Глава XXII. Дорога до шахты
«Хуже всего идти туда, куда уж вписали
твоё имя, но причин
не пояснили»
Дид
***
Утро пахло деревом и чужим сном.
Она проснулась рывком — не от кошмара, наоборот, от его отсутствия. Первой мыслью почему-то было: «я проспала смену». Второй — удивление, что потолок над головой деревянный, закопчённый, а не мраморный.
Шея отзывалась тупой, терпимой болью, но уже не той, что бросала в дрожь при каждом движении. Под кожей ещё жило тепло его вчерашних рук. Стоило об этом подумать — и внутри что?то неприятно и приятно одновременно сжалось.
«Хватит», — одёрнула она себя. — «Это всё равно что думать о костре, вспоминая только, как возле него тепло».
Она перевернулась на бок.
Бал уже не спал.
Сидел на своей кровати, наклонившись вперёд, и завязывал ремни на доспехе. Волосы стянуты ремешком, лицо — обычное, собранное. Как будто ночью он просто лёг, закрыл глаза и выключился, а всё, что было «между», его не касалось.
Она поймала себя на том, что смотрит дольше, чем надо, и быстро отвернулась — к окну.
— Шея как? — спросил он, не поднимая головы.
— Жива, — ответила она. — И… — замеченная вовремя пауза, — менее обижена.
— Хорошо, — кивнул он. — Значит, сегодня ты сможешь крутить ей не только в мою сторону.
Фраза прозвучала так буднично, что краснеть за вчерашний испуг стало почти стыдно. Почти.
Она села, стягивая одеяло с плеч.
— Спасибо, — тихо добавила, уже натягивая сапоги. — За вчера. И за сегодня… наперёд.
Он на миг поднял взгляд.
— Не благодари заранее, — сказал. — Ты ещё не видела, как я ворчу по утрам.
Ворчания, впрочем, не последовало. Только привычная деловитая проверка: ремни, ножи, мешок, фонари. Всё по местам.
«Вот и хорошо», — сказала она себе. — «Пусть это останется просто ночью, когда тебе хоть раз не было страшно одной вне Обители».
Она поднялась, поправила накидку и, прежде чем выйти в коридор, всё-таки рискнула бросить короткий взгляд через плечо.
Он уже стоял, перекидывая через плечо ремень.
На этот раз он взгляда не поймал — и от этого, почему?то, стало легче.
Утро было ясным. Никакого дождя, никакого тумана. Город, казалось, специально делал вид, что сегодня — обычный день.
За городом их ждали.
Дид стоял у старого придорожного камня, развернув карту, которую ветер пытался унести из его рук. Рядом — двое Хранителей. Один из них, рыжеватый, присел на корточки у обочины и кидал маленькие камешки в лужу, засохшую почти до грязной ямки. Второй сидел на камне и что-то жевал.
— Опоздали, — сообщил он с видом знатока, не поднимаясь. — Солнце уже выше стены.
— Солнце сегодня и так за нас не впишется, — отозвался Трауг. — Ему наверху и так тепло.
— Вот именно, — кивнул рыжий. — А мы в дырку. Всегда мечтал.
— Это Трауг, — сказал Арей вполголоса Мирии и Балу. — Язык у него длиннее меча. Но бьёт неплохо.
— А смысл в языках, которые короткие? — вскинулся Трауг. — Эти хотя бы успевают пошутить до того, как их откусят.
— Ему весело, — прошептала Мирия Баллу.
— Ему страшно, — так же тихо отозвался тот. — У кого язык так бегает — тот давно понял, куда идёт. — Второго зовут Гард.
Общий сбор занял меньше времени, чем у костра: всё уже было куплено и проверено. Дид сверился с пометками на карте и с линиями на камне, который по привычке таскал с собой. Арей, Трауг и третий Хранитель, Гард — молчаливый, с тёмными волосами и чуть прищуренными глазами, по очереди проверяли у всех ремни, застёжки, хват фонарей.
— Если что-нибудь отвалится, — бросил Трауг, — лучше пусть это будет камень из потолка, а не твой фонарь.
— Или голова, — добавил Гард.
— Твоя может, — буркнул Трауг. — Но, мы даже так тебя по голосу найдём.
Мирия почувствовала, как дрожь поднимается из ног. Но общее, почти привычное ворчание мужчин вокруг делало её не такой безнадёжной.
— Пошли, — сказал Бал.
***
Шахта начиналась там, где поля переставали пытаться сопротивляться холмам.
Земля приподнималась валом, на боку которого зиял тёмный провал. Остатки помоста скрипели под ногами. Когда-то здесь был вход, по которому возили руду и людей. Теперь доски напоминали кости в старой могиле.
Воздух у входа был теплее, чем снаружи.
— Внизу… не холодно, — заметила Мирия удивлённо.
— Это плохо, — сказал Дид. — Камень не должен быть тёплым сам по себе.
Он достал из-за пояса кремень, чиркнул. Один фонарь вспыхнул, второй подхватил свет. Мирия на мгновение задумалась, не зажечь ли их Силой, но отогнала мысль. Здесь хотелось поменьше вмешиваться.
— Дальше, — сказал Арей, — порядок такой. Впереди — я. За мной — Гард. Потом Бал. Потом Мирия с Дидом. Замыкает — Трауг. — Он посмотрел на рыжего. — Следи за спинами.
— Понял, Хранитель, — кивнул тот.
— И ещё, — добавил Бал. — Внизу нет «моё» и «твоё». Если кто-нибудь скажет «отходи» — отходят все. Без споров.
Внутри тишина навалилась сразу.
Шум снаружи — голоса, ветер, даже далёкий гул города — остались за спиной, как отрезанные. Оставалась только тяжёлая, гладкая темнота впереди и дрожащий круг света от фонарей.
Первый ход был широким, укреплённым старым деревом.
Балки, почерневшие от времени, всё ещё держали свод. Между ними летали редкие белёсые мошки, потревоженные светом. Запах — руды, древесины, старой сырости.
Они шли медленно.
Иногда под ногами попадались старые рельсы от вагонеток, частично утопленные в камень. Колёса давили на них годами, пока металл не вжился в породу, став чем-то средним между жилой и шрамом. Местами рельсы исчезали, а через десяток шагов внезапно возвращались, уходя в стену под странным углом.
Где-то сбоку зияли забои — чёрные пасти боковых штреков, заросшие плесенью, полузасыпанные землёй и обвалившейся породой. Своды там провисали, как гнилые своды рта, а редкие капли воды свисали с них жёлтыми сосульками, похожими на подсохшую слизь. Лестницы, ведущие в эти ходы, давно сгнили: от них остались только зубчатые выемки в стенах и ржавые гвозди, торчащие, как обломанные кости.
Чем глубже, тем больше привычная, «человеческая» геометрия шахты начинала ломаться.
Сначала — почти незаметно. Один проход вдруг вырастал на полголовы выше, чем должен был, так что балки нависали уже не там, где их ставили. Другой — сужался и изгибался не по линии пласта, а будто по какой-то чужой прихоти. Там, где раньше, по всем правилам, должен был быть ровный штрек, потолок уходил в сторону волной, а пол, наоборот, вспучивался, как тесто, которое кто-то толкал снизу.
Деревянные стойки стояли неровно. Некоторые вросли в свод до половины, словно порода медленно «затягивала» их в себя. Где-то балка уходила под странным углом, так что казалось: если смотреть слишком долго, она начнёт шевелиться, выпрямляясь.
На стенах начали попадаться странные отпечатки.
Не следы кирки или ломика, к которым привыкает глаз любого, кто хотя бы раз бывал под землёй. Влажная порода хранила иное: широкие, словно ладонью, пятна, где камень был выглажен до подозрительной ровности, и от этих пятен вниз тянулись четыре-пять длинных, почти когтистых полос. Не прямых, как от лезвия ножа, а чуть изогнутых, с зазубринами, как будто когти или кости, что царапали, были не совсем ровными.
Где-то отпечатки шли слишком высоко — почти у самого свода. Чтобы коснуться там рукой, человеку пришлось бы висеть вниз головой или ползти по потолку. В одном месте Мирия заметила сразу два ряда таких полос: одна «ладонь» тянулась от пола вверх, вторая — от потолка вниз, и они почти сходились посередине, как если бы два существа, идущие навстречу, разминулись в полшага.
Камень вокруг этих мест выглядел… неправильно. Не просто влажным, а как будто размокшим, чуть податливым. Свет фонаря, скользя по ним, уходил внутрь на полпальца — не отражался, а как будто впитывался, как вода в губку. Иногда казалось, что, если провести там пальцем, под подушечками будет не шершавый камень, а что-то тёплое и мягкое.
Мирия этого не делала. Но пальцы чесались. Не от любопытства — от подсознательного желания убедиться, что это всё ещё твёрдое.
— Здесь уже не только люди работали, — тихо сказал Дид. — Или… вообще не люди.
Голос в узком проходе прозвучал особенно глухо. Он не отразился эхом — просто сел на стены, как новый слой пыли.
Воздух в таких местах становился гуще.
Шаг — и вдруг ощущаешь, что дышишь тяжелее, чем на предыдущем отрезке. Будто в грудь невидимая рука сжимает лёгкие. Звуки менялись: эхо от шагов и лязг металла возвращались с небольшой задержкой, будто тоннель сначала «подумал», стоит ли отдавать тебе твой же звук, и только потом решил вернуть.
Иногда из-под ног ехидно откликалось — камень под тонким слоем грязи отдавал едва заметной дрожью, не связанной ни с их шагами, ни с их дыханием. Где-то глубоко, в толще породы, шло своё движение — медленное, вязкое, как перекатывание огромного тела во сне.
— Шахта… жива, — пробормотал Трауг, сам не заметив, что сказал это вслух.
— Шахта — нет, — отозвался Бал. — То, что под ней, — да.
От этого замечания легче не стало.
***
Ночью они остановились в одном из старых отсеков.
Небольшая ниша в стене, где когда-то, судя по следам костров и остаткам бочек, отдыхали шахтёры. Теперь там было только немного сухого места, где можно было сесть, не погрузив ноги в мерзкую жижу.
Разожгли костёр.
Света было достаточно и от фонарей, да и тепло было внутри, но огонь — это ещё и, хотя бы, видимость безопасности, а этого стало не хватать. Мир внутри выглядел совсем чуждо, даже для повидавших многое Бала и Хранителей. Что уж говорить о Мирии, которая даже мысли собрать не могла вместе и лишь испуганно озиралась на каждый шорох. Огонь, несмотря на отсутствие ветра, тоже не сразу решил появиться. Не только люди здесь себя чувствовали неуютно.
— Эх, — вздохнул Гард, присаживаясь и упирая спину в камень. — Вот раньше, говорят, в таких местах пели. Возвращались наверх, воняли рудой, пивом, ругались и всё равно пели. А мы — вниз, воняем страхом и хлебом, и петь некому.
— Попробуешь, — заметил Трауг, — я тебе рот сам заткну. Не хочу чтобы кто-нибудь начал тебе подпевать из тоннеля.
— А я думал, ты не любишь просто тишину, — ухмыльнулся Гард.
Мирия слушала их, прижимая накидку к плечам. От этих подколок становилось чуть теплее. Люди оставались людьми даже здесь, и это было важно.
— Ты давно в Ордене? — спросила она у Гарда.
— Достаточно, чтобы считать, — ответил он. — Дважды вниз — раз наверх. — Подмигнул. — Шучу. Нас на такие глубины не каждый день пускают. Обычно мы режем всё, что лезет наверх. Сегодня — идём к тому, что само не выползает. Самое… умное. Или самое тупое решение.
— Не наша забота оценивать, — вставил Арей. — Других вариантов я не видел.
Дальше было хуже.
Своды начали рушиться там, где дерево больше не выдерживало. Обрушенные штреки приходилось обходить по узким перешейкам. Лестницы исчезли окончательно. В одном месте приходилось перебираться по наклонённой балке, под которой чернела неизвестная глубина.
Запах руды почти исчез. На его место пришёл другой — сырой, неродной. Как если бы под обычной шахтой открывали вторую, чужую.
— Осторожно, — сказал Дид, когда увидел впереди странное разветвление. — Здесь… — он провёл ладонью по камню, — порода меняется. Как будто кто-то под её кожей проводит свою линию.
— Слова ближе к делу, — отрезал Бал. — Где ноги ставить — там нормально?
— Пока да, — кивнул Дид.
Первый удар пришёл сверху.
Сначала — не звук. Тень.
Кусок темноты оторвался от свода почти бесшумно. Там, где до этого лишь блестела влага, как роса на камне, потолок вдруг стал толще, скомкался — и рухнул вниз, как если бы кто-то резко стряхнул с себя чёрное покрывало.
Тварь ударила, как капля, падающая с высоты, но с весом валуна.
Гард шёл последним и даже не успел вскрикнуть.
Первый удар пришёл сверху.
Сначала — не звук. Тень.
Кусок темноты оторвался от свода почти бесшумно. Там, где до этого лишь блестела влага, как роса на камне, потолок вдруг стал толще, скомкался — и рухнул вниз, как если бы кто-то резко стряхнул с себя чёрное покрывало.
Тварь ударила, как капля, падающая с высоты, но с весом валуна.
Гард шёл последним.
Он только успел вскинуть голову — и мир над воротом его плаща заполнило чёрное.
Тёмный, колючий обод сомкнулся на его шее. Круг зубов впился в горло сразу, без промаха. Не один клык — десятки мелких, ровных, как лезвия ножей, зубчиков вошли под кожу, сломали кольца кольчуги, прорезали мышцы.
Хрип сорвался из него коротко — и тут же захлебнулся.
Тело дёрнулось, выгнулось странной, неестественной дугой, как если бы невидимая рука резко дёрнула за нитки марионетку. Глаза успели расшириться — и тут же потухли, застекленев. В следующее мгновение всё внутри оборвалось. Кровь ударила тёмной струёй, обдала камень, их сапоги, нижний край щита Гарда — и почти сразу начала исчезать в пыли, оставляя за собой только тёмное пятно.
— ТРАУГ! — рявкнул Гард, но это уже ничего не меняло.
Мирия увидела тварь целиком в тот миг, когда она уже оторвалась от мёртвого Хранителя.
Она приземлилась на многочисленные лапы.
Не четыре — гораздо больше. Вдоль плоского, вытянутого тела шли ряды тонких, суставчатых конечностей, похожих на чёрные проволоки, только обросшие клочками плоти и шерсти. Они расползались веером, одновременно хватаясь за камень: часть — за стены, часть — за пол, одна пара — за старую, подгнившую шпалу. На каждом «суставе» торчали кривые шипы, как маленькие смертоносные серпы.
Спина твари была покрыта чем-то вроде панциря: пластины металла, явно когда-то бывшие частью какого-то механизма, вросли в мясо, заржавели, местами вспучились. Между пластинами лоснилась живая ткань — сероватая, как плесень на хлебе, с редкими, торчащими клочьями волос.
Голова? Её не было в привычном месте.
В передней трети тела зиял круглый рот — слишком правильный круг для живого существа. Внутри рядами сидели мелкие, ровные, как шестерёнки, зубчики — металлические, костяные, не понять. Они щёлкали, как если бы внутри работали сразу несколько зубчатых колёс. С краёв этого круга в стороны торчали четыре толстых отростка, напоминающих паучьи хелицеры, только усиленные старыми, заклёпанными пластинами.
Сверху, там, где у обычного существа были бы глаза, не было ничего, кроме гладкой пластины металла с трещинами. Но тварь «видела» их — чувствовала тепло, движения, сердцебиение.
Она рванулась вперёд.
— ЩИТ! — коротко бросил Бал.
Дид среагировал первым не из храбрости, а благодаря инстинкту, приобретённому за долгие годы его странствий — бьют? Спрячься и притворись мёртвым, авось и пронесёт. Он не пытался отскочить назад — там были люди. Он рухнул вниз, как мешок, в сторону, под гнилую балку, прижимая к себе сумку, словно та была ребёнком. Локти ободрало о камень, пыль хрустнула на зубах, но над ним пронеслось уже нечто иное. Но на кону стояло слишком много — его собственная жизнь. Та лёгкость, с которой тварь прикончила бывалого воина не давала повода для сомнений — теперь всё будет серьёзно.
Мирия остолбенела.
Ноги вросли в доски, пальцы вцепились в фонарь. Пламя дрогнуло, отразилось в металле панциря. Горло сжалось так, что ни крика, ни слова не вышло. В висках ударило сразу два сердца — её и то самое, из глубины мира.
Рывок.
Бал ухватил её за плечо и, не разбираясь, куда именно, дёрнул.
