Новый дёрнулся, но не от боли: будто по его «проводам» прошла помеха. На миг движения стали менее точными. Этого хватило.
Гаст шагнул и ударил ниже — туда, где при вдохе проходила волна. Клинок ушёл по гарду. В сталь ударило тепло: не кровь — густое, горячее, как смола. Он выдернул меч и не стал ждать ответки.
Новый попытался шагнуть… и шагнул.
Только не вперёд — вниз.
Скаур в этот же миг всадил топор в стык ноги. Кость там была человеческой, сколько бы ни пытались сделать её «идеальной». Сустав лопнул. Существо осело на одно колено.
Старый, потеряв часть руки, уже собирался на второй бросок — и вдруг сделал другое: осколочными пальцами подхватил нового за плечо, удержал от падения, прикрывая его корпусом.
— Они… — выдохнул Серим. — Они вместе.
— Конечно, — процедил Гаст. — Это не звери. Это чей-то замысел.
Коридор качнулся — не от шагов, а от того, как эти двое вживались в него. Кости в камне звенели глухо, как натянутые струны. Где-то далеко под ними Темница шевельнулась недовольно: ей не нравилось, что режут по её собственным Стражам.
Аллай стоял чуть сзади — не настолько, чтобы не видеть.
Он видел, как пальцы летят к стене. Как кость под топором расходится трещиной. Как меч Гаста входит по гарду и выходит с тёмной густотой, которую язык отказывался называть кровью.
Руки у Аллая дрожали. Он стискивал рукоять до боли — лишь бы дрожь не сползла в ноги.
«Это не то же самое, — твердил он себе. — Они, что делают. Они — Хранители. А, не те дураки, что полезли за золотом».
Но в каждом ударе виделся тот же взмах — и Агний, превращённый в мясо. В каждом шве — та же вязь. В каждом вдохе тварей — тот же шёпот: ты вернулся.
Старый голем дёрнулся и рванул вперёд, не давая им выдохнуть.
На этот раз он не махнул руками. Его грудь раздулась, как пузырь. Под рваной кожей что-то лопнуло — и изнутри вырвался плоский, почти невидимый удар.
Воздух стал густым.
Серим, не ожидавший, на миг потерял опору. Меч дрогнул, клинок скользнул по коже голема, оставив лишь царапину.
Ответ пришёл сразу.
Обрубком тяжёлой руки старый врезал Сериму в бок — не насмерть, не всей массой: ему нужно было расчистить ход. Кольчуга приняла на себя часть удара. Серима отбросило к стене; он приложился плечом и головой. Факел вылетел из руки, шлёпнулся в грязь и зашипел. Пламя захлебнулось, оставив тлеющий огрызок — и злую тьму по углам.
— Серим! — рявкнул Скаур.
— Жив, — прохрипел тот. Дыхание стало рваным.
Новый голем, всё ещё на одном колене, не стал добивать упавшего. Он поднял палец — длинный, тонкий — и ткнул им в воздух, указывая на Гаста.
Там, куда он «показал», в грязи что-то шевельнулось.
Камень, переполненный чужой плотью, ответил. Из щели в полу полезла чёрная блестящая жила — как корень, как змея, — и потянулась к ноге Гаста, пытаясь обвиться.
— Снизу! — выкрикнул Аллай.
Гаст даже не посмотрел вниз — просто рубанул. Меч рассёк жилу. Та дёрнулась, забилась, будто оборванный шланг, брызнула чёрными каплями и обмякла.
— У этих тварей слишком много рук, — сквозь зубы сказал Гаст.
— И лишних ног, — добавил Скаур, перехватывая топор.
Он рубанул по второй ноге старого — по той, что ещё держала вес. Хруст. Треск. Тяжесть.
Существо рухнуло на колени, затем — на бок, заваливая собой половину коридора.
— Наверх, — коротко скомандовал Гаст.
Они взобрались на это тело, как на насыпь. Скаур перепрыгнул через плечо и ударил топором туда, где у обычного человека был бы затылок. Серим, стиснув зубы от боли, поднялся и всадил меч в основание шеи.
Под кожей треснул костяной гребешок. Головы — сколько их там ни было — дёрнулись разом. Глаза погасли.
Старый ещё секунду перебирал руками, как утопающий, которому снится вода. Потом затих.
Новый попытался подняться.
Нога всё ещё подламывалась. Каждый вдох давался с усилием, будто вокруг груди затягивали ремень. Он всё равно поднимался.
И в этом упорстве было что-то болезненно человеческое: привычка идти дальше, даже когда уже ясно, что не дойдёшь.
— Клади его, — сказал Гаст.
Скаур подошёл слева, Серим — справа.
Теперь, когда старый лежал, они могли работать вдвоём — как на отточенных упражнениях.
Скаур ударил по плечу: не рубя, а выбивая сустав. Рука нового повисла плетью.
Серим в тот же миг полоснул по боку — по шву, по узлам, — перерубая жилы, связывавшие рёбра. Кожа разошлась. На мгновение стало видно: слишком ровные, слишком гладкие белые кости — и между ними чужие наросты, не из этого тела.
Гаст шагнул вперёд и вогнал меч по рукоять туда, где у человека была бы грудина.
Меч вошёл тяжело — но вошёл.
Под костью что-то лопнуло. Новый замер. Ещё миг он стоял на одном колене, будто собирался подняться вопреки всему, — и медленно завалился набок, глухо ударившись о пол.
Тишина рухнула так же резко, как до этого — шум.
Только тяжёлое дыхание троих и тихий стон четвёртого.
Они стояли среди чужого мяса и костей, впаянных в камень. И каждый знал: это не последний бой.
Гаст поднял тлеющий факел и повёл им вперёд.
За телами големов коридор наконец расширялся — и воздух менялся: становился сладковато-тёплым, влажным, как в погребе с гниющими травами. Пахло чем-то белковым, липким. Пахло жизнью, которую держат на цепи.
Свет выхватил из темноты пол.
Он был не ровным камнем — он был полем: бугры, гряды, мягкие вздутия, будто землю вспахали изнутри. И в каждой такой «борозде» шевелилось что-то бледное, слепое, бесконечно терпеливое.
Аллай почувствовал, как желудок холодеет.
— Вот они… — прошептал он.
Гаст не ответил сразу. Лишь крепче сжал рукоять меча — и понял: это был не проход. Это было преддверие.
Замысел начинался здесь.
«В любом городе есть два этажа: внизу — то, чем он живёт,
наверху — то, чем он
прикрывается».
Бал
Просыпаться под крышей, которая не принадлежит ни Обители, ни Лесу, ни деревенской хате, оказалось страннее всего.
Сначала были звуки.
Не колокольчики, зовущие к Песни, и не петухи, надрывающиеся в серой мгле. Из-под пола доносился глухой гул, как от большого, ещё не проснувшегося зверя. Стук — дверь об косяк. Звяк — кружка о кружку. Чей-то смех, хрипловатый, короткий. Далёкий, приглушённый мат.
Потом — запахи.
Не благовония и не травы Шаны. Пахло дымом, жареным луком, чуть-чуть прогорклым жиром, сырым деревом, в которое за годы въелись все эти запахи. Где-то рядом — кислым пивом. И ещё — чем-то живым, человеческим. Обитель пахла слишком чисто. Здесь воздух был… сложнее.
Только потом — чувства собственного тела.
Под спиной — не мрамор и не жёсткая лавка, а матрас. Тонкий, продавленный местами, но пружинящий. Одеяло — тяжёлое, шерстяное, тёплое, пахнущее дымом и чужим телом. Нога ныла под повязкой привычно, но не так яростно, как в первые дни. Руки были не в крови, а просто… пустые.
Мирия открыла глаза.
Потолок над головой был косой, оббитый досками, почерневшими от копоти. В щели забились паутина и пыль. Свет просачивался сбоку, узкой полоской из занавешенного окна.
Она лежала несколько ударов сердца, просто впитывая это ощущение: она жива, не на дороге, не в Лесу и не под сводами Обители. В кровати. В комнате. В городе.
С соседней кровати донёсся сдержанный, почти беззвучный вздох. Доски скрипнули. Кожа чуть зашуршала по простыне.
Она повернула голову.
Бал лежал на другом ложе — на боку, спиной к ней, подбросив руку под голову. Плаща и доспеха не было. Только тёмная, выгоревшая на плечах рубаха, штаны, босые ступни, вытащенные из сапог и не по-солдатски расслабленные.
Коса его спины, даже в покое, была как натянутый лук: ни одной лишней складки. Тёмные волосы рассыпались по подушке, выбившись из кожаного шнурка. Одна прядь упала на шею. На этой самой шее под кожей тихо бился пульс — человеческий.
Я спала в одной комнате с мужчиной, — вдруг очень отчётливо подумала она.
Мысль пришла не как вина, не как гордость — как факт, к которому тело отнеслось быстрее головы. В Обители такое не могло случиться по определению. В деревне — тоже, но по другим причинам. В Лесу ночи были про выживание, не про неловкость.
Здесь… был такой момент.
Она чувствовала его присутствие кожей: тяжесть дыхания, теплоту тела, лёгкий запах — кожа, металл, немного дыма, немного мужского запаха. Этот запах не был приятным, как благовония, но в нём было что-то… надёжное. Как у костра, который не даёт замёрзнуть.
Мне должно быть стыдно, — привычно отозвалась Обитель внутри. Я должна отвернуться и сделать вид, что ничего не вижу.
Она не отвернулась.
Смотрела ещё немного на эту беспечную небрежность — на босые ступни, свесившиеся с края кровати, на рубаху, подсевшую на плечах от множества дорог, на шрам, мелькнувший у шеи под выбившейся прядью. На то, как вся эта, казалось бы, расслабленная фигура всё равно лежит так, будто в любой момент готова вскочить и схватиться за меч, даже во сне.
Сердце у неё билось чаще, чем следовало бы от просто «соседа по комнате».
«Он спас меня. Дважды, — напомнила она себе. — В Лесу. У сторожки. Он видел, как я ломаю людей. И всё равно остался».
От этой мысли стало ещё сложнее понять, чего больше — смущения или благодарности. И кто в этой комнате на самом деле в большей опасности: она, спящая рядом с простым наёмником, или он, спящий рядом с дочерью одной из Трёх.
Бал открыл глаза так, как будто и не спал.
Не рывком — просто взгляд вдруг стал осмысленным. Он на миг не шевелился, будто прислушиваясь к тому, что за день уже успел накопить мир. Потом повернул голову на подушке и встретился с ней глазами.
— Подглядываешь, — констатировал он.
Щёки у неё вспыхнули, как у девчонки у колодца.
— Я… — попыталась оправдаться она, но язык увяз. — Я смотрела… туда, — махнула рукой неопределённо, куда-то мимо его плеча, в потолок, окно, в сторону.
— Хорошо, допустим, — хмыкнул он, садясь. — Доброе утро, Мостик.
Сев на кровати, он провёл ладонями по лицу. Без плаща и доспеха, с растрёпанными волосами и тенью небритости, он выглядел не как легендарный проводник в Темницу, а как обычный мужчина, который слишком часто просыпается в чужих домах.
— Как нога? — спросил он, уже привычно.
Она осторожно пошевелила пальцами под одеялом. Нога отозвалась тупой, терпимой болью.
— Ходит, — ответила. — Но жалуется… но шёпотом.
— Хорошо, — кивнул он. — Прислушивайся, не забывай. Тело надо уметь слышать.
Он поднялся, накинул скамейку, подтянул сапоги. В дверь снизу стукнули, кто-то громко прокричал что-то неприличное — таверна окончательно проснулась.
Мирия села.
Одеяло сдвинулось, на коже по плечам пробежал холодок. Она поймала своё отражение в тусклом куске металла, привешенном к стене вместо зеркала: растрёпанные волосы, чуть посеревшие от пыли и дыма, синеватые круги под глазами, царапина на виске от камня деревенского мальчишки.
Я выгляжу как человек, неожиданно подумалось. Не как статуя под куполом и не как витраж. Как девчонка после долгой дороги и плохих снов.
И от этого в груди вдруг стало странно тепло.
Она — живая.
Ей есть кому сказать «доброе утро». И, хорошо, что утро кажется добрым.
Внизу Хорт встретил их привычным ворчанием.
— Долго вы там, наверху, медитируете, — сказал он, ставя перед ними миски. — Каша стынет, а вы всё спите.
— Ладно, на первый раз подолью тёпленькой за счёт заведения. — буркнул он же, подливая из горшка ещё парящей каши.
— У наёмника, который ест холодную кашу, мало шансов на длинную жизнь, — заметил Бал. — Так что ты, по сути, сейчас нам жизнь продлеваешь.
— Я тебе её продлил, когда в первый раз пустил ночевать, — отрезал Хорт. — С тех пор пользуешься моей добротой.
Каша была горячая. Плотная, с салом, с маленькими мягкими комочками. Мирия ела и думала, что её сейчас кормит не Обитель, не мать, не сама Судьба, а толстый, вечно недовольный мужик, который считает всё это не служением, а торговлей.
И почему-то это тоже казалось правильно.
— Мы ищем, — сказала она Хорту, когда каша ушла вниз, — тех, кто знает старые руны. Знаки в камне. Не только в храмах, но и под землёй. Ты не знаешь, где таких искать?
Он почесал щёку тряпкой.
— Я знаю много тех, кто делает вид, что знает всё, — сказал он. — Таких у нас целый дом. Коммуна. Дом Общего Ведения. Там собираются все, кому жить в собственном углу скучно. Читают, пишут, спорят. Иногда даже слушают, что им говорят люди, видевшие что-то своими глазами.
— То есть ты нас к ним не посылаешь, — уточнил Бал. — Но и не отговариваешь?
— Я вас никуда не посылаю, — отмахнулся Хорт. — Вы сами уже нашли, куда лезть. Но если уж лезете, — там могут знать имя того, кто по рунам в камнях с ума сходит. У меня тут, — он развёл руками, оглядывая свой зал, — руны простые: те, что на монетах.
Фраза про «монеты» почему-то успокоила больше любой Песни: мир здесь измерялся не только душами, но и медяками.
Коммуна оказалась недалеко от рынка, но будто в другом слое города.
Дом, к которому они пришли, был старый, но крепкий. Каменные стены, узкие окна, в которых виднелись стопки свитков. Над дверью — вывеска с выцветшей надписью: «Дом Общего Ведения».
— Общего, — пробормотала Мирия. — Как будто знание может быть общим.
— Они так себе льстят, — заметил Бал. — Зато под такими вывесками часто находится то, чего не найдёшь больше нигде.
Внутри пахло пылью, старой кожей переплётов и чуть-чуть — мышами.
В длинной комнате вдоль стен тянулись полки со свитками. Между ними — столы. За одним сидел переписчик: сухой, с тонкими пальцами, все в чернилах. Он не сразу поднял голову.
— Приём прошений утром, — сказал он автоматически. — Сейчас у нас время Молчания…
— Мы не прошение, — перебил Бал. — Мы интерес.
Переписчик всё-таки посмотрел на него.
— Интерес — хорошо, — сухо заметил он. — Но будет ли это нам интересно?
— Нам нужен тот, кого интересуют руны, — сказал Бал, — тот, кто рыщет по старым камням и при этом ещё жив. Особенно по тем, что ведут под землю.
Слово «под землёй» отозвалось в комнате чуть иначе, чем всё остальное. Как если бы по коже дома прошёлся сквозняк.
— Под землёй, — повторил переписчик. — Таких вопросов у нас давно не было. Обычно к нам приходят за рецептами зелий, брачными договорами и тем, как правильно писать «прошение о помиловании».
Он скользнул взглядом по Мирии.
В её лице было слишком много непривычного для обычной просительницы: глаза, в которых как будто отражался другой свет; осанка, в которой ещё жила Обитель, и усталость, в которой уже жила дорога.
— Вы… откуда? — спросил он, уже зная, что ответ ему не понравится.
— Из Обители, — честно сказала она. — И чуть-чуть снизу.
Он шумно выдохнул.
— Тогда вам рано или поздно придётся говорить не с нами, а с теми, кто гораздо выше, — сказал он. — Но пока вы тут, — он поморщился, — …есть один человек, который, к несчастью, интересуется теми же вещами.
— Несчастью — для кого? — уточнил Бал.
— Для себя, — мрачно ответил переписчик. — Он слишком много времени проводит не с живыми, а с камнем. Живёт при старом храме на Пепельном холме. Дид. Если у кого и спросить о «неправильных» ходах вниз — то у него.
— Ты нам его советуешь? — спросила Мирия.
— Я вам его называю, — ответил тот. — А совет у меня один: если он начнёт вам рассказывать больше, чем вы хотите услышать, вспомните, что вы просили только дорогу, а не судьбу.
Гаст шагнул и ударил ниже — туда, где при вдохе проходила волна. Клинок ушёл по гарду. В сталь ударило тепло: не кровь — густое, горячее, как смола. Он выдернул меч и не стал ждать ответки.
Новый попытался шагнуть… и шагнул.
Только не вперёд — вниз.
Скаур в этот же миг всадил топор в стык ноги. Кость там была человеческой, сколько бы ни пытались сделать её «идеальной». Сустав лопнул. Существо осело на одно колено.
Старый, потеряв часть руки, уже собирался на второй бросок — и вдруг сделал другое: осколочными пальцами подхватил нового за плечо, удержал от падения, прикрывая его корпусом.
— Они… — выдохнул Серим. — Они вместе.
— Конечно, — процедил Гаст. — Это не звери. Это чей-то замысел.
Коридор качнулся — не от шагов, а от того, как эти двое вживались в него. Кости в камне звенели глухо, как натянутые струны. Где-то далеко под ними Темница шевельнулась недовольно: ей не нравилось, что режут по её собственным Стражам.
Аллай стоял чуть сзади — не настолько, чтобы не видеть.
Он видел, как пальцы летят к стене. Как кость под топором расходится трещиной. Как меч Гаста входит по гарду и выходит с тёмной густотой, которую язык отказывался называть кровью.
Руки у Аллая дрожали. Он стискивал рукоять до боли — лишь бы дрожь не сползла в ноги.
«Это не то же самое, — твердил он себе. — Они, что делают. Они — Хранители. А, не те дураки, что полезли за золотом».
Но в каждом ударе виделся тот же взмах — и Агний, превращённый в мясо. В каждом шве — та же вязь. В каждом вдохе тварей — тот же шёпот: ты вернулся.
Старый голем дёрнулся и рванул вперёд, не давая им выдохнуть.
На этот раз он не махнул руками. Его грудь раздулась, как пузырь. Под рваной кожей что-то лопнуло — и изнутри вырвался плоский, почти невидимый удар.
Воздух стал густым.
Серим, не ожидавший, на миг потерял опору. Меч дрогнул, клинок скользнул по коже голема, оставив лишь царапину.
Ответ пришёл сразу.
Обрубком тяжёлой руки старый врезал Сериму в бок — не насмерть, не всей массой: ему нужно было расчистить ход. Кольчуга приняла на себя часть удара. Серима отбросило к стене; он приложился плечом и головой. Факел вылетел из руки, шлёпнулся в грязь и зашипел. Пламя захлебнулось, оставив тлеющий огрызок — и злую тьму по углам.
— Серим! — рявкнул Скаур.
— Жив, — прохрипел тот. Дыхание стало рваным.
Новый голем, всё ещё на одном колене, не стал добивать упавшего. Он поднял палец — длинный, тонкий — и ткнул им в воздух, указывая на Гаста.
Там, куда он «показал», в грязи что-то шевельнулось.
Камень, переполненный чужой плотью, ответил. Из щели в полу полезла чёрная блестящая жила — как корень, как змея, — и потянулась к ноге Гаста, пытаясь обвиться.
— Снизу! — выкрикнул Аллай.
Гаст даже не посмотрел вниз — просто рубанул. Меч рассёк жилу. Та дёрнулась, забилась, будто оборванный шланг, брызнула чёрными каплями и обмякла.
— У этих тварей слишком много рук, — сквозь зубы сказал Гаст.
— И лишних ног, — добавил Скаур, перехватывая топор.
Он рубанул по второй ноге старого — по той, что ещё держала вес. Хруст. Треск. Тяжесть.
Существо рухнуло на колени, затем — на бок, заваливая собой половину коридора.
— Наверх, — коротко скомандовал Гаст.
Они взобрались на это тело, как на насыпь. Скаур перепрыгнул через плечо и ударил топором туда, где у обычного человека был бы затылок. Серим, стиснув зубы от боли, поднялся и всадил меч в основание шеи.
Под кожей треснул костяной гребешок. Головы — сколько их там ни было — дёрнулись разом. Глаза погасли.
Старый ещё секунду перебирал руками, как утопающий, которому снится вода. Потом затих.
Новый попытался подняться.
Нога всё ещё подламывалась. Каждый вдох давался с усилием, будто вокруг груди затягивали ремень. Он всё равно поднимался.
И в этом упорстве было что-то болезненно человеческое: привычка идти дальше, даже когда уже ясно, что не дойдёшь.
— Клади его, — сказал Гаст.
Скаур подошёл слева, Серим — справа.
Теперь, когда старый лежал, они могли работать вдвоём — как на отточенных упражнениях.
Скаур ударил по плечу: не рубя, а выбивая сустав. Рука нового повисла плетью.
Серим в тот же миг полоснул по боку — по шву, по узлам, — перерубая жилы, связывавшие рёбра. Кожа разошлась. На мгновение стало видно: слишком ровные, слишком гладкие белые кости — и между ними чужие наросты, не из этого тела.
Гаст шагнул вперёд и вогнал меч по рукоять туда, где у человека была бы грудина.
Меч вошёл тяжело — но вошёл.
Под костью что-то лопнуло. Новый замер. Ещё миг он стоял на одном колене, будто собирался подняться вопреки всему, — и медленно завалился набок, глухо ударившись о пол.
Тишина рухнула так же резко, как до этого — шум.
Только тяжёлое дыхание троих и тихий стон четвёртого.
Они стояли среди чужого мяса и костей, впаянных в камень. И каждый знал: это не последний бой.
Гаст поднял тлеющий факел и повёл им вперёд.
За телами големов коридор наконец расширялся — и воздух менялся: становился сладковато-тёплым, влажным, как в погребе с гниющими травами. Пахло чем-то белковым, липким. Пахло жизнью, которую держат на цепи.
Свет выхватил из темноты пол.
Он был не ровным камнем — он был полем: бугры, гряды, мягкие вздутия, будто землю вспахали изнутри. И в каждой такой «борозде» шевелилось что-то бледное, слепое, бесконечно терпеливое.
Аллай почувствовал, как желудок холодеет.
— Вот они… — прошептал он.
Гаст не ответил сразу. Лишь крепче сжал рукоять меча — и понял: это был не проход. Это было преддверие.
Замысел начинался здесь.
Глава XVII. Глендор
«В любом городе есть два этажа: внизу — то, чем он живёт,
наверху — то, чем он
прикрывается».
Бал
***
Просыпаться под крышей, которая не принадлежит ни Обители, ни Лесу, ни деревенской хате, оказалось страннее всего.
Сначала были звуки.
Не колокольчики, зовущие к Песни, и не петухи, надрывающиеся в серой мгле. Из-под пола доносился глухой гул, как от большого, ещё не проснувшегося зверя. Стук — дверь об косяк. Звяк — кружка о кружку. Чей-то смех, хрипловатый, короткий. Далёкий, приглушённый мат.
Потом — запахи.
Не благовония и не травы Шаны. Пахло дымом, жареным луком, чуть-чуть прогорклым жиром, сырым деревом, в которое за годы въелись все эти запахи. Где-то рядом — кислым пивом. И ещё — чем-то живым, человеческим. Обитель пахла слишком чисто. Здесь воздух был… сложнее.
Только потом — чувства собственного тела.
Под спиной — не мрамор и не жёсткая лавка, а матрас. Тонкий, продавленный местами, но пружинящий. Одеяло — тяжёлое, шерстяное, тёплое, пахнущее дымом и чужим телом. Нога ныла под повязкой привычно, но не так яростно, как в первые дни. Руки были не в крови, а просто… пустые.
Мирия открыла глаза.
Потолок над головой был косой, оббитый досками, почерневшими от копоти. В щели забились паутина и пыль. Свет просачивался сбоку, узкой полоской из занавешенного окна.
Она лежала несколько ударов сердца, просто впитывая это ощущение: она жива, не на дороге, не в Лесу и не под сводами Обители. В кровати. В комнате. В городе.
С соседней кровати донёсся сдержанный, почти беззвучный вздох. Доски скрипнули. Кожа чуть зашуршала по простыне.
Она повернула голову.
Бал лежал на другом ложе — на боку, спиной к ней, подбросив руку под голову. Плаща и доспеха не было. Только тёмная, выгоревшая на плечах рубаха, штаны, босые ступни, вытащенные из сапог и не по-солдатски расслабленные.
Коса его спины, даже в покое, была как натянутый лук: ни одной лишней складки. Тёмные волосы рассыпались по подушке, выбившись из кожаного шнурка. Одна прядь упала на шею. На этой самой шее под кожей тихо бился пульс — человеческий.
Я спала в одной комнате с мужчиной, — вдруг очень отчётливо подумала она.
Мысль пришла не как вина, не как гордость — как факт, к которому тело отнеслось быстрее головы. В Обители такое не могло случиться по определению. В деревне — тоже, но по другим причинам. В Лесу ночи были про выживание, не про неловкость.
Здесь… был такой момент.
Она чувствовала его присутствие кожей: тяжесть дыхания, теплоту тела, лёгкий запах — кожа, металл, немного дыма, немного мужского запаха. Этот запах не был приятным, как благовония, но в нём было что-то… надёжное. Как у костра, который не даёт замёрзнуть.
Мне должно быть стыдно, — привычно отозвалась Обитель внутри. Я должна отвернуться и сделать вид, что ничего не вижу.
Она не отвернулась.
Смотрела ещё немного на эту беспечную небрежность — на босые ступни, свесившиеся с края кровати, на рубаху, подсевшую на плечах от множества дорог, на шрам, мелькнувший у шеи под выбившейся прядью. На то, как вся эта, казалось бы, расслабленная фигура всё равно лежит так, будто в любой момент готова вскочить и схватиться за меч, даже во сне.
Сердце у неё билось чаще, чем следовало бы от просто «соседа по комнате».
«Он спас меня. Дважды, — напомнила она себе. — В Лесу. У сторожки. Он видел, как я ломаю людей. И всё равно остался».
От этой мысли стало ещё сложнее понять, чего больше — смущения или благодарности. И кто в этой комнате на самом деле в большей опасности: она, спящая рядом с простым наёмником, или он, спящий рядом с дочерью одной из Трёх.
Бал открыл глаза так, как будто и не спал.
Не рывком — просто взгляд вдруг стал осмысленным. Он на миг не шевелился, будто прислушиваясь к тому, что за день уже успел накопить мир. Потом повернул голову на подушке и встретился с ней глазами.
— Подглядываешь, — констатировал он.
Щёки у неё вспыхнули, как у девчонки у колодца.
— Я… — попыталась оправдаться она, но язык увяз. — Я смотрела… туда, — махнула рукой неопределённо, куда-то мимо его плеча, в потолок, окно, в сторону.
— Хорошо, допустим, — хмыкнул он, садясь. — Доброе утро, Мостик.
Сев на кровати, он провёл ладонями по лицу. Без плаща и доспеха, с растрёпанными волосами и тенью небритости, он выглядел не как легендарный проводник в Темницу, а как обычный мужчина, который слишком часто просыпается в чужих домах.
— Как нога? — спросил он, уже привычно.
Она осторожно пошевелила пальцами под одеялом. Нога отозвалась тупой, терпимой болью.
— Ходит, — ответила. — Но жалуется… но шёпотом.
— Хорошо, — кивнул он. — Прислушивайся, не забывай. Тело надо уметь слышать.
Он поднялся, накинул скамейку, подтянул сапоги. В дверь снизу стукнули, кто-то громко прокричал что-то неприличное — таверна окончательно проснулась.
Мирия села.
Одеяло сдвинулось, на коже по плечам пробежал холодок. Она поймала своё отражение в тусклом куске металла, привешенном к стене вместо зеркала: растрёпанные волосы, чуть посеревшие от пыли и дыма, синеватые круги под глазами, царапина на виске от камня деревенского мальчишки.
Я выгляжу как человек, неожиданно подумалось. Не как статуя под куполом и не как витраж. Как девчонка после долгой дороги и плохих снов.
И от этого в груди вдруг стало странно тепло.
Она — живая.
Ей есть кому сказать «доброе утро». И, хорошо, что утро кажется добрым.
***
Внизу Хорт встретил их привычным ворчанием.
— Долго вы там, наверху, медитируете, — сказал он, ставя перед ними миски. — Каша стынет, а вы всё спите.
— Ладно, на первый раз подолью тёпленькой за счёт заведения. — буркнул он же, подливая из горшка ещё парящей каши.
— У наёмника, который ест холодную кашу, мало шансов на длинную жизнь, — заметил Бал. — Так что ты, по сути, сейчас нам жизнь продлеваешь.
— Я тебе её продлил, когда в первый раз пустил ночевать, — отрезал Хорт. — С тех пор пользуешься моей добротой.
Каша была горячая. Плотная, с салом, с маленькими мягкими комочками. Мирия ела и думала, что её сейчас кормит не Обитель, не мать, не сама Судьба, а толстый, вечно недовольный мужик, который считает всё это не служением, а торговлей.
И почему-то это тоже казалось правильно.
— Мы ищем, — сказала она Хорту, когда каша ушла вниз, — тех, кто знает старые руны. Знаки в камне. Не только в храмах, но и под землёй. Ты не знаешь, где таких искать?
Он почесал щёку тряпкой.
— Я знаю много тех, кто делает вид, что знает всё, — сказал он. — Таких у нас целый дом. Коммуна. Дом Общего Ведения. Там собираются все, кому жить в собственном углу скучно. Читают, пишут, спорят. Иногда даже слушают, что им говорят люди, видевшие что-то своими глазами.
— То есть ты нас к ним не посылаешь, — уточнил Бал. — Но и не отговариваешь?
— Я вас никуда не посылаю, — отмахнулся Хорт. — Вы сами уже нашли, куда лезть. Но если уж лезете, — там могут знать имя того, кто по рунам в камнях с ума сходит. У меня тут, — он развёл руками, оглядывая свой зал, — руны простые: те, что на монетах.
Фраза про «монеты» почему-то успокоила больше любой Песни: мир здесь измерялся не только душами, но и медяками.
***
Коммуна оказалась недалеко от рынка, но будто в другом слое города.
Дом, к которому они пришли, был старый, но крепкий. Каменные стены, узкие окна, в которых виднелись стопки свитков. Над дверью — вывеска с выцветшей надписью: «Дом Общего Ведения».
— Общего, — пробормотала Мирия. — Как будто знание может быть общим.
— Они так себе льстят, — заметил Бал. — Зато под такими вывесками часто находится то, чего не найдёшь больше нигде.
Внутри пахло пылью, старой кожей переплётов и чуть-чуть — мышами.
В длинной комнате вдоль стен тянулись полки со свитками. Между ними — столы. За одним сидел переписчик: сухой, с тонкими пальцами, все в чернилах. Он не сразу поднял голову.
— Приём прошений утром, — сказал он автоматически. — Сейчас у нас время Молчания…
— Мы не прошение, — перебил Бал. — Мы интерес.
Переписчик всё-таки посмотрел на него.
— Интерес — хорошо, — сухо заметил он. — Но будет ли это нам интересно?
— Нам нужен тот, кого интересуют руны, — сказал Бал, — тот, кто рыщет по старым камням и при этом ещё жив. Особенно по тем, что ведут под землю.
Слово «под землёй» отозвалось в комнате чуть иначе, чем всё остальное. Как если бы по коже дома прошёлся сквозняк.
— Под землёй, — повторил переписчик. — Таких вопросов у нас давно не было. Обычно к нам приходят за рецептами зелий, брачными договорами и тем, как правильно писать «прошение о помиловании».
Он скользнул взглядом по Мирии.
В её лице было слишком много непривычного для обычной просительницы: глаза, в которых как будто отражался другой свет; осанка, в которой ещё жила Обитель, и усталость, в которой уже жила дорога.
— Вы… откуда? — спросил он, уже зная, что ответ ему не понравится.
— Из Обители, — честно сказала она. — И чуть-чуть снизу.
Он шумно выдохнул.
— Тогда вам рано или поздно придётся говорить не с нами, а с теми, кто гораздо выше, — сказал он. — Но пока вы тут, — он поморщился, — …есть один человек, который, к несчастью, интересуется теми же вещами.
— Несчастью — для кого? — уточнил Бал.
— Для себя, — мрачно ответил переписчик. — Он слишком много времени проводит не с живыми, а с камнем. Живёт при старом храме на Пепельном холме. Дид. Если у кого и спросить о «неправильных» ходах вниз — то у него.
— Ты нам его советуешь? — спросила Мирия.
— Я вам его называю, — ответил тот. — А совет у меня один: если он начнёт вам рассказывать больше, чем вы хотите услышать, вспомните, что вы просили только дорогу, а не судьбу.
