. Закон разрешал это.
Генерала прислали из штаба, чтобы проинспектировать, как пройдёт первая собачья атака. Генерал засёк время начала атаки и её окончание, когда Смуф сказал, что всё уже наверняка закончилось.
— Посмотрим? — спросил Смуф.
Они сели в БМП. Их сопровождала ещё одна БМП и танк, который двигался впереди с противоминным катком. Двинулись к вражеским окопам. Генерал, увидев возле окопов псов с окровавленными мордами, отказался выходить из БМП, приказав вплотную подъехать к окопам. Смуф его успокаивал:
— Не беспокойтесь! Они вас не тронут. И не тронут никого из наших бойцов. Первое, чему их научили, отличать своих и чужих. Мы для них не враги. Они прекрасно это понимают. И могут даже подойти к нашим бойцам и миролюбиво помахивать хвостами.
Смуф ушёл. А генерал задумался, как ему поступить, ему не хотелось выглядеть в глазах других трусом. Смуф вернулся.
— Что там? — спросил генерал.
— Что? Передовые позиции наши. И захватили мы их, не потеряв ни одного бойца. Собак я тоже имею в виду. Некоторые, правда, оцарапались, налетев на выступающие острые углы.
— Я погляжу, — сказал генерал. — Если вы мне гарантируете безопасность.
— Я вам гарантирую безопасность. Но смотреть не советую. Поверьте моему слову.
То, что увидел генерал, вызвало у него рвотный рефлекс. В окопе было чуть ли не по колено крови. Из крови торчали руки и головы. Некоторые трупы были вообще без головы.
Вечером Смуфа вызвали в штаб к генералу. Генерал был готов обнять Смуфа. Но в последний момент остановился. Слишком много чести. Хотя и…Он не додумал. Его отвлекло другое.
— Полковник! Я даже не ожидал такого. Ваши бойцы показали себя как герои. Надо бы вожаку дать орден Героя Отечества. Но собакам не дают такие награды. Так что уж не обессудьте! Но это настоящие герои. Как они всё сделали быстро и решительно. Да вы присаживайтесь! Присаживайтесь! Разговор у нас будет долгий. Захватить передовые позиции противника — это, конечно, очень хорошо. В результате этой победы мы вклинились в оборону противника. И теперь ему придётся нелегко.
— Служу Отечеству! — отчеканил Смуф.
— Но самые тяжёлые бои вы знаете какие? Городские. Тут уже с наскоку не получится. Противник цепляется за каждый камень, каждый столб. Он может быть где угодно. Дома превращает в крепость. Ладно, была бы одна крепость. Взял её штурмом и всё на этом. Берём. А рядом ещё одна крепость. Штурмуем! Берём! А через дорогу другая крепость. Тут с боем приходится брать каждый метр. Продвигаемся вперёд как черепахи. Захватить одни городской квартал всё равно что целый сельский район. Каждый город — это заноза, которая сидит глубоко и так просто её не выдернешь. Тут мы и несём основные потери. Вот сейчас мы подошли к крупному городу. Группировка противника, которая стояла перед городом, разгромлена. Город взят в кольцо. Коммуникации отрезаны. Противник не может получить боеприпасы, технику, новые пополнения. Мы вошли в город. Можно рапортовать, что город взят? Можно. Но это будет неправда. Нужно будет взять каждый дом, каждый квартал. А здесь у противника преимущество. Он готовился заранее к городским боям. Он защищён толстыми стенами. Он без риска может менять позицию. Перебегать от окна к окну. Засекли в одном окне, пустили гранату, а врага там уже нет.
— Зачем противнику защищать обречённый город?
— Я ожидал этот вопрос, потому что мне его задают довольно часто самые разные люди. Ни стратегического, ни тактического значения эти уличные бои не имеют ни для нас, ни для нашего противника. Рано или поздно мы всё равно захватим город. Эти бои не могут изменить или повлиять на ход войны. Так какую же задачу они решают? Те боевики, которых противник оставляет в городе со временем будут уничтожены, кроме тех, кому повезет просочится через наши кордоны. Это смертники, камикадзе. Уличные бои имеют не военное значение. С военной точки зрения это бессмысленная трата ресурсов и живой силы. А вот моральное значение — да! Смотрите, каждый шаг агрессора по нашей земле дается ему большим трудом, немалой кровью. Мы можем сражаться и противостоять врагу и защитить от него нашу землю. Мы измотаем агрессора, обескровим его и, в конце концов, наступит момент, когда он дрогнет, попятится и побежит. Мы будем догонять его и бить, и бить, и бить…Понимаете, полковник?
— Понимаю. Но я одного не понимаю. Зачем нужно штурмовать эти многоэтажки, неся потери? Не лучше ли, не проще ли разбомбить и все дела?
— Проще. Но не лучше. Разбомбим. А потом нам же всё это восстанавливать. Земли-то эти с городами и сёлами в конечном счёте будут нашими, с нашими людьми. Но, полковник, дело даже не в этом. Что-что, а восстанавливать-то мы умеем. И восстановим, и заново отстроим. И города будут еще краше, чем сейчас. Но что делает враг? Он в подвалы загоняет мирных жителей и закрывает их там, чтобы не разбежались. Бросим мы бомбу, погибнут боевики, а под руинами дома и мирные жители. А это наши будущие граждане, и большинство из них ждут нас как освободителей. Хороши будут освободители, которые начнут убивать собственных граждан! Выходит, что мы пришли не освобождать их, а убивать. Убивать стариков, детей, женщин. Были такие случаи. Вы, наверно, слышали про них. Всё-таки война есть война. Вой какой поднимали в странах Заката! Как только нас не клеймили! И в глазах обывателя мы выглядели убийцами детей и женщин. Сами понимаете, это международный авторитет. Ведь за тем, что происходит на этой войне, следят в разных странах. И каждая наша ошибка — это дискредитация нашей страны, власти, народа. Будут они нам симпатизировать, если мы будем убивать мирных граждан? Вопрос риторический. Можете не отвечать. Ответ напрашивается сам по себе не в нашу пользу. То-то же! Так к чему я этот разговор завёл, полковник? Если твои четвероногие бойцы с такой лёгкостью захватывают окопы, почему бы им не захватить многоэтажку? Или они только на ровной плоскости способны воевать, а высота их пугает?
— Думаю они справятся, товарищ генерал. Но только у меня одно условие.
— Ну-с?
— Потребуется время для подготовки. Всё-таки это совсем другое, непривычное для них.
— Сколько?
— Ну, дня три.
— Принято. Ещё что-то?
— И нужно выделить такое же здание, которое предстоит штурмовать. Обучение должно происходить в реальных условиях, чтобы бойцы могли ориентироваться.
— Выделим! Приступайте же сегодня.
— Есть!
Не все боевики выполняли приказ оборонять дом до последней капли. Они понимали, что обречены, но погибать, защищая какую-то многоэтажку, не желали. Были случаи, когда выкидывали белый флаг и выходили из дома с поднятыми руками. Всё-таки бесславный плен лучше героической смерти. Но по большей части предпочитали бежать из осаждённого города. Пусть и нарушив приказ командования. Находили лазейки в кольце. Предпочитали пробираться по ночам. Свои беглецов встречали по-разному. Если попадали к какому-нибудь упёртому командиру, мог отправить и под трибунал. Ну, пусть и трибунал. Всё-таки остался жив. Но обычно после решения трибунала тут же отправляли на передовую. Но были командиры, которые охотно принимали беглецов, поскольку везде был недокомплект в живой силе. Необученный молодняк, который попадал на передовую, погибал обычно в течение первой недели. К тому же многие командиры понимали бессмысленность городских боёв до последней капли крови, считали, что это напрасная потеря бойцов.
Оставляя города и селения, противник не отдавал их без сопротивления.
По утрам начиналась дуэль. Стреляли то они, то противник. В это утро хорунжий сказал, что они переждут обстрел противника, а потом постреляют сами. Кто первый начинает, тот первым и обнаруживает себя и первым получает ответку. Так что предложение хорунжего было вполне разумным.
Снаряды кончались. Подвозили всё меньше. Поэтому командование отдало приказ экономить снаряды. И зря ради нагнетания страха не палить. Стрелять только по целям. В это утро молчали обе стороны.
—Не подобається мені ця тиша. Напевно, ворог щось затіває, — сказал хорунжий Гопак.
— Пан хорунжий! А чому ви їх називаєте орками?
— Тому, Голушко, що вони і є ці самі орки. Дикуни, азіати, недолюдини. Унтерменші, одним словом.
— А мені бабуся говорила, що ми одного кореня, брати.
— Дура твоя бабуся. Ворог нації. Розстрілювати таких треба. Ти сам своєю поганою головою подумаю: які ж ми братися. Ми нащадки богів, арії, Гіпербореї. А вони жабники. Походять від орангутангів, мавп всяких. І досі живуть у мшанниках. А в центрі їх столиці мухомори ростуть і при стоять трухляві.
— А бабуся говорила, що їхня столиця - суперсучасне місто з хмарочосами, метро і на вулицях багато електромобілів.
— Ще раз заїкнешся про бабусю, я тебе застрелю, Галушко. Ну, ти сам подумай своєю поганою головою, які у варварів можуть бути хмарочоси, метро. Вони щі досі з корит постолами сьорбають. Встануть на коліна і разом зі свинями щі з корита сьорбають. Ще до десяти рахувати не вміють.
— Ну, нічого! Ми їм принесемо світло демократії і цієї...як її?...толерантність. Так само, пан хорунжий?
— Фігу ми їм принесемо, але без масла. Всіх виріжемо під корінь, щоб навіть духу їх не залишилося.
Пока Галушко и хорунжий размолвлялись, бойцы занимались своими утренними делами: одни играли в карты, другие рассказывали анекдоты, третьи ругали пиндосов, которые за их спиной договариваются с врагом, предавая великую идею демократии. Потом все как-то разом спохватились. Почему тишина? Время-то уже сколько! Рабочий день в самом разгаре. В это время уже всё громыхает, трясётся. В воздухе кружились комариные стаи дронов. А сейчас тишина, о которой уже давно забыли.
— Мені це не подобається. Якусь підлянку орки готують. Вже це як пити дати, — сказал хорунжий, приподнявшись на цыпочках и вглядываясь вдаль, туда, где был их враг.
— Може, постріляємо? — предложил Галушко. — Те, щось нудно стало.
— Куди постріляємо, дебіл? Від розвідки немає ніяких відомостей. Немає цілевказівок. Будемо куляти в білий світ, як в копієчку. А у нас снарядів хрін та маленька.
Хорунжий размышлял, что лучше: приготовиться ли к бою или залечь на дне окопов, ожидая вражеского обстрела. Но так и не решил. Опять ему помешал Галушко.
— Пан хорунжий! Подивуйтеся, що це таке?
— Чого там таке?
— Так ви поділитеся своїми очима!
Хорунжий приподнялся над окопом. Со стороны противника стояло серое плотное облако, которое заполняло весь горизонт.
— Ніби як туман.
— Який же туман? І ніякого туману зовсім немає.
— Так буває, — сказал хорунжий.
— А мені здається, пан хорунжий, що це хмара пилу. І мені здається, що воно рухається на нас.
— Якби йшла техніка, танки там, БМП, чутні були б мотори. Але ж тиша.
Действительно, было тихо. И только со стороны противника плотное серое облако, которое, казалось, двигалось на них. Нет, уже не казалось, а точно двигалось.
— Можливо, це пилова буря, — произнёс хорунжий.
— А. може, пан хорунжий, це спеціально, щоб підійти до наших позицій?
— До бою! —завопил хорунжий.
Все бросились к своему оружию. Автоматчики к автоматам, пулемётчики к пулемётам, гранатомётчики к гранатомётам, артиллеристы к пушкам, гаубицам и миномётам.
Хорунжий не знал, как быть. Отдать приказ «Огонь!»? Но куда стрелять? В пустоту? В облако пыли?
Враги будут потешаться над ними. И сверху прилетит. Зачем в пустую израсходовал боекомплект и зря дёргал бойцов?
Что это могло быть?
— Пан хорунжий! Це собаки.
— Що ти несеш? Які ще собаки?
— Та подивіться самі!
Хорунжий высунул голову. Чертовщина какая-то! На их позицию, вытянувшись в длинную линию, неслись псы.
Откуда они могли взяться? И почему их так много? И почему они несутся на их позицию? Что-то здесь было подозрительное, неладное. Хорунжий почувствовал холодок. И понял, что это не просто собаки. Это их смерть.
— Бійці! До бою! — завопил хорунжий.
Бойцы уже были на местах. Пальцы их лежали на спусковых крючках. Но в кого стрелять? Противника не было.
А хорунжий уже видел оскаленные пасти и большие острые клыки. Ледяной холод разливался по всему его телу. Он понимал, что это несётся его смерть. И она будет скорой. Большие серые псы делали прыжки, которым бы позавидовали прыгуны в длину, и стремительно приближались к их окопу. Это была стихия, которая, как ураган, обрушилась на них. Оставалась несколько мгновений до их смерти и последним воплем хорунжего было «Вогонь!»
Было уже поздно. Псы прыгали в окоп, бросались на очумевших от ужаса бойцов. Спасения нигде не было. Убегавших пёс догонял в несколько прыжков, одно движение челюстью — и всё. Обмякшее тело падало на землю. Бойцы метались по окопу, кто-то пытался выбраться наверх. Но спасения нигде не было. Казалось, что это были не псы, а дьяволы в облике псов. И пощады от них никому не будет. Кто-то решил спастись в блиндаже, толстую металлическую дверь в который нельзя было сорвать даже гранатой. Но они не знали, что псы уже ворвались в блиндаж, и никто там не остался в живых. Оружие оказалось бесполезным, потому что боец не успевал упереть приклад автомата, нацелиться и нажать на спусковой крючок, как уже падал с перекушенным горлом. Отбиться прикладом от нападающего пса тоже было невозможно. Крики ужаса стали затихать, и только вопли и стоны раненых обнаруживали, что в окопе есть ещё живые. Но и жизнь их продолжалась считанные мгновения. Они умирали в конвульсиях от большой потери крови. При таких ранениях никто не мог выжить. Их даже не нужно было добивать.
На той стороне ждали, чем закончится эта атака. Генерал не убирал от глаз бинокля.
— Они не стреляют. Но почему? — гадали бойцы.
— Эффект неожиданности. Они ожидали, что будем бежать мы, что будут боевые машины, танки. Они успеют занять позиции и открыть истребительный огонь. А тут собаки. И они не могли понять, что это. Огромное скопление бродячих собак, которые бегут в их сторону? Или… Но нет. Об этом они даже не смели подумать. Пока они очухались, было уже поздно.
Так говорил полковник Смуф, который стоял возле генерала и тоже в бинокль осматривал поле битвы. Он видел, как серая масса стремительно передвигалась по полю. Даже противопехотные мины оказались неэффективными. А ведь на них бы подорвался бы не один боец. Когда мины взрывались, собака в прыжке уже оказывалась на безопасном расстоянии. Противник не стрелял. Но если бы он даже и стрелял, то не мог бы нанести существенного урона наступающему собачьему воинству. Слишком стремительной была атака. Собаки преодолели расстояние до окопов за несколько минут.
Смуф произнёс:
— Мне кажется, что всё уже закончилось, товарищ генерал.
— Уверены? — спросил генерал с необычной для генерала фамилией Голуб. Мягкий знак его отец убрал, когда получал свой первый паспорт. Закон разрешал это.
Генерала прислали из штаба, чтобы проинспектировать, как пройдёт первая собачья атака. Генерал засёк время начала атаки и её окончание, когда Смуф сказал, что всё уже наверняка закончилось.
— Посмотрим? — спросил Смуф.
Они сели в БМП. Их сопровождала ещё одна БМП и танк, который двигался впереди с противоминным катком. Двинулись к вражеским окопам. Генерал, увидев возле окопов псов с окровавленными мордами, отказался выходить из БМП, приказав вплотную подъехать к окопам. Смуф его успокаивал:
— Не беспокойтесь! Они вас не тронут. И не тронут никого из наших бойцов. Первое, чему их научили, отличать своих и чужих. Мы для них не враги. Они прекрасно это понимают. И могут даже подойти к нашим бойцам и миролюбиво помахивать хвостами.
Смуф ушёл. А генерал задумался, как ему поступить, ему не хотелось выглядеть в глазах других трусом. Смуф вернулся.
— Что там? — спросил генерал.
— Что? Передовые позиции наши. И захватили мы их, не потеряв ни одного бойца. Собак я тоже имею в виду. Некоторые, правда, оцарапались, налетев на выступающие острые углы.
— Я погляжу, — сказал генерал. — Если вы мне гарантируете безопасность.
— Я вам гарантирую безопасность. Но смотреть не советую. Поверьте моему слову.
То, что увидел генерал, вызвало у него рвотный рефлекс. В окопе было чуть ли не по колено крови. Из крови торчали руки и головы. Некоторые трупы были вообще без головы.
Вечером Смуфа вызвали в штаб к генералу. Генерал был готов обнять Смуфа. Но в последний момент остановился. Слишком много чести. Хотя и…Он не додумал. Его отвлекло другое.
— Полковник! Я даже не ожидал такого. Ваши бойцы показали себя как герои. Надо бы вожаку дать орден Героя Отечества. Но собакам не дают такие награды. Так что уж не обессудьте! Но это настоящие герои. Как они всё сделали быстро и решительно. Да вы присаживайтесь! Присаживайтесь! Разговор у нас будет долгий. Захватить передовые позиции противника — это, конечно, очень хорошо. В результате этой победы мы вклинились в оборону противника. И теперь ему придётся нелегко.
— Служу Отечеству! — отчеканил Смуф.
— Но самые тяжёлые бои вы знаете какие? Городские. Тут уже с наскоку не получится. Противник цепляется за каждый камень, каждый столб. Он может быть где угодно. Дома превращает в крепость. Ладно, была бы одна крепость. Взял её штурмом и всё на этом. Берём. А рядом ещё одна крепость. Штурмуем! Берём! А через дорогу другая крепость. Тут с боем приходится брать каждый метр. Продвигаемся вперёд как черепахи. Захватить одни городской квартал всё равно что целый сельский район. Каждый город — это заноза, которая сидит глубоко и так просто её не выдернешь. Тут мы и несём основные потери. Вот сейчас мы подошли к крупному городу. Группировка противника, которая стояла перед городом, разгромлена. Город взят в кольцо. Коммуникации отрезаны. Противник не может получить боеприпасы, технику, новые пополнения. Мы вошли в город. Можно рапортовать, что город взят? Можно. Но это будет неправда. Нужно будет взять каждый дом, каждый квартал. А здесь у противника преимущество. Он готовился заранее к городским боям. Он защищён толстыми стенами. Он без риска может менять позицию. Перебегать от окна к окну. Засекли в одном окне, пустили гранату, а врага там уже нет.
— Зачем противнику защищать обречённый город?
— Я ожидал этот вопрос, потому что мне его задают довольно часто самые разные люди. Ни стратегического, ни тактического значения эти уличные бои не имеют ни для нас, ни для нашего противника. Рано или поздно мы всё равно захватим город. Эти бои не могут изменить или повлиять на ход войны. Так какую же задачу они решают? Те боевики, которых противник оставляет в городе со временем будут уничтожены, кроме тех, кому повезет просочится через наши кордоны. Это смертники, камикадзе. Уличные бои имеют не военное значение. С военной точки зрения это бессмысленная трата ресурсов и живой силы. А вот моральное значение — да! Смотрите, каждый шаг агрессора по нашей земле дается ему большим трудом, немалой кровью. Мы можем сражаться и противостоять врагу и защитить от него нашу землю. Мы измотаем агрессора, обескровим его и, в конце концов, наступит момент, когда он дрогнет, попятится и побежит. Мы будем догонять его и бить, и бить, и бить…Понимаете, полковник?
— Понимаю. Но я одного не понимаю. Зачем нужно штурмовать эти многоэтажки, неся потери? Не лучше ли, не проще ли разбомбить и все дела?
— Проще. Но не лучше. Разбомбим. А потом нам же всё это восстанавливать. Земли-то эти с городами и сёлами в конечном счёте будут нашими, с нашими людьми. Но, полковник, дело даже не в этом. Что-что, а восстанавливать-то мы умеем. И восстановим, и заново отстроим. И города будут еще краше, чем сейчас. Но что делает враг? Он в подвалы загоняет мирных жителей и закрывает их там, чтобы не разбежались. Бросим мы бомбу, погибнут боевики, а под руинами дома и мирные жители. А это наши будущие граждане, и большинство из них ждут нас как освободителей. Хороши будут освободители, которые начнут убивать собственных граждан! Выходит, что мы пришли не освобождать их, а убивать. Убивать стариков, детей, женщин. Были такие случаи. Вы, наверно, слышали про них. Всё-таки война есть война. Вой какой поднимали в странах Заката! Как только нас не клеймили! И в глазах обывателя мы выглядели убийцами детей и женщин. Сами понимаете, это международный авторитет. Ведь за тем, что происходит на этой войне, следят в разных странах. И каждая наша ошибка — это дискредитация нашей страны, власти, народа. Будут они нам симпатизировать, если мы будем убивать мирных граждан? Вопрос риторический. Можете не отвечать. Ответ напрашивается сам по себе не в нашу пользу. То-то же! Так к чему я этот разговор завёл, полковник? Если твои четвероногие бойцы с такой лёгкостью захватывают окопы, почему бы им не захватить многоэтажку? Или они только на ровной плоскости способны воевать, а высота их пугает?
— Думаю они справятся, товарищ генерал. Но только у меня одно условие.
— Ну-с?
— Потребуется время для подготовки. Всё-таки это совсем другое, непривычное для них.
— Сколько?
— Ну, дня три.
— Принято. Ещё что-то?
— И нужно выделить такое же здание, которое предстоит штурмовать. Обучение должно происходить в реальных условиях, чтобы бойцы могли ориентироваться.
— Выделим! Приступайте же сегодня.
— Есть!
Не все боевики выполняли приказ оборонять дом до последней капли. Они понимали, что обречены, но погибать, защищая какую-то многоэтажку, не желали. Были случаи, когда выкидывали белый флаг и выходили из дома с поднятыми руками. Всё-таки бесславный плен лучше героической смерти. Но по большей части предпочитали бежать из осаждённого города. Пусть и нарушив приказ командования. Находили лазейки в кольце. Предпочитали пробираться по ночам. Свои беглецов встречали по-разному. Если попадали к какому-нибудь упёртому командиру, мог отправить и под трибунал. Ну, пусть и трибунал. Всё-таки остался жив. Но обычно после решения трибунала тут же отправляли на передовую. Но были командиры, которые охотно принимали беглецов, поскольку везде был недокомплект в живой силе. Необученный молодняк, который попадал на передовую, погибал обычно в течение первой недели. К тому же многие командиры понимали бессмысленность городских боёв до последней капли крови, считали, что это напрасная потеря бойцов.
Оставляя города и селения, противник не отдавал их без сопротивления.
