Он видел, как тонкая синяя жилка бьётся у неё на шее. «Живая». Не Страж. Не личинка. Человек.
— Ты сейчас… — он чуть наклонился вперёд, — больше он или ты?
Взгляд стал ещё глубже. На миг в нём вообще не осталось ни страха, ни боли. Тишина. Плоская.
— Сейчас нет разницы, — прошелестело. — Мясо или нож, которым кромсают, — всё едино.
Фраза прозвучала слишком легко, чтобы быть её. Слишком «похоже на него».
Уголок его рта чуть дёрнулся.
Вот и вылез, меч, подумал он. Без шлема, но с оскалом.
— Есть, — произнёс он уже мягче, как с упрямым учеником, — очень большая разница. Людей я ещё иногда жалею. Его — нет.
Зрачки дрогнули.
На миг поверх чёрной глубины мелькнуло знакомое — та, что стояла в Лесу перед варгом с дрожащими руками и всё равно не убегала. Потом чужое снова легло сверху, как тень от ножа.
«Лжёшь», — не её голосом, а глухим эхом шевельнулось в ней. — «Когда надо — режешь всех».
Он хмыкнул тихо.
— Вот когда дойдёт до «надо», — ответил, — будем разбираться. Сейчас — не «надо».
Он сознательно бросал слова как камни в тихую воду. Если внутри неё сидит он — отзовётся на вызов. Если это только скрученная до хруста её собственная Песнь — либо сломается, либо вернётся.
Сейчас это было важнее, чем сразу хватать её за плечи и трясти.
— Ты… — он чуть скосил взгляд на её ладони, облепленные кровью до запястий, — очень полезна. Для него. Для них. Для всех, кто боится сам лезть в Сердце. — Глаза его снова встретились с её. — Вопрос только, для кого ты будешь полезна в первую очередь — для себя или для чужого меча.
Плечи у неё едва заметно дёрнулись.
Чужой голос внутри оборвался как струна, которую перетянули. На поверхность всплыла другая — своя, живая, с рваным вздохом:
— Я… убила.
Это уже была она.
Он молчал.
Слова дальше он знал наперёд. Он слышал их десятки раз от тех, кто вдруг понимал, что сделал. «Я не хотела», «Я не знала», «Оно само». Всё это мало интересовало тех, кому потом приходилось избавляться от тел.
«Посмотрим, выдержишь ли ты это слово, подумал он. Или начнёшь его смаковать, как некоторые — привыкая к вкусу».
— Убила, — согласился он спокойно. — Своими руками. Не его. Не моими. — Сделал паузу. — И что дальше?
Её передёрнуло.
— Дальше… — она сглотнула, глядя всё ещё на кровь, — дальше так не должно быть. — Скривилась. — Не хочу.
«Хорошо, — отметил он. — Не «они сами виноваты. Уже не плохо».
Он чуть откинулся назад, так и не отпуская рукоять меча.
«Очень опасная штука. Для всех. Для Обители, для Ордена, Мирра. И безумно полезная, если направить правильно».
Смотреть было неприятно и… интересно.
Он видел, как в ней, прямо сейчас, на глазах спорили две силы: человеческое «мне плохо от того, что я сделала» и божественное, каменное «это было необходимо, и я могу ещё». Эту смесь редко удаётся удержать в одной голове.
«Ему, — подумал он без злобы, — такие нравятся. Таких Мечи любят. Из таких делают печи. И Мосты».
— Свет, который только жжёт, — сказал он, — Скверна любит. Он делает за неё её же работу. — Пожал плечами. — А вот тот, который ещё и режет, выбирая, где жечь, — тот ей мешает.
Он посмотрел ей прямо в глаза.
— Теперь от тебя зависит, какова твоя Сила — лишь выжигать Светом, или попытаться использовать его во благо. Тот, что всё подряд в угли превращает, или тот, что ещё и различать умеет.
Глаза её наполнились слезами.
Но это были не те, удобные, аккуратные слёзы на витражах. Это был тот самый, грязный, рваный плач, когда горло сжимает так, что слова вылетают кусками.
Он дал этому случиться.
Он знал, как важно дать ей выплакаться. Если сейчас она зажмёт всё это обратно и просто встанет, «как ни в чём не бывало», — через пару дней здесь будет лежать ещё одна деревня.
И знал, как важно увидеть, что плач у неё — не пустой. Что под ним не пустота.
Пока она захлёбывалась, он сидел напротив, глядя, как трясутся её плечи.
Да, опасная, подтвердил он сам себе. Но, в отличие от большинства, у неё совесть есть. До поры — защита. Потом — обуза. Для него — точно обуза.
— Скажи, — произнёс он, когда всхлипы начали глохнуть, — если бы сейчас сюда пришли не эти четверо, а Лес. Варг. Тварь посерьёзнее. Ты бы… — он чуть кивнул на её руки, — опять сделала?
Она подняла заплаканное лицо.
В нём сейчас было всё сразу: вина, злость на себя, страх и то самое упрямство.
— Если бы это спасло таких как Шана, ты, хороших людей… — она сжала зубы, — …да.
— Вот и молодец, — сказал он сухо. — Значит, ещё не всё потеряно.
Он поднялся.
Сделал пару шагов — не к ней, а к телам тех, кто думал, что пришёл сюда охотиться на ведьму. Окинул их быстрым взглядом.
— Они сами выбрали, — произнёс он не громко. — И давно. Не здесь. И не сегодня. — Повернулся обратно к ней. — Ты — только финальную строку вписала. От этого не легче. Но это последствия не только твоего выбора.
Он вернулся, снова сел на корточки, ближе, чем раньше.
— Слушай меня внимательно, Мирия, — сказал он. — Для деревни ты теперь ведьма. Для Обители — беглянка. Для Писцов — строчка на полях. Для него… — он на миг посмотрел куда-то сквозь её плечо, — …очень удобная рука. — Лёгкая пауза. — Вопрос в том, какую роль ты будешь играть на самом деле.
Она смотрела на него, цепляясь за голос, как за ветку над пропастью.
— Я… не хочу играть ни в какие игры, — выдохнула.
— Этому уже не бывать, — отрезал он. — Ты и раньше была не просто человек. Тебя вписали в Сердце задолго до того, как ты научилась говорить. — Он чуть дёрнул плечом. — Поэтому давай хотя бы выберем, с кем тебе по пути. Тот, кто твоими руками убил здесь людей — тебе предложит Силу без сомнений. Обитель — слепое послушание. Мечи — костёр по приговору. — Он усмехнулся. — Со мной будет и то, и другое, но я хотя бы не вру, что знаю ответы.
Постепенно в глазах её что-то дрогнуло.
Чёрная глубина осталась, но поверх неё легла другая тень — знакомая. Взгляд стал живее. Белок глаз светлее.
Она моргнула.
На секунду взгляд скользнул в сторону, будто не веря, что он здесь. Потом вернулся.
— Ты… — голос сорвался, она откашлялась. — Как… ты меня нашёл?
Это была уже она. Усталость, страх, вина — всё вернулось вместе с голосом.
Он чуть усмехнулся уголком рта. Улыбка вышла кривой, но живой.
— Вернулся в деревню, — сказал спокойно. — Поздно. Узнал, что ты ушла. Слышал, как ты защищалась. Следы твоих ног — не самый трудный след в этом Лесу. Пошёл за тобой. — Он скосил взгляд на тела. — Не успел к первым, кто решил тебя догнать.
— Не успел… — тихо повторила она.
Он кивнул.
— Но успел к тебе, — добавил. — Пока ты ещё жива.
Она опустила взгляд на ладони.
Кровь на них начала подсыхать, темнеть. Она медленно, аккуратно провела большим пальцем по другой руке, стирая узкую полоску.
— Это… — она сглотнула, — я сделала?
Вопрос прозвучал глуше, чем следовало.
— Часть — ты, — честно ответил Бал. — Часть — их выбор. Ты просто была… последней стеной.
Она выдохнула. Воздух вышел рвано.
— Я… помню Свет, — сказала. — Потом — крики. Запах. — Взгляд скользнул по тесной комнате. — А дальше… как будто не я. А потом — опять я. Сижу. Смотрю на руки. И… — она замолчала, не найдя слов.
Он молчал.
В тесной хижине их тишина была почти ощутимой — как ещё один предмет в комнате.
Через какое-то время он спросил:
— Можешь встать?
Она дернула плечом.
Попробовала. Колени не сразу послушались. Он встал с колен и подошёл поближе, но не слишком. Протянул руку — не навязчиво, просто предлагая.
Она замерла на мгновение, уставившись на его ладонь. Чистую. Тёплую. Затем, несмотря на кровь на своих пальцах, вложила свою в его.
Он поднял её.
Она поднялась тяжело, опираясь на него, на больную ногу, на столб, на всё сразу. Взялась за костыль. Мир вокруг чуть закружился, но выровнялся.
— Здесь слишком много мёртвых, — тихо сказал Бал. — Для тех, кто ещё жив.
Она кивнула.
Они вышли вместе.
Лес снаружи был всё тот же: влажный воздух, тёмные стволы, запах гнили. Ничто не подсказало бы случайному прохожему, что внутри только что ломали кости и выворачивали плоть.
Он шёл чуть впереди, на полшага, но не тащил. Она — чуть позади, опираясь на костыль и на его руку.
Сторожка осталась за спиной, как ещё одна чёрная точка на карте её пути.
Лес их принял, не задавая вопросов.
Где-то глубоко, под землёй, Темница отозвалась глухим ударом. Как если бы кто-то там, внизу, отметил: ещё один след крови, ещё один шаг вниз.
«Иногда кажется, что легче сжечь деревню,
чем один раз честно признаться,
кто ты на самом деле».
Бал
Они уходили от сторожки молча.
Бал шёл чуть впереди, выбирая места, куда лучше ставить ногу. Мирия ковыляла следом, опираясь на костыль и на его руку, когда земля становилась слишком вязкой. Лес вокруг был тем же: чёрные стволы, влажный воздух, редкие полоски серого света сверху.
Только Мирия была уже не та, что входила в Чёрный Лес в первый раз.
Под подошвами хлюпала грязь, в которую впиталась кровь — чужая и её. Плащ тянул вниз: мокрый, тяжёлый, с застывшими тёмными пятнами. Повязка на ноге ныла, но эта боль почти растворялась в другой — той, что сидела глубже, под рёбрами.
Когда-то в Обители её волосы под витражами казались ровной, светлой волной — её даже просили не распускать их слишком часто: «отвлекают». Сейчас те же пряди спутались, стали темнее от дыма и пота, липли к вискам. Где-то в глубине всё равно поблёскивало серебро, но Лес щедро добавил к нему свою чёрную пыль. Лицо стало острым от усталости, на скулах легли тени. Глаза, и без того большие, казались теперь ещё больше — не от красоты, от того, сколько в них набилось за последние дни.
Это тоже я, мелькнуло где-то сбоку от боли. И та, под мрамором, и эта, в крови и грязи.
Каждый шаг отдавался мыслью: «Это я».
К вечеру Лес стал редеть. Стволы расходились, кусты сменяли глухой тёмный частокол. На небольшом пригорке, в ложбинке, укрытой с трёх сторон кустами, Бал остановился.
— Здесь, — сказал он. — Ночь без крыши переживём. Главное — огонь.
Он отпустил её руку, огляделся, прислушиваясь к Лесу. Тот шептал по-своему, но новых шагов и треска тяжёлых лап пока не слышно.
Мирия опустилась на землю почти сразу, как только он сказал «здесь». Костыль упал рядом. Руки дрожали. Внутри всё казалось пустым и тяжёлым одновременно.
Бал собирал хворост быстро, почти машинально. Казалось, он сам не нуждался ни в еде, ни в сне, но знал, что ей это надо. Сухие ветки находил там, где она бы даже не посмотрела: под корнями, под корой, в мёртвых кустах.
Когда костёр загорелся, мир стал чуть понятнее.
Огонь потрескивал, отблески плясали по их лицам. Тени стягивались в края ложбины, Лес чуть отступал — не из страха, из привычки.
Мирия долго смотрела в пламя и не понимала, почему у неё до сих пор сухие глаза.
В голове всё ещё стояла хижина. Не так, как было на самом деле — по частям.
Сначала — рука, тянущаяся к ней. Смешок. Запах чужого эля и пота.
Потом — щелчок в голове. Как будто кто-то резко повернул рукоять внутри неё.
Дальше — вспышки. Свет, крик, кровь. Не она двигает руками — руки двигаются сами. Не она решает, куда пойдёт удар — он уже идёт. Мясо разворачивается изнутри, кости ломаются, как сухие ветки.
А потом — она на коленях. Ладони в крови. И этот ужасный, чужой, холодный взгляд, которым она смотрит на свои же руки.
«Это не я.
Это я.
Я. Но, не я…»
— Хочешь есть? — голос Бала прозвучал будто издалека.
Она вздрогнула.
— Не знаю, — честно ответила она.
Он всё равно протянул ей кусок хлеба и сушёное мясо.
Она попыталась откусить. Челюсть двигалась, но еда превращалась во что-то безвкусное и тяжёлое. Проглоченный комок застрял где-то между горлом и грудью.
Сделала ещё один укус. Потом опустила руку, признавая поражение.
— Не лезет? — спросил Бал.
Она покачала головой.
— Там… — выдохнула. — В хижине… — и не нашла, как продолжить.
Губы дрожали. Нос защипало. Она зажала рот ладонью, будто боялась, что изнутри вырвется не крик, а то самое, что минуту назад ломало чужие кости её руками.
Слёзы пришли неожиданно.
Не аккуратным «увлажнением глаз», как в Обители, когда хотелось показаться чувствительной и благочестивой, а как подземный ключ, который долго держали камнями, а потом кто-то убрал один.
Сначала одна дорожка по щеке. Потом вторая. Потом сразу много, горячих, солёных. Горло сжалось. Дыхание сбилось.
Она уткнулась лицом в ладони и разрыдалась.
Не красиво. Рвано. С хлипами, судорожными вдохами.
Огонь перед глазами расплылся в жёлто-красные пятна, мир стал маленьким — только земля под коленями, её собственные руки, которые не хочется больше видеть, и этот голос внутри: «ты убийца».
Бал не кинулся её утешать.
Не подползал ближе, не обнимал, не говорил: «всё будет хорошо». Сидел на своём месте, через огонь. Смотрел. Ждал.
Дал ей выплакаться.
Иногда только подбрасывал ветку в костёр, чтобы он не погас, пока она наконец не выдохнет всё это.
Она выла, хрипела, захлёбывалась. В какой-то момент её просто затрясло. Она вцепилась пальцами в землю, как будто та могла удержать.
— Я… убила, — выдавила наконец. — Сама.
Голос был сорванным, хриплым.
— И что? — спокойно спросил он.
Она вскинула голову так резко, что потемнело в глазах.
— И что?! — сорвалась. — Я… — она указала на себя, пальцы дрожали, — я жгла… их… — слова спотыкались. — Игната. Их. В сарае. В сторожке. В деревне. — Она схватила себя за виски. — В сторожке… — голос сорвался, — я даже… не помню всего. Как будто это… не я. Как будто кто-то другой был у меня в руках. Я только… очнулась… — она приложила ладони друг к другу, будто снова видела кровь, — и… уже всё.
Она всхлипнула.
— Я… я смотрела на свои руки и… — она сглотнула, — и хотела их… оторвать. Потому что— потому что я не знаю, где кончаюсь я и начинается он.
Она не назвала Хора по имени. Но слово «он» прозвучало так, что и без имени всё было понятно.
Бал тихо вздохнул.
— Это хорошо, — сказал он.
Она уставилась на него с удивлением и злостью.
— Что «хорошо»?! — она почти выкрикнула. — Что я не помню, как ломала им кости? Что у меня в голове кто-то чужой? Что мне… — её передёрнуло, — …понравилось, как в сарае Скверна кричала, когда я её жгла?
Этого она боялась больше всего. Где-то глубоко, на самом дне, под слоем ужаса и вины, сидело крошечное, мелкое чувство удовлетворения: «я могу». И от него было особенно мерзко.
Бал кивнул.
— Именно, — сказал он. — Хорошо, что тебе сейчас от этого плохо.
Она захлопала глазами.
— Ты… издеваешься? — спросила глухо.
— Нет, — отозвался он. — Видел тех, кому было… приятно. С первой крови. Они не плакали. Они смотрели на свои руки и думали: «какая Сила». — Его взгляд на миг стал жёстче. — С такими разговаривать бессмысленно. Ты — не из них. Пока.
Слово «пока» повисло, как камень над головой.
— Ты боишься того, что в тебе просыпается, — продолжил он. — Правильно боишься. Это и есть твоя защита. Пока ты чувствуешь отвращение к тому, что сделала, у тебя есть шанс выбрать, что делать дальше.
Бал замолчал. Где-то глубоко, под привычной циничной коркой, шевелилась другая мысль: «Выдержала. Не сломалась. Не сошла с ума сразу». В его детских снах, когда Хор впервые показывал ему фермы и кишки, все «Мосты», до которых тот дотягивался, либо гибли, либо становились ещё большей бедой. Эта — пока что держалась.
— Ты сейчас… — он чуть наклонился вперёд, — больше он или ты?
Взгляд стал ещё глубже. На миг в нём вообще не осталось ни страха, ни боли. Тишина. Плоская.
— Сейчас нет разницы, — прошелестело. — Мясо или нож, которым кромсают, — всё едино.
Фраза прозвучала слишком легко, чтобы быть её. Слишком «похоже на него».
Уголок его рта чуть дёрнулся.
Вот и вылез, меч, подумал он. Без шлема, но с оскалом.
— Есть, — произнёс он уже мягче, как с упрямым учеником, — очень большая разница. Людей я ещё иногда жалею. Его — нет.
Зрачки дрогнули.
На миг поверх чёрной глубины мелькнуло знакомое — та, что стояла в Лесу перед варгом с дрожащими руками и всё равно не убегала. Потом чужое снова легло сверху, как тень от ножа.
«Лжёшь», — не её голосом, а глухим эхом шевельнулось в ней. — «Когда надо — режешь всех».
Он хмыкнул тихо.
— Вот когда дойдёт до «надо», — ответил, — будем разбираться. Сейчас — не «надо».
Он сознательно бросал слова как камни в тихую воду. Если внутри неё сидит он — отзовётся на вызов. Если это только скрученная до хруста её собственная Песнь — либо сломается, либо вернётся.
Сейчас это было важнее, чем сразу хватать её за плечи и трясти.
— Ты… — он чуть скосил взгляд на её ладони, облепленные кровью до запястий, — очень полезна. Для него. Для них. Для всех, кто боится сам лезть в Сердце. — Глаза его снова встретились с её. — Вопрос только, для кого ты будешь полезна в первую очередь — для себя или для чужого меча.
Плечи у неё едва заметно дёрнулись.
Чужой голос внутри оборвался как струна, которую перетянули. На поверхность всплыла другая — своя, живая, с рваным вздохом:
— Я… убила.
Это уже была она.
Он молчал.
Слова дальше он знал наперёд. Он слышал их десятки раз от тех, кто вдруг понимал, что сделал. «Я не хотела», «Я не знала», «Оно само». Всё это мало интересовало тех, кому потом приходилось избавляться от тел.
«Посмотрим, выдержишь ли ты это слово, подумал он. Или начнёшь его смаковать, как некоторые — привыкая к вкусу».
— Убила, — согласился он спокойно. — Своими руками. Не его. Не моими. — Сделал паузу. — И что дальше?
Её передёрнуло.
— Дальше… — она сглотнула, глядя всё ещё на кровь, — дальше так не должно быть. — Скривилась. — Не хочу.
«Хорошо, — отметил он. — Не «они сами виноваты. Уже не плохо».
Он чуть откинулся назад, так и не отпуская рукоять меча.
«Очень опасная штука. Для всех. Для Обители, для Ордена, Мирра. И безумно полезная, если направить правильно».
Смотреть было неприятно и… интересно.
Он видел, как в ней, прямо сейчас, на глазах спорили две силы: человеческое «мне плохо от того, что я сделала» и божественное, каменное «это было необходимо, и я могу ещё». Эту смесь редко удаётся удержать в одной голове.
«Ему, — подумал он без злобы, — такие нравятся. Таких Мечи любят. Из таких делают печи. И Мосты».
— Свет, который только жжёт, — сказал он, — Скверна любит. Он делает за неё её же работу. — Пожал плечами. — А вот тот, который ещё и режет, выбирая, где жечь, — тот ей мешает.
Он посмотрел ей прямо в глаза.
— Теперь от тебя зависит, какова твоя Сила — лишь выжигать Светом, или попытаться использовать его во благо. Тот, что всё подряд в угли превращает, или тот, что ещё и различать умеет.
Глаза её наполнились слезами.
Но это были не те, удобные, аккуратные слёзы на витражах. Это был тот самый, грязный, рваный плач, когда горло сжимает так, что слова вылетают кусками.
Он дал этому случиться.
Он знал, как важно дать ей выплакаться. Если сейчас она зажмёт всё это обратно и просто встанет, «как ни в чём не бывало», — через пару дней здесь будет лежать ещё одна деревня.
И знал, как важно увидеть, что плач у неё — не пустой. Что под ним не пустота.
Пока она захлёбывалась, он сидел напротив, глядя, как трясутся её плечи.
Да, опасная, подтвердил он сам себе. Но, в отличие от большинства, у неё совесть есть. До поры — защита. Потом — обуза. Для него — точно обуза.
— Скажи, — произнёс он, когда всхлипы начали глохнуть, — если бы сейчас сюда пришли не эти четверо, а Лес. Варг. Тварь посерьёзнее. Ты бы… — он чуть кивнул на её руки, — опять сделала?
Она подняла заплаканное лицо.
В нём сейчас было всё сразу: вина, злость на себя, страх и то самое упрямство.
— Если бы это спасло таких как Шана, ты, хороших людей… — она сжала зубы, — …да.
— Вот и молодец, — сказал он сухо. — Значит, ещё не всё потеряно.
Он поднялся.
Сделал пару шагов — не к ней, а к телам тех, кто думал, что пришёл сюда охотиться на ведьму. Окинул их быстрым взглядом.
— Они сами выбрали, — произнёс он не громко. — И давно. Не здесь. И не сегодня. — Повернулся обратно к ней. — Ты — только финальную строку вписала. От этого не легче. Но это последствия не только твоего выбора.
Он вернулся, снова сел на корточки, ближе, чем раньше.
— Слушай меня внимательно, Мирия, — сказал он. — Для деревни ты теперь ведьма. Для Обители — беглянка. Для Писцов — строчка на полях. Для него… — он на миг посмотрел куда-то сквозь её плечо, — …очень удобная рука. — Лёгкая пауза. — Вопрос в том, какую роль ты будешь играть на самом деле.
Она смотрела на него, цепляясь за голос, как за ветку над пропастью.
— Я… не хочу играть ни в какие игры, — выдохнула.
— Этому уже не бывать, — отрезал он. — Ты и раньше была не просто человек. Тебя вписали в Сердце задолго до того, как ты научилась говорить. — Он чуть дёрнул плечом. — Поэтому давай хотя бы выберем, с кем тебе по пути. Тот, кто твоими руками убил здесь людей — тебе предложит Силу без сомнений. Обитель — слепое послушание. Мечи — костёр по приговору. — Он усмехнулся. — Со мной будет и то, и другое, но я хотя бы не вру, что знаю ответы.
Постепенно в глазах её что-то дрогнуло.
Чёрная глубина осталась, но поверх неё легла другая тень — знакомая. Взгляд стал живее. Белок глаз светлее.
Она моргнула.
На секунду взгляд скользнул в сторону, будто не веря, что он здесь. Потом вернулся.
— Ты… — голос сорвался, она откашлялась. — Как… ты меня нашёл?
Это была уже она. Усталость, страх, вина — всё вернулось вместе с голосом.
Он чуть усмехнулся уголком рта. Улыбка вышла кривой, но живой.
— Вернулся в деревню, — сказал спокойно. — Поздно. Узнал, что ты ушла. Слышал, как ты защищалась. Следы твоих ног — не самый трудный след в этом Лесу. Пошёл за тобой. — Он скосил взгляд на тела. — Не успел к первым, кто решил тебя догнать.
— Не успел… — тихо повторила она.
Он кивнул.
— Но успел к тебе, — добавил. — Пока ты ещё жива.
Она опустила взгляд на ладони.
Кровь на них начала подсыхать, темнеть. Она медленно, аккуратно провела большим пальцем по другой руке, стирая узкую полоску.
— Это… — она сглотнула, — я сделала?
Вопрос прозвучал глуше, чем следовало.
— Часть — ты, — честно ответил Бал. — Часть — их выбор. Ты просто была… последней стеной.
Она выдохнула. Воздух вышел рвано.
— Я… помню Свет, — сказала. — Потом — крики. Запах. — Взгляд скользнул по тесной комнате. — А дальше… как будто не я. А потом — опять я. Сижу. Смотрю на руки. И… — она замолчала, не найдя слов.
Он молчал.
В тесной хижине их тишина была почти ощутимой — как ещё один предмет в комнате.
Через какое-то время он спросил:
— Можешь встать?
Она дернула плечом.
Попробовала. Колени не сразу послушались. Он встал с колен и подошёл поближе, но не слишком. Протянул руку — не навязчиво, просто предлагая.
Она замерла на мгновение, уставившись на его ладонь. Чистую. Тёплую. Затем, несмотря на кровь на своих пальцах, вложила свою в его.
Он поднял её.
Она поднялась тяжело, опираясь на него, на больную ногу, на столб, на всё сразу. Взялась за костыль. Мир вокруг чуть закружился, но выровнялся.
— Здесь слишком много мёртвых, — тихо сказал Бал. — Для тех, кто ещё жив.
Она кивнула.
Они вышли вместе.
Лес снаружи был всё тот же: влажный воздух, тёмные стволы, запах гнили. Ничто не подсказало бы случайному прохожему, что внутри только что ломали кости и выворачивали плоть.
Он шёл чуть впереди, на полшага, но не тащил. Она — чуть позади, опираясь на костыль и на его руку.
Сторожка осталась за спиной, как ещё одна чёрная точка на карте её пути.
Лес их принял, не задавая вопросов.
Где-то глубоко, под землёй, Темница отозвалась глухим ударом. Как если бы кто-то там, внизу, отметил: ещё один след крови, ещё один шаг вниз.
Глава XIV. Откровения у костра
«Иногда кажется, что легче сжечь деревню,
чем один раз честно признаться,
кто ты на самом деле».
Бал
***
Они уходили от сторожки молча.
Бал шёл чуть впереди, выбирая места, куда лучше ставить ногу. Мирия ковыляла следом, опираясь на костыль и на его руку, когда земля становилась слишком вязкой. Лес вокруг был тем же: чёрные стволы, влажный воздух, редкие полоски серого света сверху.
Только Мирия была уже не та, что входила в Чёрный Лес в первый раз.
Под подошвами хлюпала грязь, в которую впиталась кровь — чужая и её. Плащ тянул вниз: мокрый, тяжёлый, с застывшими тёмными пятнами. Повязка на ноге ныла, но эта боль почти растворялась в другой — той, что сидела глубже, под рёбрами.
Когда-то в Обители её волосы под витражами казались ровной, светлой волной — её даже просили не распускать их слишком часто: «отвлекают». Сейчас те же пряди спутались, стали темнее от дыма и пота, липли к вискам. Где-то в глубине всё равно поблёскивало серебро, но Лес щедро добавил к нему свою чёрную пыль. Лицо стало острым от усталости, на скулах легли тени. Глаза, и без того большие, казались теперь ещё больше — не от красоты, от того, сколько в них набилось за последние дни.
Это тоже я, мелькнуло где-то сбоку от боли. И та, под мрамором, и эта, в крови и грязи.
Каждый шаг отдавался мыслью: «Это я».
К вечеру Лес стал редеть. Стволы расходились, кусты сменяли глухой тёмный частокол. На небольшом пригорке, в ложбинке, укрытой с трёх сторон кустами, Бал остановился.
— Здесь, — сказал он. — Ночь без крыши переживём. Главное — огонь.
Он отпустил её руку, огляделся, прислушиваясь к Лесу. Тот шептал по-своему, но новых шагов и треска тяжёлых лап пока не слышно.
Мирия опустилась на землю почти сразу, как только он сказал «здесь». Костыль упал рядом. Руки дрожали. Внутри всё казалось пустым и тяжёлым одновременно.
Бал собирал хворост быстро, почти машинально. Казалось, он сам не нуждался ни в еде, ни в сне, но знал, что ей это надо. Сухие ветки находил там, где она бы даже не посмотрела: под корнями, под корой, в мёртвых кустах.
Когда костёр загорелся, мир стал чуть понятнее.
Огонь потрескивал, отблески плясали по их лицам. Тени стягивались в края ложбины, Лес чуть отступал — не из страха, из привычки.
Мирия долго смотрела в пламя и не понимала, почему у неё до сих пор сухие глаза.
В голове всё ещё стояла хижина. Не так, как было на самом деле — по частям.
Сначала — рука, тянущаяся к ней. Смешок. Запах чужого эля и пота.
Потом — щелчок в голове. Как будто кто-то резко повернул рукоять внутри неё.
Дальше — вспышки. Свет, крик, кровь. Не она двигает руками — руки двигаются сами. Не она решает, куда пойдёт удар — он уже идёт. Мясо разворачивается изнутри, кости ломаются, как сухие ветки.
А потом — она на коленях. Ладони в крови. И этот ужасный, чужой, холодный взгляд, которым она смотрит на свои же руки.
«Это не я.
Это я.
Я. Но, не я…»
— Хочешь есть? — голос Бала прозвучал будто издалека.
Она вздрогнула.
— Не знаю, — честно ответила она.
Он всё равно протянул ей кусок хлеба и сушёное мясо.
Она попыталась откусить. Челюсть двигалась, но еда превращалась во что-то безвкусное и тяжёлое. Проглоченный комок застрял где-то между горлом и грудью.
Сделала ещё один укус. Потом опустила руку, признавая поражение.
— Не лезет? — спросил Бал.
Она покачала головой.
— Там… — выдохнула. — В хижине… — и не нашла, как продолжить.
Губы дрожали. Нос защипало. Она зажала рот ладонью, будто боялась, что изнутри вырвется не крик, а то самое, что минуту назад ломало чужие кости её руками.
Слёзы пришли неожиданно.
Не аккуратным «увлажнением глаз», как в Обители, когда хотелось показаться чувствительной и благочестивой, а как подземный ключ, который долго держали камнями, а потом кто-то убрал один.
Сначала одна дорожка по щеке. Потом вторая. Потом сразу много, горячих, солёных. Горло сжалось. Дыхание сбилось.
Она уткнулась лицом в ладони и разрыдалась.
Не красиво. Рвано. С хлипами, судорожными вдохами.
Огонь перед глазами расплылся в жёлто-красные пятна, мир стал маленьким — только земля под коленями, её собственные руки, которые не хочется больше видеть, и этот голос внутри: «ты убийца».
Бал не кинулся её утешать.
Не подползал ближе, не обнимал, не говорил: «всё будет хорошо». Сидел на своём месте, через огонь. Смотрел. Ждал.
Дал ей выплакаться.
Иногда только подбрасывал ветку в костёр, чтобы он не погас, пока она наконец не выдохнет всё это.
Она выла, хрипела, захлёбывалась. В какой-то момент её просто затрясло. Она вцепилась пальцами в землю, как будто та могла удержать.
— Я… убила, — выдавила наконец. — Сама.
Голос был сорванным, хриплым.
— И что? — спокойно спросил он.
Она вскинула голову так резко, что потемнело в глазах.
— И что?! — сорвалась. — Я… — она указала на себя, пальцы дрожали, — я жгла… их… — слова спотыкались. — Игната. Их. В сарае. В сторожке. В деревне. — Она схватила себя за виски. — В сторожке… — голос сорвался, — я даже… не помню всего. Как будто это… не я. Как будто кто-то другой был у меня в руках. Я только… очнулась… — она приложила ладони друг к другу, будто снова видела кровь, — и… уже всё.
Она всхлипнула.
— Я… я смотрела на свои руки и… — она сглотнула, — и хотела их… оторвать. Потому что— потому что я не знаю, где кончаюсь я и начинается он.
Она не назвала Хора по имени. Но слово «он» прозвучало так, что и без имени всё было понятно.
Бал тихо вздохнул.
— Это хорошо, — сказал он.
Она уставилась на него с удивлением и злостью.
— Что «хорошо»?! — она почти выкрикнула. — Что я не помню, как ломала им кости? Что у меня в голове кто-то чужой? Что мне… — её передёрнуло, — …понравилось, как в сарае Скверна кричала, когда я её жгла?
Этого она боялась больше всего. Где-то глубоко, на самом дне, под слоем ужаса и вины, сидело крошечное, мелкое чувство удовлетворения: «я могу». И от него было особенно мерзко.
Бал кивнул.
— Именно, — сказал он. — Хорошо, что тебе сейчас от этого плохо.
Она захлопала глазами.
— Ты… издеваешься? — спросила глухо.
— Нет, — отозвался он. — Видел тех, кому было… приятно. С первой крови. Они не плакали. Они смотрели на свои руки и думали: «какая Сила». — Его взгляд на миг стал жёстче. — С такими разговаривать бессмысленно. Ты — не из них. Пока.
Слово «пока» повисло, как камень над головой.
— Ты боишься того, что в тебе просыпается, — продолжил он. — Правильно боишься. Это и есть твоя защита. Пока ты чувствуешь отвращение к тому, что сделала, у тебя есть шанс выбрать, что делать дальше.
Бал замолчал. Где-то глубоко, под привычной циничной коркой, шевелилась другая мысль: «Выдержала. Не сломалась. Не сошла с ума сразу». В его детских снах, когда Хор впервые показывал ему фермы и кишки, все «Мосты», до которых тот дотягивался, либо гибли, либо становились ещё большей бедой. Эта — пока что держалась.
