Она вытерла лицо рукавом.
— Выбрать? — хрипло повторила. — Здесь? Между тем, чтобы умереть там, с ними, и тем, чтобы…
Она осеклась.
…и тем, чтобы жить дальше вот такой.
— В сторожке, — прошептала она, — это была не я. Не совсем я. Как будто… — она подбирала слово, — …как будто кто-то взял меня за шиворот изнутри и поставил туда, где я должна была стоять. Руки — мои, ноги — мои, голос — мой. Но я смотрела издалека, как через воду. И не могла остановиться. Да даже не пыталась. — Она закрыла глаза. — Я… не знаю, что страшнее: то, что я их убила, или то, что часть меня считает, что я… поступила правильно.
Последние слова она выдохнула почти шёпотом. Признание, от которого самой стыдно.
Бал шевельнулся.
— В сарае, — сказал он, — у тебя была Скверна в одном углу и деревня — в другом. У Игната было лицо. У Скверны — нет. Там проще. Там не надо быть богом, чтобы выбрать. Там надо быть просто живым человеком.
Она резко подняла на него глаза.
— А в сторожке? — спросила. — Там какие были лица?
Перед ней вспыхнули те четверо. Пьяная ухмылка. Липкие глаза. Зубы, вспыхнувшие перед тем, как потемнело перед глазами. И потом — ничего.
Он не отвёл взгляда.
— Там, — сказал он, — тоже было проще, чем тебе сейчас кажется. Четверо здоровых мужиков, которые пришли к хромой девчонке ночью, с верёвками и грязными мыслями. У них был выбор раньше: не идти. Развернуться. Лечь спать. И они уже его сделали. — Плечи его чуть дёрнулись. — Не скажу, что мне их жалко.
— А мне… — она сглотнула, — мне жалко. Не их. Себя. Ту меня, что… — она чуть усмехнулась, но в этом не было радости, — …думала, что можно жить, никого не убивая.
Бал чуть наклонил голову.
— Той тебя, — сказал он, — давно уже нет.
Той, что жила под мрамором, верила книгам и думала, что мир держится сам по себе.
Ты её похоронила в тот день, когда впервые всерьёз испугалась не за себя, а за весь этот Мирр. Остальное — только дорисовка.
Она вскинула взгляд:
— Откуда ты это знаешь? Я… тебе ничего не рассказывала.
— Я много где бывал, — пожал он плечами. — Видел тех, кто живёт за стенами, где всё решено за них. Видел, как они смотрят, когда им впервые показывают, что под камнем — не только фундамент, но и чужие кости.
Твой взгляд теперь такой же. Мне не нужно знать подробности Обители, чтобы понимать: обратно в теплицу ты уже не влезешь. Ты просто не хотела в этом себе признаваться. До сторожки.
Она хотела возразить — и не смогла.
Всё это время она держала в голове две картинки: себя — «до» и себя — «после». И пыталась жить так, будто «до» ещё можно вернуть, если будет вести себя достаточно правильно.
Теперь эта иллюзия рассыпалась.
Она ещё чуть помолчала, глядя в огонь, пока дыхание выравнивалось. Слёзы подсохли, оставив на лице солёные дорожки. В груди по-прежнему ныло, но боль уже жгла ровно, а не рвала.
— Так что теперь? — спросила она наконец. — Если… я такая.
«Такая» — та, кто может выжечь Скверну из человека ценой половины его груди. Та, кто может выворачивать чужую плоть изнутри, если ударят по щиту. Та, через кого Хор иногда кладёт свою ладонь поверх её.
Бал бросил в костёр ещё ветку.
— А какая ты? — спокойно уточнил он. — Пока что я вижу девчонку, которая плачет над теми, кого убила. Это уже не самый худший набор.
Она криво усмехнулась.
«Он ничего обо мне не знает, — мелькнуло. — Обитель знает и молчит. Совет знает и боится. Мара молчит. Терон далеко. Деревня зовёт ведьмой. Этот хотя бы слушает».
Слова сами полезли наружу.
— Я… не просто девчонка из Леса, — сказала она тихо. — Я из Обители Душ.
Он не вздрогнул и не перекрестился. Только посмотрел внимательнее.
— Там… — она повела рукой в никуда, — мрамор, Песни, витражи. Все делают вид, что знают, как устроен мир. Мара лежит под куполом, как статуя. Все говорят, что она спит. А под этим всем — Сердце. Малый Круг. Темница.
После первых слов дальше пошло легче.
Она рассказала о снах: о чёрном куполе с рунами, о нитях, тянущихся от Мары к Сердцу и от Сердца — к чёрному Осколку в середине мира. О том, как по этой нити уходит Сила. О мутных залах с личинками, похожих на тот, где погиб Аллай, только намного глубже. О голосе Хора, тянущемся из Темницы: «ты лезешь туда, куда не звали». О Писцах, которые шепчут над свитком: «слабый свиток», «переписали без согласования», «вырвать страницу».
О Зале Новорождённых.
О сферах-душах, о той, что почернела под её пальцами. О трещине в мраморе Обители, в которой дрожит удар Сердца. О Совете, который сказал: «ты не должна туда ходить», и о Тероне, который сказал: «ты всё равно туда пойдёшь».
О том, как он назвал её Мостом — между Марой, Темницей и миром. О том, как она увидела Осколок, впившийся в землю, и нитку от него к Темнице. О том, как Писцы на полях чужого свитка пометили: «Мост?».
…О том, как Писцы на полях чужого свитка помечали: «Слабый свиток», «выработка падает», «переписали Сердце без согласования».
О том, как в одном из снов она увидела Осколок.
Чёрный, рваный, вбитый в середину материка, как заноза, от которой в разные стороны расходилось воспаление. От него вверх тянулась тонкая нить — прямо в Темницу. По ней утекает Сила, которая должна была идти через Малый Круг.
— Осколок, говоришь, — впервые перебил Бал чуть внимательнее. — Вбитый в землю, в центре мира?
— Да, — кивнула она. — Как чёрный клин. С трещинами. От него — нить. Я… видела это слишком ясно, чтобы перепутать.
Он какое-то время молчал, глядя в пламя.
— Я исходил почти весь Мирр, — сказал он наконец. — Не по картам, ногами. Видел развалины, Скверну, города под землёй. Никакого такого Осколка — ни наверху, ни внизу. И о штуке такого размера, если бы она торчала там, где ты говоришь, знали бы все, кому положено. Терон твой, Певцы, Хранители. Кто-нибудь бы уже сорвался и проболтался.
Мирия дёрнулась.
— Я… сама об этом думала, — тихо сказала она. — Слишком… сильный знак. Слишком заметный. Если бы он был настоящим, как на свитке, Терон бы знал. Или хотя бы намекнул. А они молчат.
Она сжала амулет в пальцах.
— Значит, это не «то, что стоит в поле и в него можно ткнуться головой», — выдохнула. — Или то, что ещё только будет. Или… — губы дрогнули, — то, чем меня ткнули, чтобы я поняла: времени мало. Сон-предупреждение. Чья-то рука, которая рисует картинку, чтобы я полезла вниз.
— Или чья-то рука, которой очень нужно, чтобы ты полезла вниз, — не споря, добавил Бал. — Писцы, Хор, сама Мара — выбирай вкус. Но в любом случае, такие вещи просто так не показывают. Раз уж показали — значит, на тебя уже кто-то рассчитывает.
Где-то посередине она попыталась остановиться — сбилась на слове «Писцы» и глухо сказала:
— Я… не знаю, зачем тебе всё это.
— Не знаю, — честно ответил Бал. — Но раз уж начал слушать, дослушаю.
Он не перебивал её длинными моралями, лишь изредка спрашивал коротко:
— Ты видела это сама или через чьи-то слова?
— Они хоть раз спросили, чего ты хочешь?
— Когда ты ушла — пытались вернуть?
Она отвечала — иногда путая порядок, иногда обрывая фразу на полуслове, потому что снова перехватывало горло. Но говорила.
Когда слова закончились, ей показалось, что она только что вывернула наружу не только душу, но и все нитки, которыми была вплетена в Сердце мира.
Она отдёрнула взгляд, будто спохватившись:
— Я… — выдохнула. — Никому так не рассказывала.
Бал чуть приподнял бровь.
— Странная история, — сказал он. — Даже по меркам Мирра. — Уголок рта дёрнулся. — Мог бы сказать, что не верю ни слову. Но после того, как видел, как ты жжёшь Скверну и людей, глупо было бы притворяться, что ты просто деревенская травница.
Он на миг замолчал, глядя в огонь.
— И да, — добавил он, — я всё равно почти ничего о тебе не знаю. Кроме одного: та девчонка, что росла под мрамором и думала, что весь мир умещается в витраж, — умерла задолго до сторожки. Осталась вот эта, — он кивнул на неё, — с кровью на руках и с нитями в голове. Остальное Писцы допишут как захотят.
Слова били точно по тем местам, где и так было больно.
Она стиснула зубы.
— То есть… — медленно сказала она, — по-твоему, если я сейчас пойду обратно в Обитель, спрячусь за мраморными стенами, буду послушно учиться и не лезть, — это будет… правильно?
Бал фыркнул.
— Для них — да, — сказал он. — Для Хора — идеально. Для тебя? — он чуть развёл руками. — Ты там просто сгниёшь. И мир всё равно либо сотрут, либо перепишут без тебя.
Он посмотрел в огонь.
— А ещё есть вариант, — продолжил он, — что ты, девочка, сядешь где-нибудь в Глухой Роще, заведёшь корову, будешь жечь бородавки соседям и рассказывать детям сказки про Троих. И будешь делать вид, что не чувствуешь, как под тобой трещит Сердце мира. — Он перевёл взгляд на неё. — Ты правда думаешь, что сможешь так?
Она молчала.
Внутри поднималось знакомое чувство: смесь упрямства и боли. Та самая нота, которая звучала в ней ещё в Обители, когда она впервые посмотрела прямо на витраж и увидела трещины.
— Я… — сказала она тихо, — не смогу забыть. — Губы дрогнули. — Даже если всех уверю, что я просто травница.
Бал кивнул.
— Вот и я о том, — сказал он. — Так что варианты у тебя, если честно, простые, как мотыга. Либо ты умираешь где-нибудь по дороге, пытаясь в одиночку остановить то, что гораздо старше тебя. Либо умираешь там, внизу, у Сердца, делая то же самое, но… — он чуть прищурился, — …с шансом, что это что-то изменит. Либо тихо живёшь и смотришь, как всё вокруг валится, убеждая себя, что это не твоя война.
Он замолчал и добавил совсем тихо:
— Лично мне не очень нравится третий вариант. Я не люблю тех, кто делает вид, что их кровь — дороже чужой.
Она вытерла лицо ладонью.
Слёз стало меньше. Дыхание выровнялось. В груди по-прежнему было больно, но боль уже не рвала, а жгла ровно.
— Ты… — она всмотрелась в него, — хочешь, чтобы я… умерла внизу?
— Я? — он усмехнулся краем рта. — Я вообще предпочёл бы, чтобы никто туда не ходил. Ни ты, ни я. Темница — то место, куда нормальные люди не суются. — Плечи его чуть дёрнулись. — Но вопрос не в том, чего хочу я. Вопрос в том, чего хочешь ты, когда не притворяешься.
Она надолго замолчала.
Огонь потрескивал. Лес шептал. Темница внизу глухо билась, как сердце больного, который ещё не знает, что его уже списали.
Всё это время в ней, под слоем страха и вины, жила одна простая мысль: «Мара там. И мир тоже. Если я уйду, никто за меня это не сделает».
Она вспомнила зал сфер. Зал Новорождённых. Трещины в мраморе. Пустую, почерневшую оболочку одной из душ. Саркастический голос Писцов: «Слабый свиток».
Вспомнила Марию под куполом. Нити. Тонкий шов на её груди, похожий на начинающийся разрыв.
Вспомнила деревню. Игната. Шану. Стража. Рыжего мальчишку, который кинул в неё камень. Их страх. Их жизни.
Вспомнила сторожку. Кровь. Крик. Своё «вы ошиблись дверью».
— Я боюсь, — сказала она наконец. Голос был ровнее. — Боюсь… себя. Боюсь, что там, внизу, я стану… таким же, как он. — Она сжала в пальцах амулет. — Боюсь, что, решая, кто жить должен, а кто — нет, я перестану видеть… лица.
Бал не перебивал.
— Но… — она вдохнула глубже, — если я не пойду, он точно будет решать за всех. — Губы дрогнули в кривой улыбке. — А я хотя бы… знаю, что это неправильно. И… — она чуть подняла подбородок, — я не хочу, чтобы мою мать до конца жизни держали как вбитый в Сердце мира колышек, к которому все нити привязаны.
— И мир, — добавила она после короткой паузы. — Я… — упрямый, знакомый огонёк вспыхнул в глазах, — не хочу смотреть, как его вырывают, как старый лист из книги. Не хочу, чтобы Писцы потом говорили: «ну, не вышло».
Она посмотрела на свои ладони.
Они всё ещё были в мелких трещинках засохшей крови. Но в этом взгляде уже было меньше ужаса. Больше — принятия.
Когда она подняла голову, огонь лег по её лицу странно мягко. Где-то под потёками крови, под серой грязью Леса всё ещё была та девушка из Обители: светлая кожа, упрямый рот, слишком большие, слишком светлые глаза. Сейчас в этих глазах не было ни капли детской веры — только усталость, страх и злость на саму себя. И, всё равно она была красива. Не как на витраже — как живой человек, который слишком много увидел за один день. Бал поймал себя на том, что смотрит дольше, чем нужно, и отвернулся раньше, чем захотел.
— Значит, — медленно сказала она, — я… не могу позволить себе прятаться. Даже если… буду убивать ещё. Даже если буду ошибаться. — Она подняла глаза на Бала. — Я не бог. Но если уж меня сделали Мостом, пусть хоть раз он пригодится не только им.
Бал чуть приподнял бровь.
— Звучит почти по-божественному, — заметил он. — Немного самонадеянно. Мне нравится.
Она фыркнула, почти по-детски, но в этом был уже не истерический смешок, а попытка вернуть себе голос.
— Если не я, то кто? — спросила она вслух. — Они? — она кивнула куда-то в сторону Обители. — Или он? — вниз, в сторону Темницы. — Или те… — в сторону Писцов, наверх. — Им всем удобно. Мне — нет.
Бал кивнул, не скрывая лёгкого удовлетворения.
— Вот и хорошо, — сказал он. — Нормальным людям должно быть неудобно, когда вокруг такой бардак. — Он слегка наклонил голову. — Значит, всё-таки вниз?
— Вниз, — ответила она.
Слово прозвучало не как приговор, а как выбор.
— Тогда тебе нужны, — сказал он, — не только мечи и костры. Тебе нужны те, кто знает, куда именно вниз идти. Старые знаки, пути под землёй, истории о Темнице не по книжкам. — Он усмехнулся. — В Лесу таких нет. В деревнях — тем более. В Обитель тебе дороги уже нет. Остаётся… Глендор.
Имя города прозвучало, как название следующей ступени.
— Там люди живут по-другому, — продолжил он. — Много грязи, шума, крови. Но там же и знания копятся, и те, кто всё ещё помнят, что боги — не только витражи, а живые… или мёртвые, но настоящие. Там можно найти следы Хранителей. Следы тех, кто уже пытался лезть вниз. — Он чуть улыбнулся. — И наёмников, которым всё равно, за чью смерть им платят.
— Ты… не веришь, что у меня получится, — тихо сказала она. Это был не вопрос.
Бал пожал плечами.
— Я верю, — ответил он, — что у тебя получится что-то. Насчёт «спасти мир» — не уверен. Миры редко спасают целиком. Чаще — только оттягивают момент, когда их выкинут.
Он наклонился вперёд, задержав взгляд на её лице чуть дольше, чем требовала просто вежливость.
— Но я точно знаю, что если ты сейчас свернёшь в сторону, будешь гнить в какой-нибудь тихой деревне, это будет пустая трата материала. — Уголок его рта дёрнулся. — А я не люблю, когда хороший материал пропадает зря.
Она вдруг почувствовала, как к щекам приливает кровь. По тону это звучало как сухой расчёт наёмника. Но где-то под словами «материал» очень ясно слышалось другое: «мне не всё равно, что будет именно с тобой».
Она покачала головой.
— Материал… — пробормотала. — Приятно.
— Лучше так, чем «бедная девочка», — отрезал он. — «Бедных девочек» мир пережёвывает и даже не замечает. «Материал», который сам знает, чего хочет, — вот это интересно.
Она усмехнулась уже сознательно.
— Хорошо, — сказала. — В Глендор.
— В Глендор, — повторил он.
Они ещё долго сидели у костра.
Слёзы подсохли. Руки перестали дрожать. Боль не ушла, но превратилась в ту, с которой можно стоять и идти.
Где-то далеко, в глубине, Темница продолжала биться. Писцы наверху, возможно, делали новые пометки на полях. Хор ждал своего часа, цепляясь за фермы.
— Выбрать? — хрипло повторила. — Здесь? Между тем, чтобы умереть там, с ними, и тем, чтобы…
Она осеклась.
…и тем, чтобы жить дальше вот такой.
— В сторожке, — прошептала она, — это была не я. Не совсем я. Как будто… — она подбирала слово, — …как будто кто-то взял меня за шиворот изнутри и поставил туда, где я должна была стоять. Руки — мои, ноги — мои, голос — мой. Но я смотрела издалека, как через воду. И не могла остановиться. Да даже не пыталась. — Она закрыла глаза. — Я… не знаю, что страшнее: то, что я их убила, или то, что часть меня считает, что я… поступила правильно.
Последние слова она выдохнула почти шёпотом. Признание, от которого самой стыдно.
Бал шевельнулся.
— В сарае, — сказал он, — у тебя была Скверна в одном углу и деревня — в другом. У Игната было лицо. У Скверны — нет. Там проще. Там не надо быть богом, чтобы выбрать. Там надо быть просто живым человеком.
Она резко подняла на него глаза.
— А в сторожке? — спросила. — Там какие были лица?
Перед ней вспыхнули те четверо. Пьяная ухмылка. Липкие глаза. Зубы, вспыхнувшие перед тем, как потемнело перед глазами. И потом — ничего.
Он не отвёл взгляда.
— Там, — сказал он, — тоже было проще, чем тебе сейчас кажется. Четверо здоровых мужиков, которые пришли к хромой девчонке ночью, с верёвками и грязными мыслями. У них был выбор раньше: не идти. Развернуться. Лечь спать. И они уже его сделали. — Плечи его чуть дёрнулись. — Не скажу, что мне их жалко.
— А мне… — она сглотнула, — мне жалко. Не их. Себя. Ту меня, что… — она чуть усмехнулась, но в этом не было радости, — …думала, что можно жить, никого не убивая.
Бал чуть наклонил голову.
— Той тебя, — сказал он, — давно уже нет.
Той, что жила под мрамором, верила книгам и думала, что мир держится сам по себе.
Ты её похоронила в тот день, когда впервые всерьёз испугалась не за себя, а за весь этот Мирр. Остальное — только дорисовка.
Она вскинула взгляд:
— Откуда ты это знаешь? Я… тебе ничего не рассказывала.
— Я много где бывал, — пожал он плечами. — Видел тех, кто живёт за стенами, где всё решено за них. Видел, как они смотрят, когда им впервые показывают, что под камнем — не только фундамент, но и чужие кости.
Твой взгляд теперь такой же. Мне не нужно знать подробности Обители, чтобы понимать: обратно в теплицу ты уже не влезешь. Ты просто не хотела в этом себе признаваться. До сторожки.
Она хотела возразить — и не смогла.
Всё это время она держала в голове две картинки: себя — «до» и себя — «после». И пыталась жить так, будто «до» ещё можно вернуть, если будет вести себя достаточно правильно.
Теперь эта иллюзия рассыпалась.
Она ещё чуть помолчала, глядя в огонь, пока дыхание выравнивалось. Слёзы подсохли, оставив на лице солёные дорожки. В груди по-прежнему ныло, но боль уже жгла ровно, а не рвала.
— Так что теперь? — спросила она наконец. — Если… я такая.
«Такая» — та, кто может выжечь Скверну из человека ценой половины его груди. Та, кто может выворачивать чужую плоть изнутри, если ударят по щиту. Та, через кого Хор иногда кладёт свою ладонь поверх её.
Бал бросил в костёр ещё ветку.
— А какая ты? — спокойно уточнил он. — Пока что я вижу девчонку, которая плачет над теми, кого убила. Это уже не самый худший набор.
Она криво усмехнулась.
«Он ничего обо мне не знает, — мелькнуло. — Обитель знает и молчит. Совет знает и боится. Мара молчит. Терон далеко. Деревня зовёт ведьмой. Этот хотя бы слушает».
Слова сами полезли наружу.
— Я… не просто девчонка из Леса, — сказала она тихо. — Я из Обители Душ.
Он не вздрогнул и не перекрестился. Только посмотрел внимательнее.
— Там… — она повела рукой в никуда, — мрамор, Песни, витражи. Все делают вид, что знают, как устроен мир. Мара лежит под куполом, как статуя. Все говорят, что она спит. А под этим всем — Сердце. Малый Круг. Темница.
После первых слов дальше пошло легче.
Она рассказала о снах: о чёрном куполе с рунами, о нитях, тянущихся от Мары к Сердцу и от Сердца — к чёрному Осколку в середине мира. О том, как по этой нити уходит Сила. О мутных залах с личинками, похожих на тот, где погиб Аллай, только намного глубже. О голосе Хора, тянущемся из Темницы: «ты лезешь туда, куда не звали». О Писцах, которые шепчут над свитком: «слабый свиток», «переписали без согласования», «вырвать страницу».
О Зале Новорождённых.
О сферах-душах, о той, что почернела под её пальцами. О трещине в мраморе Обители, в которой дрожит удар Сердца. О Совете, который сказал: «ты не должна туда ходить», и о Тероне, который сказал: «ты всё равно туда пойдёшь».
О том, как он назвал её Мостом — между Марой, Темницей и миром. О том, как она увидела Осколок, впившийся в землю, и нитку от него к Темнице. О том, как Писцы на полях чужого свитка пометили: «Мост?».
…О том, как Писцы на полях чужого свитка помечали: «Слабый свиток», «выработка падает», «переписали Сердце без согласования».
О том, как в одном из снов она увидела Осколок.
Чёрный, рваный, вбитый в середину материка, как заноза, от которой в разные стороны расходилось воспаление. От него вверх тянулась тонкая нить — прямо в Темницу. По ней утекает Сила, которая должна была идти через Малый Круг.
— Осколок, говоришь, — впервые перебил Бал чуть внимательнее. — Вбитый в землю, в центре мира?
— Да, — кивнула она. — Как чёрный клин. С трещинами. От него — нить. Я… видела это слишком ясно, чтобы перепутать.
Он какое-то время молчал, глядя в пламя.
— Я исходил почти весь Мирр, — сказал он наконец. — Не по картам, ногами. Видел развалины, Скверну, города под землёй. Никакого такого Осколка — ни наверху, ни внизу. И о штуке такого размера, если бы она торчала там, где ты говоришь, знали бы все, кому положено. Терон твой, Певцы, Хранители. Кто-нибудь бы уже сорвался и проболтался.
Мирия дёрнулась.
— Я… сама об этом думала, — тихо сказала она. — Слишком… сильный знак. Слишком заметный. Если бы он был настоящим, как на свитке, Терон бы знал. Или хотя бы намекнул. А они молчат.
Она сжала амулет в пальцах.
— Значит, это не «то, что стоит в поле и в него можно ткнуться головой», — выдохнула. — Или то, что ещё только будет. Или… — губы дрогнули, — то, чем меня ткнули, чтобы я поняла: времени мало. Сон-предупреждение. Чья-то рука, которая рисует картинку, чтобы я полезла вниз.
— Или чья-то рука, которой очень нужно, чтобы ты полезла вниз, — не споря, добавил Бал. — Писцы, Хор, сама Мара — выбирай вкус. Но в любом случае, такие вещи просто так не показывают. Раз уж показали — значит, на тебя уже кто-то рассчитывает.
Где-то посередине она попыталась остановиться — сбилась на слове «Писцы» и глухо сказала:
— Я… не знаю, зачем тебе всё это.
— Не знаю, — честно ответил Бал. — Но раз уж начал слушать, дослушаю.
Он не перебивал её длинными моралями, лишь изредка спрашивал коротко:
— Ты видела это сама или через чьи-то слова?
— Они хоть раз спросили, чего ты хочешь?
— Когда ты ушла — пытались вернуть?
Она отвечала — иногда путая порядок, иногда обрывая фразу на полуслове, потому что снова перехватывало горло. Но говорила.
Когда слова закончились, ей показалось, что она только что вывернула наружу не только душу, но и все нитки, которыми была вплетена в Сердце мира.
Она отдёрнула взгляд, будто спохватившись:
— Я… — выдохнула. — Никому так не рассказывала.
Бал чуть приподнял бровь.
— Странная история, — сказал он. — Даже по меркам Мирра. — Уголок рта дёрнулся. — Мог бы сказать, что не верю ни слову. Но после того, как видел, как ты жжёшь Скверну и людей, глупо было бы притворяться, что ты просто деревенская травница.
Он на миг замолчал, глядя в огонь.
— И да, — добавил он, — я всё равно почти ничего о тебе не знаю. Кроме одного: та девчонка, что росла под мрамором и думала, что весь мир умещается в витраж, — умерла задолго до сторожки. Осталась вот эта, — он кивнул на неё, — с кровью на руках и с нитями в голове. Остальное Писцы допишут как захотят.
Слова били точно по тем местам, где и так было больно.
Она стиснула зубы.
— То есть… — медленно сказала она, — по-твоему, если я сейчас пойду обратно в Обитель, спрячусь за мраморными стенами, буду послушно учиться и не лезть, — это будет… правильно?
Бал фыркнул.
— Для них — да, — сказал он. — Для Хора — идеально. Для тебя? — он чуть развёл руками. — Ты там просто сгниёшь. И мир всё равно либо сотрут, либо перепишут без тебя.
Он посмотрел в огонь.
— А ещё есть вариант, — продолжил он, — что ты, девочка, сядешь где-нибудь в Глухой Роще, заведёшь корову, будешь жечь бородавки соседям и рассказывать детям сказки про Троих. И будешь делать вид, что не чувствуешь, как под тобой трещит Сердце мира. — Он перевёл взгляд на неё. — Ты правда думаешь, что сможешь так?
Она молчала.
Внутри поднималось знакомое чувство: смесь упрямства и боли. Та самая нота, которая звучала в ней ещё в Обители, когда она впервые посмотрела прямо на витраж и увидела трещины.
— Я… — сказала она тихо, — не смогу забыть. — Губы дрогнули. — Даже если всех уверю, что я просто травница.
Бал кивнул.
— Вот и я о том, — сказал он. — Так что варианты у тебя, если честно, простые, как мотыга. Либо ты умираешь где-нибудь по дороге, пытаясь в одиночку остановить то, что гораздо старше тебя. Либо умираешь там, внизу, у Сердца, делая то же самое, но… — он чуть прищурился, — …с шансом, что это что-то изменит. Либо тихо живёшь и смотришь, как всё вокруг валится, убеждая себя, что это не твоя война.
Он замолчал и добавил совсем тихо:
— Лично мне не очень нравится третий вариант. Я не люблю тех, кто делает вид, что их кровь — дороже чужой.
Она вытерла лицо ладонью.
Слёз стало меньше. Дыхание выровнялось. В груди по-прежнему было больно, но боль уже не рвала, а жгла ровно.
— Ты… — она всмотрелась в него, — хочешь, чтобы я… умерла внизу?
— Я? — он усмехнулся краем рта. — Я вообще предпочёл бы, чтобы никто туда не ходил. Ни ты, ни я. Темница — то место, куда нормальные люди не суются. — Плечи его чуть дёрнулись. — Но вопрос не в том, чего хочу я. Вопрос в том, чего хочешь ты, когда не притворяешься.
Она надолго замолчала.
Огонь потрескивал. Лес шептал. Темница внизу глухо билась, как сердце больного, который ещё не знает, что его уже списали.
Всё это время в ней, под слоем страха и вины, жила одна простая мысль: «Мара там. И мир тоже. Если я уйду, никто за меня это не сделает».
Она вспомнила зал сфер. Зал Новорождённых. Трещины в мраморе. Пустую, почерневшую оболочку одной из душ. Саркастический голос Писцов: «Слабый свиток».
Вспомнила Марию под куполом. Нити. Тонкий шов на её груди, похожий на начинающийся разрыв.
Вспомнила деревню. Игната. Шану. Стража. Рыжего мальчишку, который кинул в неё камень. Их страх. Их жизни.
Вспомнила сторожку. Кровь. Крик. Своё «вы ошиблись дверью».
— Я боюсь, — сказала она наконец. Голос был ровнее. — Боюсь… себя. Боюсь, что там, внизу, я стану… таким же, как он. — Она сжала в пальцах амулет. — Боюсь, что, решая, кто жить должен, а кто — нет, я перестану видеть… лица.
Бал не перебивал.
— Но… — она вдохнула глубже, — если я не пойду, он точно будет решать за всех. — Губы дрогнули в кривой улыбке. — А я хотя бы… знаю, что это неправильно. И… — она чуть подняла подбородок, — я не хочу, чтобы мою мать до конца жизни держали как вбитый в Сердце мира колышек, к которому все нити привязаны.
— И мир, — добавила она после короткой паузы. — Я… — упрямый, знакомый огонёк вспыхнул в глазах, — не хочу смотреть, как его вырывают, как старый лист из книги. Не хочу, чтобы Писцы потом говорили: «ну, не вышло».
Она посмотрела на свои ладони.
Они всё ещё были в мелких трещинках засохшей крови. Но в этом взгляде уже было меньше ужаса. Больше — принятия.
Когда она подняла голову, огонь лег по её лицу странно мягко. Где-то под потёками крови, под серой грязью Леса всё ещё была та девушка из Обители: светлая кожа, упрямый рот, слишком большие, слишком светлые глаза. Сейчас в этих глазах не было ни капли детской веры — только усталость, страх и злость на саму себя. И, всё равно она была красива. Не как на витраже — как живой человек, который слишком много увидел за один день. Бал поймал себя на том, что смотрит дольше, чем нужно, и отвернулся раньше, чем захотел.
— Значит, — медленно сказала она, — я… не могу позволить себе прятаться. Даже если… буду убивать ещё. Даже если буду ошибаться. — Она подняла глаза на Бала. — Я не бог. Но если уж меня сделали Мостом, пусть хоть раз он пригодится не только им.
Бал чуть приподнял бровь.
— Звучит почти по-божественному, — заметил он. — Немного самонадеянно. Мне нравится.
Она фыркнула, почти по-детски, но в этом был уже не истерический смешок, а попытка вернуть себе голос.
— Если не я, то кто? — спросила она вслух. — Они? — она кивнула куда-то в сторону Обители. — Или он? — вниз, в сторону Темницы. — Или те… — в сторону Писцов, наверх. — Им всем удобно. Мне — нет.
Бал кивнул, не скрывая лёгкого удовлетворения.
— Вот и хорошо, — сказал он. — Нормальным людям должно быть неудобно, когда вокруг такой бардак. — Он слегка наклонил голову. — Значит, всё-таки вниз?
— Вниз, — ответила она.
Слово прозвучало не как приговор, а как выбор.
— Тогда тебе нужны, — сказал он, — не только мечи и костры. Тебе нужны те, кто знает, куда именно вниз идти. Старые знаки, пути под землёй, истории о Темнице не по книжкам. — Он усмехнулся. — В Лесу таких нет. В деревнях — тем более. В Обитель тебе дороги уже нет. Остаётся… Глендор.
Имя города прозвучало, как название следующей ступени.
— Там люди живут по-другому, — продолжил он. — Много грязи, шума, крови. Но там же и знания копятся, и те, кто всё ещё помнят, что боги — не только витражи, а живые… или мёртвые, но настоящие. Там можно найти следы Хранителей. Следы тех, кто уже пытался лезть вниз. — Он чуть улыбнулся. — И наёмников, которым всё равно, за чью смерть им платят.
— Ты… не веришь, что у меня получится, — тихо сказала она. Это был не вопрос.
Бал пожал плечами.
— Я верю, — ответил он, — что у тебя получится что-то. Насчёт «спасти мир» — не уверен. Миры редко спасают целиком. Чаще — только оттягивают момент, когда их выкинут.
Он наклонился вперёд, задержав взгляд на её лице чуть дольше, чем требовала просто вежливость.
— Но я точно знаю, что если ты сейчас свернёшь в сторону, будешь гнить в какой-нибудь тихой деревне, это будет пустая трата материала. — Уголок его рта дёрнулся. — А я не люблю, когда хороший материал пропадает зря.
Она вдруг почувствовала, как к щекам приливает кровь. По тону это звучало как сухой расчёт наёмника. Но где-то под словами «материал» очень ясно слышалось другое: «мне не всё равно, что будет именно с тобой».
Она покачала головой.
— Материал… — пробормотала. — Приятно.
— Лучше так, чем «бедная девочка», — отрезал он. — «Бедных девочек» мир пережёвывает и даже не замечает. «Материал», который сам знает, чего хочет, — вот это интересно.
Она усмехнулась уже сознательно.
— Хорошо, — сказала. — В Глендор.
— В Глендор, — повторил он.
Они ещё долго сидели у костра.
Слёзы подсохли. Руки перестали дрожать. Боль не ушла, но превратилась в ту, с которой можно стоять и идти.
Где-то далеко, в глубине, Темница продолжала биться. Писцы наверху, возможно, делали новые пометки на полях. Хор ждал своего часа, цепляясь за фермы.
