Бал покачал головой.
— Можно, — согласился он. — Но она, — кивок в сторону Мирии, — от этого лучше не станет. Завтра будет день, за которым начнётся много ночей. Пусть сегодня она хотя бы один раз уснёт в кровати, а не в грязи.
Арей посмотрел на него оценивающе.
— Ты заботишься о ней, — констатировал он. — Не только как о «Мосте».
— Я забочусь о том, чтобы тот, кто держит мир за нитки, не сломался по дороге, — отозвался Бал. — Когда лошадь тащит повозку, её тоже иногда кормят и чистят. Не из милосердия — из разумности.
— Странное сравнение, — заметил Арей.
— Зато честное, — пожал плечами Бал.
Он отошёл в сторону, чтобы Хорт мог поставить на стол миски с похлёбкой, и тихо, так, чтобы Мирия не слышала, добавил:
— Она уже дважды выдержала то, от чего половина твоих парней бы сломалась. Если мы сейчас ещё выжмем из неё день, ночь и спуск — внизу мы получим оболочку с выгоревшей серединой. Мне нужна не оболочка. Мне нужен кто-то, кто будет решать.
Арей молчал.
Потом коротко кивнул.
— Ладно, — сказал он. — Сегодня — таверна. Завтра — дыра.
Позже, когда зал начал потихоньку пустеть, а Хорт сдвинул лавки так, чтобы можно было подмести полы, они поднялись наверх.
Комната была та же.
Мирия подошла к окну, открыла створку чуть шире. Вечерний воздух вошёл внутрь, принёс с собой смесь запахов: дыма, жареного мяса, ночной сырости. Далеко внизу кто-то смеялся. Кто-то ругался. Где-то за стенкой кто-то храпел так, словно и сам был частью этого дома.
Она облокотилась на подоконник.
Завтра, подумала она. Завтра всё это останется наверху.
Бал сел на свою кровать, как и утром. Меч уже был вычищен, ремни проверены. Делать, по сути, было нечего. Оставались только мысли.
Он смотрел на неё.
Как она стоит, чуть согнув одну ногу, перенося вес на здоровую. Как прядь волос всё время выскальзывает из-под ленты и падает на шею. Как она неосознанно убирает её за ухо — теми самыми пальцами, что недавно были вымараны в чужой крови.
Эта ночь ей нужна, подумал он. Не мне. Не Ордену. Ей. Пусть хотя бы раз заснёт, думая о городе, а не о кишках мира.
— Шея? — спросил он, когда она в очередной раз потерла место под ухом.
— Да, — призналась она. — Удар у тебя… — она замялась, — не очень лёгкий.
— Мой удар спас тебе голову, — напомнил он. — Но, — вздохнул, — иногда за спасение тоже приходится платить. Иди сюда.
Он похлопал по краю кровати.
Она села на самый край.
Спина держалась прямой, как у ученицы на уроке. Пальцы сжались в кулаки на коленях — чтобы не показывать, как неловко. Шея, которую она только что терла, казалась ей сейчас чужой: слишком открытая, слишком близко к нему.
— Сиди ровно, — сказал он. — И постарайся хотя бы на этот раз мне довериться.
— Я тебе… — она помедлила, — уже доверилась. На площади.
— На площади ты отключилась, — поправил он. — Тут — сложнее.
Руки на шее.
Тёплые пальцы, жёсткие снаружи и удивительно аккуратные в самом нажатии, нашли первый узел боли под ухом и прижали. Боль вспыхнула коротко, как искра от огнива, но тут же начала растекаться теплом.
Он работал не спеша.
Большие пальцы шли по мышцам вдоль шеи, по линии, где её голова весь день держалась выше, чем хотела. Остальные поддерживали затылок и плечо, чтобы она не заваливалась. Он массировал не только зажатую мышцу — выкорчёвывал из неё саму память удара.
Она почувствовала, как с каждым нажатием плечи опускаются на полпальца. Воздух легче входит в грудь. Там, где весь день сидела тонкая, едкая дрожь, стало теплее.
— Дыши, — негромко напомнил он. — Не забывай, ты не деревце.
— Едва ли, — буркнула она. — Чуть не стала бревном после твоего удара.
— Очень уместное сравнение, — заметил он. — Ведь ты чуть не влезла в ритуальный костёр.
Он сместил пальцы выше, к основанию черепа.
Попал прямо в то место, где зажало её в тот миг, когда она увидела чужой огонь и незнакомую женщину на столбе. Там сидел не только удар — сидел страх.
Мирия невольно вздрогнула.
Не от боли — от того, что к этому месту вообще кто-то прикоснулся. Слишком близко к тому, где заканчиваются мысли и начинаются рефлексы.
— Спокойно, — сказал он. — Я здесь не для того, чтобы ещё раз вырубить.
— Пока, — пробормотала она в пол.
Он усмехнулся.
— Ты начинаешь понимать, как это работает, — сказал. — «Пока» — очень полезное слово. Помогает не врать другим и себе.
Пальцы чуть ослабили давление и пошли ниже, по краю трапециевидной мышцы к плечу. Там тоже нашлось достаточно узлов — каждый из них напоминал, как она весь день сгибалась под чужими взглядами и держала голову ровной, когда стояла под глазами Мечей.
Он разминал эти узлы так же, как когда-то разминал собственные, возвращаясь после боя. Движения были выучены телом: нажать, подержать, отпустить, дать теплу разойтись. Разница была только в том, что сейчас это было не его тело.
Где-то на краю сознания она ощущала его дыхание у самого уха.
Не тяжёлое, не сбивчивое. Ровное. Тёплое. От этого тепла страх — не тот, большой, о Сердце и Писцах, а маленький, человеческий, «смогу ли я, должна ли я»— отступал на шаг. Не потому, что исчезла Темница — потому что на миг исчезла необходимость о ней думать.
«Этой же рукой он может легко сломать мне шею», — отметила часть её, выученная Обителью и Лесом. — «Но сейчас он этой рукой чинит».
И от этого становилось… ещё страшнее и спокойнее одновременно.
— Ты так всем делаешь? — вырвалось наконец. — Или это… особая честь?
— Некоторым, — отозвался он. — Тем, кого ещё не поздно чинить. — Пальцы мягко прошлись вдоль позвоночника к основанию шеи, разгоняя последние жалкие остатки зажима. — Остальных проще не трогать. Или добить.
— У тебя ужасное чувство юмора, — сказала она.
— Зато честное, — согласился он. — Привыкай. Хуже будет, если все вокруг начнут говорить тебе только то, что ты хочешь слышать.
Он отнял руки.
Тепло осталось.
Кости в шее будто бы сели на место. Голова перестала тянуть вниз, как привязанная глыбой. Боль не ушла полностью, но стала терпимой, человеческой.
Она неожиданно почувствовала, насколько близко к нему сидит.
Спина ещё помнила тепло его ладоней. Шея — его пальцы. Плечи — его дыхание. Инстинкт, которому долгое время вообще не давали слова — не Песнь, не Страх, а что-то иное, странное, тёплое, — тихо шевельнулся.
Есть два простых выхода: отодвинуться подальше или не двигаться вообще.
Её тело выбрало третий.
Она резко вскочила, как будто под ней вспыхнул огонь, и одним, полуслепым движением втащила на себя одеяло до подбородка, натянув, как щит.
— Спать, — бросила она, пряча лицо. — Завтра… — голос чуть дрогнул, — вставать рано.
Бал немного посидел ещё, глядя ей в спину.
Слишком взрослая, чтобы видеть в ней только орудие, подумал он. Слишком нужна, чтобы позволить себе видеть в ней больше.
Он лёг, глядя в потолок, и привычным, отработанным за годы усилием начал «задвигать» те мысли, которые не хотел бы, чтобы кто-то ещё услышал — даже если этот «кто-то» когда-то был его богом.
Внизу, у стойки, Хорт рассказывал кому-то свежую байку о том, как однажды пустил к себе на постой трёх Песнопевцев, двух ведьм и одного Мечевого — и остался жив, так что ему теперь уже ничто не страшно.
Снаружи город дышал ровно. Завтра они уйдут туда, где дыхание идёт от самого камня. Сегодня у них была последняя ночь с нормальным воздухом, нормальной едой и деревенским одеялом.
Мирия, уже почти проваливаясь в сон, поймала себя на том, что думает не о шахте, не о Хоре, не о Писцах.
О тёплых руках у себя на шее. О голосе за спиной. О том, как страшно и… странно спокойно от того, что он будет рядом, когда они полезут в чужую тьму.
И с этой мыслью, впервые за долгое время, ей показалось, что спать — всё ещё можно.
У Мечей утро начиналось тише, чем в городе.
Пока рынок только потягивался, пока из лавок тянуло первым хлебом, пока во дворе таверн выметали вчерашние объедки, в каменной пристройке при соборе Круга уже глухо шуршали кожаные ремни, звякали пряжки и скреблись щётки по стали.
Лекс сидел на лавке у стены и счищал с ножен вчерашнюю пыль.
Ножны были старыми, вытертыми там, где ладонь десятки раз хваталась за них перед тем, как обнажить клинок. Сам меч — на стене, среди других, но рука всё равно помнила его вес точно так же, как нога помнила, куда ставить ступню на ступеньке за церковью, не глядя.
— Ты их до дерева сотрёшь, — пробурчал Кар, проходя мимо.
Кар был из тех, кто умудряется выглядеть в доспехе так, словно родился в нём. Плащ на нём сидел аккуратно, как на витрине; на лице — зарубки, каждая с историей, которую он любил рассказывать только тем, кто ещё не видел настоящей Скверны.
— Зато потом легче будет вытирать, — отозвался Лекс. — Меньше поверхности.
— Меньше поверхности — меньше шансов, что уцелеешь, когда тебя по спине тянут когтями, — проворчал Кар. — Ты как был мягкий, так и остался.
«Мягкий» в его языке означало: «слишком много думаешь».
Лекс вздохнул, но спорить не стал.
Он всё равно думал.
О вчерашнем ребёнке с ожогом, которому повезло, что вести об этом успели дойти до них до того, как мать побежала к «соседке-травнице». О прошлогодней «чистке», во время которой погорело больше домов и сараев, чем Скверны. О письмах из Обители, в которых с недавних пор всё чаще мелькало незнакомое слово «Мост».
Его выдернули из мыслей лёгким стуком в дверной косяк.
— Кар, Лекс, — заглянул молодой связной, — вас зовут наверх. Совет.
Кар поморщился.
— Опять? — спросил он у вошедшего. — Почему стали так часто устраивать…
Связной беспомощно пожал плечами:
— Сказали: «по поводу дела в деревне на краю Леса».
«Шана», машинально вспомнил Лекс имя, которое шептали вчера в коридорах. Знахарка.
Комната для таких разговоров была небольшой и нарочито пустой.
Ни икон, ни витражей. Только стол, четыре стула и символ Круга на стене. Чтобы взгляд не разбегался — только собрался и уткнулся туда, куда надо.
За столом сидели четверо: настоятель собора, с белым кругом на груди; служители, с двумя тонкими золотыми полосками на рукавах и весь в чёрном, без плаща, — старший Мечевой.
— Садитесь, — сказал настоятель.
Кар сел. Лекс привычно остался стоять — так легче держать спину ровной, когда говорят о том, о чём говорить не хочется.
— Деревня Глухая-Роща, — начал один из серых, перебирая в пальцах тонкий свиток. — Жалобы на Скверну. На Лес. И… — он поморщился, — на деятельность местной «знахарки».
Он не назвал имени. Как будто, не хотел очеловечивать образ. Видимо так легче выносить приговор.
— Она лечила людей, когда Песнь не успевала, — сухо сказал Кар. — Так написано в донесении стража. И так же написано, что после её содействия девчонке из Обители в «лечении» одного из охотников, тот теперь здоров, хоть и изуродован.
— Девка выжгла ему Скверну, — тихо добавил Лекс. — В донесении так и сказано. «Светом из рук». — Он посмотрел на настоятеля. — Обитель об этом уже писала.
Белый круг на груди наставника чуть дрогнул.
— Обитель сообщила, что из-под их свода… ушла девочка с Силой, — произнёс он, как будто повторяя строку, прочитанную слишком много раз. — И что теперь подобные проявления нужно отслеживать внимательнее.
Слово «отслеживать» в этом зале звучало почти как «обрубать».
— Народ теперь шепчет, — добавил серый служитель. — «К Шане пойдём, она лучше поёт над раной, чем собор». — Его взгляд стал жёстче. — Если одна соседка будет лечить лучше, чем Песнь, то завтра у нас будет не Круг, а десяток маленьких кругов, каждый со своей правдой.
— А если мы сейчас не вмешаемся, — подхватил человек в чёрном, — все будущие неудачи будут вешать на нас. Неудачи таких как она — тоже.
Кар кивнул.
— Народ должен помнить, к кому в первую очередь идти, когда нежить встаёт и когда люди пропадают, — сказал он. — И к кому потом приходить с вопросом «почему вы не спасли».
Лекс слушал, и внутри у него завязывался тугой узел.
В детстве он видел, как говорили в их деревне: сначала просили у Песни, потом бежали к старой травнице, потом, когда трава не помогала, звали Мечей — уже не как спасителей, как палачей.
Он помнил тот костёр: тогда Скверна действительно ползла по стенам. Тогда огонь казался справедливым. Тогда на столбе был не человек — чёрная клякса, которая шипела не по-человечески.
Сейчас всё было иначе.
— Приказ будет таким, — ровно сказал настоятель. — Вывести знахарку из деревни. Провести очищение по всем правилам, при свидетелях. — Он слегка подчеркнул: при свидетелях. — Чётко, без лишних мучений. Чтобы стало ясно: Мечи и Круг видят, кто и чем занимается.
— Мы жжём её за Скверну? — осторожно уточнил Лекс. — Или за то, что она делает вещи, которые вы в последнее время делаете всё реже?
Мгновение никто не отвечал.
Потом белый круг сказал:
— Мы жжём её за то, что она ставит свою волю выше Песни. Скверна — только повод. — Он не отводил взгляда. — Её костёр должен напомнить всем вокруг не только о том, что Тьма есть, но и о том, кто отвечает за Свет.
Слово «отвечает» было тяжёлым. Оно же — «будет первым виноват».
Деревня встретила их не так, как встречают разбойников или купцов.
Собаки не кидались — только отступали, прижимая хвосты. Бабы шептались, делая вид, что просто полощут бельё. Мужики стояли так, чтобы одновременно видеть и Мечей, и свои двери.
Лекс заметил её сразу.
Сухая, сутулая, с чехлом из трав над плечом. Лицо — морщинистое, упрямое. Глаза — не испуганные, а усталые. Она не побежала. Не спряталась. Просто вытерла руки о передник и вышла на крыльцо.
Они встретились взглядом.
В этом взгляде не было просьбы. Только молчаливое: «ну и…»
Страж Глухой-Рощи говорил твёрдо, но слишком часто сглатывал.
— Мы писали в город, — сказал он, — про Лес. Про варгов. — Он чуть повернул голову в сторону Шаны. — Не про неё.
— Не только вы пишете письма, — ответил Кар. — Вы думаете такие действия можно совершать и об этом никто не узнает? — Пожал плечами. — Те, кого вы лечили и сообщили. Не нам. Но народная молва быстро доходит до нас.
Вечером, когда столб уже был вбит на площади Глендора, Лекс всё ещё помнил, как Страж сказал тихо:
— Она вытаскивала наших, когда вы не успевали. Хоть бы это тоже посчитали.
Но счёт всегда был не в пользу простых людей.
Настроить костёр было проще всего.
Это умели. Сухие поленья, смоляные головни, расстояние до столба — чтобы пламя шло не в лицо сразу, а сперва по подолу. Хлопоты руками давали голове отдыхать — до тех пор, пока не приходилось смотреть в глаза.
Когда Шану вывели на помост, народ на площади уже гудел, как улей.
Кто-то пришёл «посмотреть на ведьму». Кто-то — проверить, не узнает ли в ней свою соседку. Кто-то — просто потому, что другого зрелища в холодный вечер у них не было.
— Ведьма, — тонко сказал кто-то в толпе, прежде чем Мечевые успели открыть рот.
Лекс на миг сжал рукоять меча сильнее, чем требовалось.
Он знал, что делает сейчас.
Знал, что после этого ещё какое-то время люди будут ходить к храму, а не к ближайшей бабке с травами. Знал, что в донесении это назовут «очищением».
И всё равно, когда пламя схватило её платье, и в воздухе запахло палёной шерстью и старой кожей, внутри зудела тихая, упрямая мысль, которую он не стал бы выговаривать ни на Совете, ни Кару:
«Сегодня мы жжём не только ведьму. Мы закаляем свою трусость. Чтобы она пахла не от нас, а от костра».
— Можно, — согласился он. — Но она, — кивок в сторону Мирии, — от этого лучше не станет. Завтра будет день, за которым начнётся много ночей. Пусть сегодня она хотя бы один раз уснёт в кровати, а не в грязи.
Арей посмотрел на него оценивающе.
— Ты заботишься о ней, — констатировал он. — Не только как о «Мосте».
— Я забочусь о том, чтобы тот, кто держит мир за нитки, не сломался по дороге, — отозвался Бал. — Когда лошадь тащит повозку, её тоже иногда кормят и чистят. Не из милосердия — из разумности.
— Странное сравнение, — заметил Арей.
— Зато честное, — пожал плечами Бал.
Он отошёл в сторону, чтобы Хорт мог поставить на стол миски с похлёбкой, и тихо, так, чтобы Мирия не слышала, добавил:
— Она уже дважды выдержала то, от чего половина твоих парней бы сломалась. Если мы сейчас ещё выжмем из неё день, ночь и спуск — внизу мы получим оболочку с выгоревшей серединой. Мне нужна не оболочка. Мне нужен кто-то, кто будет решать.
Арей молчал.
Потом коротко кивнул.
— Ладно, — сказал он. — Сегодня — таверна. Завтра — дыра.
Позже, когда зал начал потихоньку пустеть, а Хорт сдвинул лавки так, чтобы можно было подмести полы, они поднялись наверх.
Комната была та же.
Мирия подошла к окну, открыла створку чуть шире. Вечерний воздух вошёл внутрь, принёс с собой смесь запахов: дыма, жареного мяса, ночной сырости. Далеко внизу кто-то смеялся. Кто-то ругался. Где-то за стенкой кто-то храпел так, словно и сам был частью этого дома.
Она облокотилась на подоконник.
Завтра, подумала она. Завтра всё это останется наверху.
Бал сел на свою кровать, как и утром. Меч уже был вычищен, ремни проверены. Делать, по сути, было нечего. Оставались только мысли.
Он смотрел на неё.
Как она стоит, чуть согнув одну ногу, перенося вес на здоровую. Как прядь волос всё время выскальзывает из-под ленты и падает на шею. Как она неосознанно убирает её за ухо — теми самыми пальцами, что недавно были вымараны в чужой крови.
Эта ночь ей нужна, подумал он. Не мне. Не Ордену. Ей. Пусть хотя бы раз заснёт, думая о городе, а не о кишках мира.
— Шея? — спросил он, когда она в очередной раз потерла место под ухом.
— Да, — призналась она. — Удар у тебя… — она замялась, — не очень лёгкий.
— Мой удар спас тебе голову, — напомнил он. — Но, — вздохнул, — иногда за спасение тоже приходится платить. Иди сюда.
Он похлопал по краю кровати.
Она села на самый край.
Спина держалась прямой, как у ученицы на уроке. Пальцы сжались в кулаки на коленях — чтобы не показывать, как неловко. Шея, которую она только что терла, казалась ей сейчас чужой: слишком открытая, слишком близко к нему.
— Сиди ровно, — сказал он. — И постарайся хотя бы на этот раз мне довериться.
— Я тебе… — она помедлила, — уже доверилась. На площади.
— На площади ты отключилась, — поправил он. — Тут — сложнее.
Руки на шее.
Тёплые пальцы, жёсткие снаружи и удивительно аккуратные в самом нажатии, нашли первый узел боли под ухом и прижали. Боль вспыхнула коротко, как искра от огнива, но тут же начала растекаться теплом.
Он работал не спеша.
Большие пальцы шли по мышцам вдоль шеи, по линии, где её голова весь день держалась выше, чем хотела. Остальные поддерживали затылок и плечо, чтобы она не заваливалась. Он массировал не только зажатую мышцу — выкорчёвывал из неё саму память удара.
Она почувствовала, как с каждым нажатием плечи опускаются на полпальца. Воздух легче входит в грудь. Там, где весь день сидела тонкая, едкая дрожь, стало теплее.
— Дыши, — негромко напомнил он. — Не забывай, ты не деревце.
— Едва ли, — буркнула она. — Чуть не стала бревном после твоего удара.
— Очень уместное сравнение, — заметил он. — Ведь ты чуть не влезла в ритуальный костёр.
Он сместил пальцы выше, к основанию черепа.
Попал прямо в то место, где зажало её в тот миг, когда она увидела чужой огонь и незнакомую женщину на столбе. Там сидел не только удар — сидел страх.
Мирия невольно вздрогнула.
Не от боли — от того, что к этому месту вообще кто-то прикоснулся. Слишком близко к тому, где заканчиваются мысли и начинаются рефлексы.
— Спокойно, — сказал он. — Я здесь не для того, чтобы ещё раз вырубить.
— Пока, — пробормотала она в пол.
Он усмехнулся.
— Ты начинаешь понимать, как это работает, — сказал. — «Пока» — очень полезное слово. Помогает не врать другим и себе.
Пальцы чуть ослабили давление и пошли ниже, по краю трапециевидной мышцы к плечу. Там тоже нашлось достаточно узлов — каждый из них напоминал, как она весь день сгибалась под чужими взглядами и держала голову ровной, когда стояла под глазами Мечей.
Он разминал эти узлы так же, как когда-то разминал собственные, возвращаясь после боя. Движения были выучены телом: нажать, подержать, отпустить, дать теплу разойтись. Разница была только в том, что сейчас это было не его тело.
Где-то на краю сознания она ощущала его дыхание у самого уха.
Не тяжёлое, не сбивчивое. Ровное. Тёплое. От этого тепла страх — не тот, большой, о Сердце и Писцах, а маленький, человеческий, «смогу ли я, должна ли я»— отступал на шаг. Не потому, что исчезла Темница — потому что на миг исчезла необходимость о ней думать.
«Этой же рукой он может легко сломать мне шею», — отметила часть её, выученная Обителью и Лесом. — «Но сейчас он этой рукой чинит».
И от этого становилось… ещё страшнее и спокойнее одновременно.
— Ты так всем делаешь? — вырвалось наконец. — Или это… особая честь?
— Некоторым, — отозвался он. — Тем, кого ещё не поздно чинить. — Пальцы мягко прошлись вдоль позвоночника к основанию шеи, разгоняя последние жалкие остатки зажима. — Остальных проще не трогать. Или добить.
— У тебя ужасное чувство юмора, — сказала она.
— Зато честное, — согласился он. — Привыкай. Хуже будет, если все вокруг начнут говорить тебе только то, что ты хочешь слышать.
Он отнял руки.
Тепло осталось.
Кости в шее будто бы сели на место. Голова перестала тянуть вниз, как привязанная глыбой. Боль не ушла полностью, но стала терпимой, человеческой.
Она неожиданно почувствовала, насколько близко к нему сидит.
Спина ещё помнила тепло его ладоней. Шея — его пальцы. Плечи — его дыхание. Инстинкт, которому долгое время вообще не давали слова — не Песнь, не Страх, а что-то иное, странное, тёплое, — тихо шевельнулся.
Есть два простых выхода: отодвинуться подальше или не двигаться вообще.
Её тело выбрало третий.
Она резко вскочила, как будто под ней вспыхнул огонь, и одним, полуслепым движением втащила на себя одеяло до подбородка, натянув, как щит.
— Спать, — бросила она, пряча лицо. — Завтра… — голос чуть дрогнул, — вставать рано.
Бал немного посидел ещё, глядя ей в спину.
Слишком взрослая, чтобы видеть в ней только орудие, подумал он. Слишком нужна, чтобы позволить себе видеть в ней больше.
Он лёг, глядя в потолок, и привычным, отработанным за годы усилием начал «задвигать» те мысли, которые не хотел бы, чтобы кто-то ещё услышал — даже если этот «кто-то» когда-то был его богом.
Внизу, у стойки, Хорт рассказывал кому-то свежую байку о том, как однажды пустил к себе на постой трёх Песнопевцев, двух ведьм и одного Мечевого — и остался жив, так что ему теперь уже ничто не страшно.
Снаружи город дышал ровно. Завтра они уйдут туда, где дыхание идёт от самого камня. Сегодня у них была последняя ночь с нормальным воздухом, нормальной едой и деревенским одеялом.
Мирия, уже почти проваливаясь в сон, поймала себя на том, что думает не о шахте, не о Хоре, не о Писцах.
О тёплых руках у себя на шее. О голосе за спиной. О том, как страшно и… странно спокойно от того, что он будет рядом, когда они полезут в чужую тьму.
И с этой мыслью, впервые за долгое время, ей показалось, что спать — всё ещё можно.
***
У Мечей утро начиналось тише, чем в городе.
Пока рынок только потягивался, пока из лавок тянуло первым хлебом, пока во дворе таверн выметали вчерашние объедки, в каменной пристройке при соборе Круга уже глухо шуршали кожаные ремни, звякали пряжки и скреблись щётки по стали.
Лекс сидел на лавке у стены и счищал с ножен вчерашнюю пыль.
Ножны были старыми, вытертыми там, где ладонь десятки раз хваталась за них перед тем, как обнажить клинок. Сам меч — на стене, среди других, но рука всё равно помнила его вес точно так же, как нога помнила, куда ставить ступню на ступеньке за церковью, не глядя.
— Ты их до дерева сотрёшь, — пробурчал Кар, проходя мимо.
Кар был из тех, кто умудряется выглядеть в доспехе так, словно родился в нём. Плащ на нём сидел аккуратно, как на витрине; на лице — зарубки, каждая с историей, которую он любил рассказывать только тем, кто ещё не видел настоящей Скверны.
— Зато потом легче будет вытирать, — отозвался Лекс. — Меньше поверхности.
— Меньше поверхности — меньше шансов, что уцелеешь, когда тебя по спине тянут когтями, — проворчал Кар. — Ты как был мягкий, так и остался.
«Мягкий» в его языке означало: «слишком много думаешь».
Лекс вздохнул, но спорить не стал.
Он всё равно думал.
О вчерашнем ребёнке с ожогом, которому повезло, что вести об этом успели дойти до них до того, как мать побежала к «соседке-травнице». О прошлогодней «чистке», во время которой погорело больше домов и сараев, чем Скверны. О письмах из Обители, в которых с недавних пор всё чаще мелькало незнакомое слово «Мост».
Его выдернули из мыслей лёгким стуком в дверной косяк.
— Кар, Лекс, — заглянул молодой связной, — вас зовут наверх. Совет.
Кар поморщился.
— Опять? — спросил он у вошедшего. — Почему стали так часто устраивать…
Связной беспомощно пожал плечами:
— Сказали: «по поводу дела в деревне на краю Леса».
«Шана», машинально вспомнил Лекс имя, которое шептали вчера в коридорах. Знахарка.
***
Комната для таких разговоров была небольшой и нарочито пустой.
Ни икон, ни витражей. Только стол, четыре стула и символ Круга на стене. Чтобы взгляд не разбегался — только собрался и уткнулся туда, куда надо.
За столом сидели четверо: настоятель собора, с белым кругом на груди; служители, с двумя тонкими золотыми полосками на рукавах и весь в чёрном, без плаща, — старший Мечевой.
— Садитесь, — сказал настоятель.
Кар сел. Лекс привычно остался стоять — так легче держать спину ровной, когда говорят о том, о чём говорить не хочется.
— Деревня Глухая-Роща, — начал один из серых, перебирая в пальцах тонкий свиток. — Жалобы на Скверну. На Лес. И… — он поморщился, — на деятельность местной «знахарки».
Он не назвал имени. Как будто, не хотел очеловечивать образ. Видимо так легче выносить приговор.
— Она лечила людей, когда Песнь не успевала, — сухо сказал Кар. — Так написано в донесении стража. И так же написано, что после её содействия девчонке из Обители в «лечении» одного из охотников, тот теперь здоров, хоть и изуродован.
— Девка выжгла ему Скверну, — тихо добавил Лекс. — В донесении так и сказано. «Светом из рук». — Он посмотрел на настоятеля. — Обитель об этом уже писала.
Белый круг на груди наставника чуть дрогнул.
— Обитель сообщила, что из-под их свода… ушла девочка с Силой, — произнёс он, как будто повторяя строку, прочитанную слишком много раз. — И что теперь подобные проявления нужно отслеживать внимательнее.
Слово «отслеживать» в этом зале звучало почти как «обрубать».
— Народ теперь шепчет, — добавил серый служитель. — «К Шане пойдём, она лучше поёт над раной, чем собор». — Его взгляд стал жёстче. — Если одна соседка будет лечить лучше, чем Песнь, то завтра у нас будет не Круг, а десяток маленьких кругов, каждый со своей правдой.
— А если мы сейчас не вмешаемся, — подхватил человек в чёрном, — все будущие неудачи будут вешать на нас. Неудачи таких как она — тоже.
Кар кивнул.
— Народ должен помнить, к кому в первую очередь идти, когда нежить встаёт и когда люди пропадают, — сказал он. — И к кому потом приходить с вопросом «почему вы не спасли».
Лекс слушал, и внутри у него завязывался тугой узел.
В детстве он видел, как говорили в их деревне: сначала просили у Песни, потом бежали к старой травнице, потом, когда трава не помогала, звали Мечей — уже не как спасителей, как палачей.
Он помнил тот костёр: тогда Скверна действительно ползла по стенам. Тогда огонь казался справедливым. Тогда на столбе был не человек — чёрная клякса, которая шипела не по-человечески.
Сейчас всё было иначе.
— Приказ будет таким, — ровно сказал настоятель. — Вывести знахарку из деревни. Провести очищение по всем правилам, при свидетелях. — Он слегка подчеркнул: при свидетелях. — Чётко, без лишних мучений. Чтобы стало ясно: Мечи и Круг видят, кто и чем занимается.
— Мы жжём её за Скверну? — осторожно уточнил Лекс. — Или за то, что она делает вещи, которые вы в последнее время делаете всё реже?
Мгновение никто не отвечал.
Потом белый круг сказал:
— Мы жжём её за то, что она ставит свою волю выше Песни. Скверна — только повод. — Он не отводил взгляда. — Её костёр должен напомнить всем вокруг не только о том, что Тьма есть, но и о том, кто отвечает за Свет.
Слово «отвечает» было тяжёлым. Оно же — «будет первым виноват».
***
Деревня встретила их не так, как встречают разбойников или купцов.
Собаки не кидались — только отступали, прижимая хвосты. Бабы шептались, делая вид, что просто полощут бельё. Мужики стояли так, чтобы одновременно видеть и Мечей, и свои двери.
Лекс заметил её сразу.
Сухая, сутулая, с чехлом из трав над плечом. Лицо — морщинистое, упрямое. Глаза — не испуганные, а усталые. Она не побежала. Не спряталась. Просто вытерла руки о передник и вышла на крыльцо.
Они встретились взглядом.
В этом взгляде не было просьбы. Только молчаливое: «ну и…»
Страж Глухой-Рощи говорил твёрдо, но слишком часто сглатывал.
— Мы писали в город, — сказал он, — про Лес. Про варгов. — Он чуть повернул голову в сторону Шаны. — Не про неё.
— Не только вы пишете письма, — ответил Кар. — Вы думаете такие действия можно совершать и об этом никто не узнает? — Пожал плечами. — Те, кого вы лечили и сообщили. Не нам. Но народная молва быстро доходит до нас.
Вечером, когда столб уже был вбит на площади Глендора, Лекс всё ещё помнил, как Страж сказал тихо:
— Она вытаскивала наших, когда вы не успевали. Хоть бы это тоже посчитали.
Но счёт всегда был не в пользу простых людей.
***
Настроить костёр было проще всего.
Это умели. Сухие поленья, смоляные головни, расстояние до столба — чтобы пламя шло не в лицо сразу, а сперва по подолу. Хлопоты руками давали голове отдыхать — до тех пор, пока не приходилось смотреть в глаза.
Когда Шану вывели на помост, народ на площади уже гудел, как улей.
Кто-то пришёл «посмотреть на ведьму». Кто-то — проверить, не узнает ли в ней свою соседку. Кто-то — просто потому, что другого зрелища в холодный вечер у них не было.
— Ведьма, — тонко сказал кто-то в толпе, прежде чем Мечевые успели открыть рот.
Лекс на миг сжал рукоять меча сильнее, чем требовалось.
Он знал, что делает сейчас.
Знал, что после этого ещё какое-то время люди будут ходить к храму, а не к ближайшей бабке с травами. Знал, что в донесении это назовут «очищением».
И всё равно, когда пламя схватило её платье, и в воздухе запахло палёной шерстью и старой кожей, внутри зудела тихая, упрямая мысль, которую он не стал бы выговаривать ни на Совете, ни Кару:
«Сегодня мы жжём не только ведьму. Мы закаляем свою трусость. Чтобы она пахла не от нас, а от костра».
