Сказать «а не пошёл бы ты, престарелый придурок» может любая дурочка. Агнесса же считала себя не очень умной, но довольно убийственной особой. Про себя маленькая обитательница Двора чудес именовала их противостояние «весёлая игра». Мнимая цыганка умела находить у любого человека самые уязвимые места. У неё на всё находился сардонический ответ.
Священник упрекнул её в том, что негоже юной девушке зарабатывать на жизнь, показывая свои ноги всем желающим, так Агнесса безмятежно улыбнулась и негромко заметила следующее:
— Я самая гордая и счастливая женщина в Париже. Я зарабатываю на жизнь сама, ни от кого не завишу, не выдумываю небылицы, чтобы выклянчить у снисходительных родственников деньги на выпивку. У меня нет родственников. Я сама себе госпожа. Я привыкла рассчитывать только на себя. У меня нет влиятельной родни, которая выдала бы меня против воли за отвратительного старика. Такого как вы, — последнюю фразу девица Гиберто произнесла несколько запальчиво, позволив раздражению прорваться.
При явном намёке на Жеана любящий брат покраснел, а при последней фразе влюблённый побледнел и мрачно взглянул на разошедшуюся плясунью.
— Думай, с кем говоришь, девка.
— С лицемерным церковником. А вы ещё не знаете, с кем связались.
— Боюсь, что знаю.
После этого Агнесса перешила все свои платья с таким расчётом, чтобы при танцах виднелись не только точёные щиколотки, но и тонкие округлые колени. Вот и хвастовство Жеана пригодилось, чтобы уязвить его брата. Юный беспутный школяр иногда умудрялся разжалобить строгого старшего брата, но монеты надолго не задерживались в цепких ручках балованного беспутника. Он угощал приятелей и при этом насмехался над полоумным братом. Агнесса недолюбливала молодого повесу. В причине девушка не отдавала себе отчёта. У этого желторотого юнца, который являлся её ровесником, было всё, но беспечный Жеан стремился изваляться в грязи, как глупая хрюшка. Пьяница и развратник мог учиться и обеспечить своё будущее, но предпочитал пить, задирать подолы легкодоступным женщинам, драться и буянить. Он обладал всеми возможностями, которых просто не могло быть у дочери проститутки.
Любимым развлечением уличной артистки являлись танцы на Соборной площади. Запретный плод сладок. Но и тут имелись свои нюансы. Когда она замечала архидьякона, идущего к собору Парижской Богоматери, то начинала представление далеко не сразу. Она выжидала определённое время, достаточное, по её мнению, чтобы её мучитель (хотя это спорный вопрос, кто являлся жертвой в их своеобразном состязании) поднялся наверх и начинала плясать и бить в бубен. Через некоторое время она видела в толпе разгневанного мужчину. Почему-то спускался монах быстрее, чем поднимался. Ну или в крайнем случае наблюдал за её танцами с северной башни собора, перегнувшись через перила. Это уже не так веселило маленькую плясунью. Постепенно Агнесса поняла, что эти пикировки, проделки, шуточки и каверзы привносят остроту в её жизнь.
Клопен даже предостерёг безрассудную Готон.
— Смотри без глупостей. Второй викарий епископа не какой-то шпион или офицер. Если ты прибьёшь этого сыча, то всё наше племя перевешают, но раньше ты пожалеешь, что родилась на свет.
— Какие мы грозные! — усмехнулась собеседница. — Да, я желаю смерти этому человеку. И поверь, что у меня есть свои причины на это. Но как же сладостно глумиться над врагом. Тебе ли не знать, что в моей жизни было немного счастья. Но как упоительно дразнить этого старого ворчуна.
— Смотри не влюбись в него, — усмехнулся Клопен.
— Ещё чего не скажи, — рассмеялась весёлая девушка. — Даже если бы я и влюбилась в него, то из этого ничего хорошего не получилось бы.
— Потому что он священник?
— Не говори ерунды. Потому что на его руках кровь моей матери.
Клопен присвистнул.
— Так ты… это… Вроде убила того мужчину.
— Да. Но если бы не этот дотошный поп, то я бы сейчас была… Впрочем, какое это имеет значение?
Предупреждение Клопена Агнесса приняла к сведению. Клопен, Матиас и прочие обитатели воровского квартала всего-навсего её добрые приятели. С ней никто не будет цацкаться, если она вновь перейдёт границы. После смерти матери она вынуждена не только выживать, но и обходиться без любви.
Хотя в Руане произошёл довольно курьёзный случай. Тогда, правда, Агнессе было не до смеха.
Это произошло почти полгода назад. Она влюбилась в красивого офицера. Вообще ей больше нравились священнослужители (разумеется, не такие, как архидьякон Жозасский), вот кардиналы, епископы и некоторые аббаты совсем иное дело. Но после смерти матери Агнесса распрощалась с мечтой стать содержанкой богатого человека. Это ей не было нужно.
Но молодой офицер с благородной осанкой, витиеватыми речами и золотыми шпорами произвёл на плясунью самое выгодное впечатление. Иногда Агнесса осторожно заводила речь, как бы было прекрасно, если бы он снял для неё дом, а она бы вела хозяйство и даже чистила сапоги своему герою. Само собой, девушка не собиралась выполнять грязную работу, но влюблённые обещают невозможное. Оливье, так звали юного сердцееда, обещал подарить ей луну с неба и любить так пылко, что у неё захватит дыхание. Но практичная Агнесса предпочла бы более весомые доказательства любви. Поэтому она держала поклонника в подвешенном состоянии, чтобы добиться гарантий своего будущего благополучия. Лучше синица в руке, чем журавль в небе. Доверчивая красотка может покинуть братство бродяг, но если любовник её бросит, то ей придётся греть постель каждому, кто пожелает взять её. Не для того Агнесса бежала из Реймса, чтобы стать уличной девкой в Руане.
Помог случай. Как-то она увидела престранную картину. Молоденькая беременная девочка, на вид не старше Агнессы, упала на колени перед жестокосердным Оливье, и стала молить не оставлять её и их будущего ребёнка. На это ветреный офицер зло ответил:
— Сколько раз говорить тебе, Мадлен, чтобы ты не говорила со мной на улице? Сама набедокурила — сама разгребай. Я не брал тебя силой. Ты сама этого хотела.
Но девушка, вернее уже не девушка, продолжала умолять, плакать, вспоминать о прошлом. Но доблестный кавалер оттолкнул ревущую любовницу.
— Иди к Дьяволу, шлюха. Я женюсь, а до этого, — тут он похотливо засмеялся. — Дурочек на мой век хватит. Посмотри на себя в Сену. Я сейчас кручу любовь с цыганкой. Лучше спать с чумазой язычницей, чем с такой брюхатой истеричкой.
Эти слова стали роковыми для безупречного аристократа. Агнесса одними губами прошептала:
— Со мной так нельзя. Другие терпят, но не я. Моя бедная матушка была такой, но я-то никому не позволю насмехаться надо мной. Тоже мне чумазницу нашёл. Свадьбы не будет. Мёртвых не венчают.
И Агнесса согласилась на свидание. Офицер был так доволен, что на радостях даже подарил ей золотой браслет. Правда, привёл он свою избранницу в лачугу какой-то сводницы. Оно и понятно. Потешится разок с красивой плясуньей, и хватит с него. Эх, почему все мужчины дарят золото?
Агнесса довольно правдоподобно изображала невинность, даже поцеловала шпагу своего героя. На это Оливье заметил:
— Лучше вы подарите поцелуй сходной части моего тела.
— Всему своё время, — загадочно промолвила самозванная цыганка.
А потом она покорно принимала его поцелуи и ласки. О, это было не так как с Анри. На какой-то миг Агнесса захотела позволить опытному шевалье лишить её невинности, а там, кто знает… Но коварная девушка быстро взяла себя в руки. А если будет ребёнок? Что она ему сможет дать?
Поэтому, немного поколебавшись, Агнесса вонзила шпагу в шею своего незадачливого возлюбленного. Он вскрикнул и упал на пол. Первый удар получился не совсем удачным, поэтому пришлось добивать этого жестокосердного ветреника, который так и не овладел «чумазой цыганкой».
Сводница, получившая в уплату браслет, даже помогла избавиться от тела. А шпага её героя перешла к Агнессе, так же, как оружие побеждённого на турнире становится собственностью победителя. С тех пор Готон полюбила исполнять танец со шпагами. Вторую шпагу она приобрела у скупщика краденого. Никто из зрителей не подозревал о причудливой истории первой шпаги.
Но сколько верёвочке не виться…
Это случилось шестого января. Тогда Агнесса самозабвенно плясала и так беззаботно смеялась, что даже самые угрюмые парижане улыбались. Кто бы мог подумать, о том, что в черноволосой головке народной любимицы бродят не самые светлые мысли. Но тут Дьявол принёс своего верного слугу, архидьякона Жозасского. Вначале он, как водится, обозвал юную танцовщицу колдуньей, но у Агнессы было такое ужасное настроение, что она вполне отчётливо ответила:
— От колдуна слышу.
Тому была причина. Одну из её подружек Клопен и Матиас продали семидесятилетнему аббату. Агнессу предупредили, что если что-то случится с престарелым сластолюбцем, то Клопен самолично наденет петлю на её тонкую шейку. Угроз девица Гиберто не любила. Но хуже всего осознание, что она могла, сколько угодно бороться со злодеями, но Клопен и Матиас были теми же сводниками, предателями и подлецами. Если бы это удивительное создание жило бы на столетие позже и прочитало бы знаменитый роман Сервантеса, то нашло бы много общего между собой и Алонсо Кехана.
Но как страшно знать, что рядом с тобой живут не меньшие злодеи, чем те, которых ты отправляла в лучший мир.
Священник остолбенел. Никогда ещё Агнесса не унижала его прилюдно. Обычно она произносила язвительные замечания вполголоса. Поэтому он решил покритиковать повадки Джали. Белая козочка изобразила Жака Шармолю, а архидьякон как хороший друг решил заступиться за прокурора.
— Богохульство! Кощунство.
— Вы в своём уме, святой отец? — достаточно громко воскликнула дрессировщица. — Вы приравниваете добренького Шармолю к Богу? Хотя в этом нет ничего удивительного. Такие старики, как вы частенько цепляются к молодым.
Как ни странно, монах не выказал обиды, но и Агнессе не стало легче от её выпадов.
Когда она стала обходить зрителей, то священнослужитель решил немного сменить тактику. Роль оливковой ветви сыграл флорин, который он попытался вложить в узкую ладошку юной девы. Лицо очаровательной смуглянки побледнело. Она мигом вспомнила самый позорный эпизод своего детства. Тогда он тоже дал ей монеты, предварительно сломав её и без того нескладную жизнь. Словно первосвященники Анна и Каиафа, бросившие тридцать монет запутавшемуся Иуде.
Снова Агнесса ощутила желание сотворить очередное безобразие. Она бросила монету наземь и ударила архидьякона по лицу. Сегодня всё же праздник. Значит, всё можно.
Священник зло бросил.
— Мы с тобой ещё потолкуем.
Агнесса радостно засмеялась. Похоже, что весёлая игра продолжалась
Прода от 06.11.2025, 14:08
В последнее время ночи Клода Фролло стали ужасными. Ещё никогда он не видел таких красочных снов, похожих на страшные представления. Порой он видел Агнессу, сидящую на коленях Анри и ласкающую этого бессовестного развратника. В его сне она была уже не ребёнком, а взрослой девушкой. Тогда Клод взял нож, невесть как оказавшийся в его руках( но сон на то и сон, чтобы в нём происходили самые странные вещи) и с величайшим удовольствием оборвал жизнь этого распутника. Пробудившись, он падал ниц и горячо молился об исцелении. Но в эту минуту Господь не отверз свой слух к мольбе малых сих.
Но не этот сон был самым страшным. В другую ночь Клоду привиделась упирающаяся Агнесса, которую оскорблённый отец и несостоявшийся совратитель тащили на костёр. Она же вырвалась из их рук и рванулась к нему, обнимая, словно последнюю земную опору.
— Не отдавайте меня им.
Ну а дальше сон отличался настолько постыдными подробностями, что по пробуждении архидьякон кусал пальцы, впивался зубами в подушку и хлестал себя до крови, чтобы укротить плотскую страсть.
Потом была поездка в Реймс, во время которой священник чувствовал себя, как Христос, шедший на Голгофу. У каждого человека свой крест. Агнесса добровольно выбрала преступный путь, а он сам избрал такое искупление.
Врата города, помнившего времена Римского владычества, эпохи Меровингов, ставшего свидетелем коронации множества французских властелином, показались ему преддверием преисподней. Агнесса ему представлялась роскошной чёрной лилией, выросшей среди сорных трав. И вот он должен выкорчевать этот дивный цветок, а вредоносные растения будут разрастаться. Скоро огонь поглотит это тело, которое он столько раз прижимал к себе и ласкал в своих сновидениях. Дивно прекрасные линии этой невесомой фигурки своими очертаниями напоминали греческую амфору. Как просто разбить этот дивный сосуд.
Архидьякон словно наяву видел пламя костра, которое лизало крошечные ступни ведьмы и убийцы. В этот момент ему самому захотелось стать огнём.
Ревность, отчаяние и боль раздирала его душу, как борзые — тело недостаточно проворной лани. Не отдавая себе отчёта в том, что делает Клод приобрёл у оружейника кинжал миланской работы. Он не знал, что собирается сделать, но чувствовал, что это будет ужасно. Праведник, который вот-вот должен был стать грешником, дрожал, словно в лихорадке. Позже, вспоминая этот страшный день, отступившийся клирик, не мог сказать со всей уверенностью, как бы он поступил с большей вероятностью, ударил бы кинжалом ненавистного аббата или сдал бы ему Агнессу. И тогда этот кинжал мог послужить оружием самоубийства. О нет, Клод не хотел сводить счёты с жизнью, но кто знает на что решится человек в отчаянии.
Священник выстоял мессу в Реймсском соборе и принялся взывать к Богоматери и всем святым, умоляя указать ему путь и удержаться на краю этой бездны. Так чувствует себя незадачливый пловец, бренную плоть, коего засасывает воронка. В случае Клода дело было в душе. Он глядел на скорбный, мудрый и всепрощающий лик Христа и молил разрешить эту проблему. Внезапно он вспомнил житие Святой Агнессы Римской. Ей тоже было всего двенадцать лет, когда её казнили. Сын Римского префекта воспылал страстью к юной христианке, а когда она отказалась стать его женой, то отец сластолюбца донёс на Агнессу. Не могло ли так случиться и с её тёзкой. Хотя сам Клод ненамного лучше похотливого поклонника Агнессы. Ведь он собирается отправить на костёр дочь блудницы не из-за её преступной жизни, а потому что страстно желает сделать с ней то, что не удалось многочисленным посетителям борделя со Святой Агнессой.
Клод не видел ничего вокруг, он даже не помнил, как добирался до злосчастного аббатства. Именно здесь он некогда дал девочке, которую вырвал из объятий любострастного аббата монеты. Тогда архидьякон думал, что её спас, а теперь хотел погубить сию девицу. Святые братья немного напугались, увидев сурового священника, чьи очи словно отражали адское пламя.
— Я буду говорить только с аббатом Анри, — надменно бросил церковник, нащупывая острие кинжала, который прятал в рукаве сутаны.
— Аббат недавно скоропостижно скончался, — скороговоркой произнёс брат Дени. — А до Парижа не дошли слухи о его кончине? — если бы Клод не был так поражен, то приметил бы в голосе монаха некое облегчение.
Но если брат Дени испугался, то архидьякон чувствовал себе, как титан Атлант, сбросивший с могучих плеч непосильную ношу.
