Не аккуратно — резко, как вытаскивают из-под падающей балки. Её сорвало с места, ноги сами не успели перестроиться, и она буквально влетела ему за спину, ударившись грудью о его лопатку. Фонарь чуть не выскользнул, но он второй рукой перехватил её запястье, помог удержать свет, а сам шагнул вперёд, выставив перед собой меч.
В тот же миг Гард и Арей уже двигались.
Не было времени командовать. Мышечная память и тренировки делали своё. Они рванули вперёд по узкому штреку — против хода отряда — к тому месту, где тварь уже впивалась в тело их погибшего товарища.
Щиты взлетели, как две серые стены.
Гард встал чуть левее, Арей — правее, перекрывая собой весь проход. У обоих щиты пошли вперёд — не для того, чтобы прикрыть себя, а чтобы ударить.
Тварь уже оторвалась от Трауга и, опираясь на передние лапы, готовилась к следующему броску. Щиты врезались ей в панцирь — глухой удар, звон металла по металлу, треск чего-то влажного. Её лапы подломились, часть шипов сорвалась со стены.
— ДАВИ! — рявкнул Арей, наваливаясь всем весом.
Гард подхватил. Они проталкивали монстра назад, вдавливая его в более низкий участок свода. Лапы царапали щиты, шипы стучали по кромкам. Зубчатый круг рта с хриплым скрежетом скользнул по бронзе, оставляя стальные стружки.
Тварь завизжала — визгом, который не помещался в человеческие уши, — и дёрнула задней частью тела.
Сзади, там, где туловище адской многоножки сужалось, из-под панциря выметнулся длинный, как кнут, отросток, утыканный мелкими крючками. Он хлестнул по полу, по ногам. Дерево под сапогами взорвалось щепками. Одна щепка вошла в голень Гарда, но он даже не посмотрел вниз.
— НОГИ! — успел крикнуть Дид, лежа на полу, — и сам же подтянул ноги к животу, пропуская удар над собой.
Бал уже был в зазоре между щитами.
Он видел только кусок тела — панцирь, мясо между пластинами, толстый, напряжённый «шейный» вал. Всё остальное — тьма, щиты, вспышки света от фонаря в руке Мирии у него за спиной.
— Держи, — прохрипел он Арею.
— ДЕРЖУ! — отозвался тот, даже не видя его.
Бал шагнул, сокращая расстояние до метра.
Меч лёг ниже пояса твари — под сферу рта, в основание. Он рубанул не сверху, а сбоку, по диагонали, чтобы не дать клинку соскользнуть по металлу.
Сталь вошла.
Сначала — в мягкое, вязкое. Потом упёрлась во что-то твёрдое — как кость, но ровнее, как шестерня. Он вложил в удар вторую руку, продавил. Металл поддался с визгом, как лопнувшая ржавчина. Из раны вырвался сгусток чёрной, почти масляной крови. Она не брызнула — вылезла, тяжёлой, тягучей порцией, обмазав клинок и руку до локтя.
Тварь захрипела ртом.
Зубчатый круг закрутился, как разбуженный механизм. Хелицеры щёлкали вхолостую, пытаясь поймать что угодно. Одна кромка мазнула по верхнему краю щита Арея, срезав с него стружку. Искорки вылетели, поглотившись тьмой.
Задний отросток ударил снова.
На этот раз он хлестнул по щиколоткам. Бал подпрыгнул, запоздало — крючья полоснули по кожаному голенищу. Мирия, стоявшая за его спиной, поскользнулась на крови и чуть не упала, но удержалась, схватившись за полы плаща Бала.
Лапы твари яростно шевелились.
Гард не целясь, рубанул по этой лапе в корне. Клинок вошёл, как в плотный канат. Лапа отлетела, ударилась о стену, оставив на ней мазок тёмной слизи.
Мирия дышала часто, как после бега.
Свет внутри всё равно рвался к рукам. Он бился под кожей, просил выхода. Но она, впервые в жизни, осознанно его не выпускала.
«Если я сейчас дам волю, здесь не останется ни твари, ни щитов, ни нас,» — думала она, чувствуя, как по спине катится пот, смешиваясь с сыростью шахты.
— ЕЩЁ! — выкрикнул Бал.
Он провернул клинок в ране, как лом в трещине. Под сталью треснуло что-то важное: основной стягивающий жгут. Твари трудно было уже держать себя как единое целое.
Алые и чёрные нити под кожей — жилы, жилки, чужие связки — лопались одна за другой.
— ВЫШЕ! — крикнул Арей, и чуть приподнял щит, немного лучше раскрывая нагрудные пластинки брони твари и открывая Балу ещё один заход.
Тот ударил повторно — короче, в ту же щель, добивая.
Грудной панцирь треснул.
Внутри оказалось не сердце, а клубок серых, упругих «жгутиков», сплетённых в мятый узел. Они дёргались сами по себе, как черви, вывалившиеся из вскрытого ствола. На миг Мирии показалось, что каждый из них шипит тонкими голосами. Потом всё это вместе обмякло, как выжатая тряпка.
Тварь осела.
Щиты просели вместе с ней, как если бы до этого удерживали крышу дома, которую наконец кто-то сдвинул в сторону. Лапы ещё какое-то время дрожали, шипы царапали камень слабеющими рывками. Потом один за другим прекращали движение.
Тишина вернулась не сразу.
Сначала — тяжелое дыхание всех. Кто-то кашлял, сплёвывая пыль и чужую кровь. Где-то позади шуршал Дид, выбираясь из-под балки, ругаясь себе под нос. В углу тоннеля ещё капало: кап… кап… — тёмная жидкость с панциря стекала в трещину.
Потом звуки начали отступать.
Остался гул в ушах и удары собственного сердца.
Мирия медленно осознала, что всё это время почти не моргала. Жгло глаза. Она отдернула руку от плеча Бала — пальцы отлипали от его рубахи с тихим, липким ощущением крови и пота.
Грудь заломило так, будто в неё воткнули клин. Она наконец сделала полный вдох — и закашлялась.
— Я… — хрипло сказала, — …ничего не сделала.
В голосе было больше вопроса, чем утверждения.
— И хорошо, — отозвался Бал, выдёргивая меч из мёртвого мяса. Он мотнул головой в сторону поваленного тела. — Здесь и без тебя хватало железа. А Сила еще пригодится, будь уверена.
Гард, тяжело опираясь на щит, оглянулся.
— Живы? — спросил он.
Ответы прозвучали почти хором.
Но перекличка уже была не полной.
Гард всё ещё стоял над тем, что когда-то было Трауга. Меч он уже опустил, но пальцы продолжали стискивать рукоять так, что костяшки побелели.
У Трауга не было лица.
Там, где недавно были нос, губы, глаза, сейчас был размазанный, сдёрнутый лоскут кожи, обрамляющий чёрную, разодранную дыру. Челюсть висела набок, как чужая деталь, плохо вставленная в механизм. Шея — наполовину срезана зубцами, наполовину порвана. Кольчуга прорезана в нескольких местах, как тонкая тряпка.
Мирии стало холоднее, чем наверху, на ветру.
Мысли, ещё недавно ходившие по кругу — «я могла, не успела, должна» — вдруг разбились о простой факт: «иногда ты ничего не успеваешь». И это — не твоя вина.
— Надо его прикрыть. Не дело — так оставлять товарища, — сказал Арей. Голос его был ровным, но пустым. — На обратной дороге заберём его и похороним в крепости как он того заслуживает.
Гард прижался спиной к стене, шумно выдыхая. На щеке у него темнела тонкая царапина — от шипа твари. Чёрная, как сажа, полоска уже чуть расползалась в стороны, уходя тонкими веточками под кожу, к виску.
Мирия увидела это и на миг застыла.
Первая, деревенская мысль — «не суй Свет во всё подряд» — всплыла голосом Шаны: сухим, сердитым. Если сейчас шарахнуть, как в сарае, — пол-лица можно снять.
Она встряхнула головой, словно стряхивая этот голос, и подошла.
— Жжёт? — спросила, уже зная ответ.
Гард моргнул, пытаясь не коситься глазами на чёрную полоску.
— Щиплет, — честно ответил он. — Но пока живой — потерплю.
— Придётся меньше терпеть, если мы сейчас это уберём, — тихо сказала она. — Не дёргайся. И не геройствуй.
Он хмыкнул, но послушался: встал ровнее, упёршись плечами в камень, чтобы не шарахнуться от первого же жжения.
— Бал, — бросила она через плечо, не оборачиваясь, — если увидишь, что я делаю глупость, — дёрни меня. Сильно.
—Услышал, — отозвался он. — Гард, замри. Если она обожжёт тебе морду — мы тебя можем перепутать с кем-нибудь из них в темноте, и тогда уже не обессудь.
Мирия подняла руку.
Не сразу. Сначала — просто пальцами к воздуху, не касаясь кожи. Она «чувствовала» Скверну: тёмная нитка под кожей чуть дрожала, как червь под тонким слоем земли. Шла поверхностно, неглубоко, ещё не успев вцепиться в мышцы и сосуды.
«Не ломать. Выжечь только чёрное», — сказала себе.
Свет поднялся не рывком, а тонкой, упругой струной. Вместо привычной «вспышки» она вытянула его в нитку — узкую, почти прозрачную, как волос. Пальцы потеплели. Внутри на миг стало жарко, но она не дала Силе расползтись по руке.
— Сейчас начнётся, — предупредила она.
— Уже началось, — буркнул Гард. — Терплю.
Она поднесла руку к его щеке, почти касаясь, но не прижимая. Свет вышел из кончиков пальцев не широким языком, а тонким, едва видимым лезвием.
Кожа под ним побелела — узкой, извивающейся полоской, точно по ходу чёрной жилки. Никакого взрыва. Никакого дыма. Только лёгкое шипение — как от капли воды на раскалённом железе.
Гард дёрнулся — не всем телом, уголком рта, — и стиснул зубы.
— Потерпи, — негромко сказал Арей где-то сбоку. — Это лучше, чем гнить заживо.
Мирия следила глазами не за его реакцией, а за цветом.
Чёрное под кожей скукоживалось, темнело ещё на полтона, сжималось, превращаясь в тонкий, почти сгоревший шнурок. Свет не шёл глубже — она держала его ровно на той высоте, которая требовалась.
Где-то внутри щёки тонко дёрнулся сосуд. Она сразу отдёрнула руку — на полпальца, давая ткани «выдохнуть». Краешек чёрной полоски ещё жил — она снова, ещё тоньше, прошла по нему.
Запах был — лёгкий, еле уловимый запах палёного волоса, только без самого волоса. Камень под ними не нагрелся, воздух не вспух Светом. Всё происходило в пределах сантиметра от лица Гарда.
Через несколько вдохов чёрного совсем не осталось под кожей.
Только узкая, розоватая полоска, как от свежего, ещё заживающего, ожога, и крохотное покраснение по краям.
Мирия ещё мгновение стояла, прислушиваясь к собственной Силе. Свет внутри успокаивался медленно, как зверёк, которого уложили обратно в клетку и накрыли тканью.
Она опустила руку.
— Готово, — выдохнула.
Гард провёл пальцами по щеке — осторожно.
Кожа там была горячей, чуть шершавой — но живой. Болело, как после крепкого шлепка, но жжения Скверны — того странного, холодно-горячего — больше не было.
— Спасибо тебе, — поблагодарил Гард. — У меня… — он замялся, — …как будто камень из щеки вынули.
Он посмотрел на Мирию иначе.
Не как на ходячую беду. Как на человека, который только что, очень осторожно, залез тебе под кожу и вытащил то, что уже начинало там корчиться.
— Спасибо, — сказал он коротко ещё раз.
Мирия кивнула, чувствуя, как слегка кружится голова — не от усталости, от напряжения. Не дать Свету развернуться, удержать его в нитку оказалось тяжелее, чем одна большая вспышка.
— Вижу прогресс, — негромко отметил Бал. — В деревне ты бы снесла ему половину лица.
— В деревне я не знала, что могу по-другому, — устало отозвалась она. — Теперь… — она чуть сжала пальцы, вспоминая, как Свет слушался, — теперь вариантов больше.
— Не расслабляйтесь, — оборвал Арей. — Одна царапина — не вся война. Вперёд.
Они поднялись.
Фонари снова выхватили из тьмы влажный камень и гнилые балки. Но теперь в этой колонне людей шёл не только меч Хора и привычная сталь Ордена — шёл ещё и кто-то, кто впервые не сжёг лишнюю плоть, а вырезал только Скверну.
«Есть разница между дырой в земле
и горлом, которое решило
тебя проглотить.»
Дид
После твари наверху шахта стала другой.
Не потому, что доски вдруг сгнили или стойки перекосило сильнее — это всё было и раньше. Просто теперь каждый скрип дерева, каждый упавший с потолка камешек звучал не как усталость старой выработки, а как тихий, ленивый ответ чего-то, что жило под всем этим.
— Встаём, — сказал Арей.
Голоса прозвучали глуше, чем следовало. По тону было ясно: никто ещё не успел отойти от того, как Трауг буквально исчез в челюсти из металла и плоти.
— Дальше будет только хуже, — добавил он без пафоса. — Кто передумал — говорите сейчас. Потом дорога назад будет стоить дороже.
Никто не сдвинулся.
Гард поднялся, поправляя ремни. Лицо у него было жёстким, как у человека, которого только что ударили в солнечное сплетение и который решил не сгибаться. Он тронул щёку, где ещё недавно лежала чёрная полоска, — кожа была горячей, чуть покалывала, но Скверны под ней уже не было. Дид подтянул сумку ближе к себе, словно убедился: всё на месте.
Мирия поднялась последней.
Ноги не дрожали, но в суставах была странная, пустая лёгкость — как перед тем, как задрожит земля. Свет внутри тоже притих, растянулся под кожей тугой тёплой лентой. Он не рвался наружу — но не собирался и спать. Ей впервые пришло в голову, что он ведёт себя так же, как они: идёт вниз и ждёт, что ему покажут.
Штрек становился «моложе» и «старше» одновременно.
Дерево старело: балки трескались, стойки шли винтом, рельсы местами выступали из пола, как рёбра мёртвого зверя. А вот камень — наоборот — казался слишком свежим. Там, где по всем правилам должен был быть ровный, шершавый срез породы, поверхность становилась подозрительно гладкой, как будто её только что вылизывали языком гигантские твари.
Иногда под ногами попадались старые рельсы от вагонеток, частично утопленные в породу. Местами рельсы обрывались у самой стены и внезапно появлялись снова метрах в трёх выше, уходя вглубь породы под нелепым углом, будто шахта когда-то подняла плечо, и железо вросло в новый изгиб.
Камень вокруг этих мест был… мягче.
Не так, чтобы проваливался под сапогом, но свет фонарей уходил туда на полпальца глубже, чем должен был. Взгляд цеплялся: казалось, что поверхность чуть дышит, отзываясь на тепло. Если поднести ладонь близко, не касаясь, — воздух между кожей и камнем становился липким, как над водой перед грозой.
Проход вдруг сузился.
Слева — сдвинулась порода, гладко, без обвалов, просто, как если бы стена решила подвинуться ближе. Справа прежняя стенка тоже ушла навстречу на пару ладоней. Стойки, вбитые людьми, выглядели теперь нелепыми: часть из них оказалась утоплена в свежий слой камня по самую середину, словно это был не камень, а опара, поставленная в тёплое место
— По одному, — сказал Арей. — Фонари выше. Ноги ставим только в след тому, кто идёт впереди. Я — первый.
Он шагнул в горло.
Иначе это назвать Мирии не получилось.
Свод опустился так низко, что даже ей пришлось чуть пригнуться. Стены сдвинулись так близко, что плечами она чувствовала каждый изгиб. Камень был не шершавым, а странно ровным, как если бы его шлифовали. Под ногами доски были влажными и скользкими. Воздух сперся окончательно.
Пахло чем-то сладким и кислым одновременно, как в бочках с забродившим зерном в деревне, только поверх этого шёл металлический привкус руды и… другой, более тонкий запах. Живой.
Здесь камень пах не привычной всем глиной, а как холодная кожа кого-то, кто слишком долго лежал без движения.
— Нравится? — процедил Дид, ползущий почти пригнувшись сзади. — Это ещё не кишки. Это пока только горло.
Первая ловушка сработала почти честно.
Коридор вдруг вышел в небольшой «карман»: пространство расширилось, потолок поднялся, стенки разошлись. Посреди пола темнело что-то круглое, почти сухое пятно. На вид — просто участок другой породы, чуть более тёмный, чем остальной камень.
В тот же миг Гард и Арей уже двигались.
Не было времени командовать. Мышечная память и тренировки делали своё. Они рванули вперёд по узкому штреку — против хода отряда — к тому месту, где тварь уже впивалась в тело их погибшего товарища.
Щиты взлетели, как две серые стены.
Гард встал чуть левее, Арей — правее, перекрывая собой весь проход. У обоих щиты пошли вперёд — не для того, чтобы прикрыть себя, а чтобы ударить.
Тварь уже оторвалась от Трауга и, опираясь на передние лапы, готовилась к следующему броску. Щиты врезались ей в панцирь — глухой удар, звон металла по металлу, треск чего-то влажного. Её лапы подломились, часть шипов сорвалась со стены.
— ДАВИ! — рявкнул Арей, наваливаясь всем весом.
Гард подхватил. Они проталкивали монстра назад, вдавливая его в более низкий участок свода. Лапы царапали щиты, шипы стучали по кромкам. Зубчатый круг рта с хриплым скрежетом скользнул по бронзе, оставляя стальные стружки.
Тварь завизжала — визгом, который не помещался в человеческие уши, — и дёрнула задней частью тела.
Сзади, там, где туловище адской многоножки сужалось, из-под панциря выметнулся длинный, как кнут, отросток, утыканный мелкими крючками. Он хлестнул по полу, по ногам. Дерево под сапогами взорвалось щепками. Одна щепка вошла в голень Гарда, но он даже не посмотрел вниз.
— НОГИ! — успел крикнуть Дид, лежа на полу, — и сам же подтянул ноги к животу, пропуская удар над собой.
Бал уже был в зазоре между щитами.
Он видел только кусок тела — панцирь, мясо между пластинами, толстый, напряжённый «шейный» вал. Всё остальное — тьма, щиты, вспышки света от фонаря в руке Мирии у него за спиной.
— Держи, — прохрипел он Арею.
— ДЕРЖУ! — отозвался тот, даже не видя его.
Бал шагнул, сокращая расстояние до метра.
Меч лёг ниже пояса твари — под сферу рта, в основание. Он рубанул не сверху, а сбоку, по диагонали, чтобы не дать клинку соскользнуть по металлу.
Сталь вошла.
Сначала — в мягкое, вязкое. Потом упёрлась во что-то твёрдое — как кость, но ровнее, как шестерня. Он вложил в удар вторую руку, продавил. Металл поддался с визгом, как лопнувшая ржавчина. Из раны вырвался сгусток чёрной, почти масляной крови. Она не брызнула — вылезла, тяжёлой, тягучей порцией, обмазав клинок и руку до локтя.
Тварь захрипела ртом.
Зубчатый круг закрутился, как разбуженный механизм. Хелицеры щёлкали вхолостую, пытаясь поймать что угодно. Одна кромка мазнула по верхнему краю щита Арея, срезав с него стружку. Искорки вылетели, поглотившись тьмой.
Задний отросток ударил снова.
На этот раз он хлестнул по щиколоткам. Бал подпрыгнул, запоздало — крючья полоснули по кожаному голенищу. Мирия, стоявшая за его спиной, поскользнулась на крови и чуть не упала, но удержалась, схватившись за полы плаща Бала.
Лапы твари яростно шевелились.
Часть упёрлась в стену, когти выдирали из породы каменные щепы. Одна лапа, тонкая, но длинная, перекинулась через щит Гарда, пытаясь ухватиться за его плечо. Он рванулся назад, но шип успел зацепиться за кромку наплечника.
Гард не целясь, рубанул по этой лапе в корне. Клинок вошёл, как в плотный канат. Лапа отлетела, ударилась о стену, оставив на ней мазок тёмной слизи.
Мирия дышала часто, как после бега.
Свет внутри всё равно рвался к рукам. Он бился под кожей, просил выхода. Но она, впервые в жизни, осознанно его не выпускала.
«Если я сейчас дам волю, здесь не останется ни твари, ни щитов, ни нас,» — думала она, чувствуя, как по спине катится пот, смешиваясь с сыростью шахты.
— ЕЩЁ! — выкрикнул Бал.
Он провернул клинок в ране, как лом в трещине. Под сталью треснуло что-то важное: основной стягивающий жгут. Твари трудно было уже держать себя как единое целое.
Алые и чёрные нити под кожей — жилы, жилки, чужие связки — лопались одна за другой.
— ВЫШЕ! — крикнул Арей, и чуть приподнял щит, немного лучше раскрывая нагрудные пластинки брони твари и открывая Балу ещё один заход.
Тот ударил повторно — короче, в ту же щель, добивая.
Грудной панцирь треснул.
Внутри оказалось не сердце, а клубок серых, упругих «жгутиков», сплетённых в мятый узел. Они дёргались сами по себе, как черви, вывалившиеся из вскрытого ствола. На миг Мирии показалось, что каждый из них шипит тонкими голосами. Потом всё это вместе обмякло, как выжатая тряпка.
Тварь осела.
Щиты просели вместе с ней, как если бы до этого удерживали крышу дома, которую наконец кто-то сдвинул в сторону. Лапы ещё какое-то время дрожали, шипы царапали камень слабеющими рывками. Потом один за другим прекращали движение.
Тишина вернулась не сразу.
Сначала — тяжелое дыхание всех. Кто-то кашлял, сплёвывая пыль и чужую кровь. Где-то позади шуршал Дид, выбираясь из-под балки, ругаясь себе под нос. В углу тоннеля ещё капало: кап… кап… — тёмная жидкость с панциря стекала в трещину.
Потом звуки начали отступать.
Остался гул в ушах и удары собственного сердца.
Мирия медленно осознала, что всё это время почти не моргала. Жгло глаза. Она отдернула руку от плеча Бала — пальцы отлипали от его рубахи с тихим, липким ощущением крови и пота.
Грудь заломило так, будто в неё воткнули клин. Она наконец сделала полный вдох — и закашлялась.
— Я… — хрипло сказала, — …ничего не сделала.
В голосе было больше вопроса, чем утверждения.
— И хорошо, — отозвался Бал, выдёргивая меч из мёртвого мяса. Он мотнул головой в сторону поваленного тела. — Здесь и без тебя хватало железа. А Сила еще пригодится, будь уверена.
Гард, тяжело опираясь на щит, оглянулся.
— Живы? — спросил он.
Ответы прозвучали почти хором.
Но перекличка уже была не полной.
Гард всё ещё стоял над тем, что когда-то было Трауга. Меч он уже опустил, но пальцы продолжали стискивать рукоять так, что костяшки побелели.
У Трауга не было лица.
Там, где недавно были нос, губы, глаза, сейчас был размазанный, сдёрнутый лоскут кожи, обрамляющий чёрную, разодранную дыру. Челюсть висела набок, как чужая деталь, плохо вставленная в механизм. Шея — наполовину срезана зубцами, наполовину порвана. Кольчуга прорезана в нескольких местах, как тонкая тряпка.
Мирии стало холоднее, чем наверху, на ветру.
Мысли, ещё недавно ходившие по кругу — «я могла, не успела, должна» — вдруг разбились о простой факт: «иногда ты ничего не успеваешь». И это — не твоя вина.
— Надо его прикрыть. Не дело — так оставлять товарища, — сказал Арей. Голос его был ровным, но пустым. — На обратной дороге заберём его и похороним в крепости как он того заслуживает.
Гард прижался спиной к стене, шумно выдыхая. На щеке у него темнела тонкая царапина — от шипа твари. Чёрная, как сажа, полоска уже чуть расползалась в стороны, уходя тонкими веточками под кожу, к виску.
Мирия увидела это и на миг застыла.
Первая, деревенская мысль — «не суй Свет во всё подряд» — всплыла голосом Шаны: сухим, сердитым. Если сейчас шарахнуть, как в сарае, — пол-лица можно снять.
Она встряхнула головой, словно стряхивая этот голос, и подошла.
— Жжёт? — спросила, уже зная ответ.
Гард моргнул, пытаясь не коситься глазами на чёрную полоску.
— Щиплет, — честно ответил он. — Но пока живой — потерплю.
— Придётся меньше терпеть, если мы сейчас это уберём, — тихо сказала она. — Не дёргайся. И не геройствуй.
Он хмыкнул, но послушался: встал ровнее, упёршись плечами в камень, чтобы не шарахнуться от первого же жжения.
— Бал, — бросила она через плечо, не оборачиваясь, — если увидишь, что я делаю глупость, — дёрни меня. Сильно.
—Услышал, — отозвался он. — Гард, замри. Если она обожжёт тебе морду — мы тебя можем перепутать с кем-нибудь из них в темноте, и тогда уже не обессудь.
Мирия подняла руку.
Не сразу. Сначала — просто пальцами к воздуху, не касаясь кожи. Она «чувствовала» Скверну: тёмная нитка под кожей чуть дрожала, как червь под тонким слоем земли. Шла поверхностно, неглубоко, ещё не успев вцепиться в мышцы и сосуды.
«Не ломать. Выжечь только чёрное», — сказала себе.
Свет поднялся не рывком, а тонкой, упругой струной. Вместо привычной «вспышки» она вытянула его в нитку — узкую, почти прозрачную, как волос. Пальцы потеплели. Внутри на миг стало жарко, но она не дала Силе расползтись по руке.
— Сейчас начнётся, — предупредила она.
— Уже началось, — буркнул Гард. — Терплю.
Она поднесла руку к его щеке, почти касаясь, но не прижимая. Свет вышел из кончиков пальцев не широким языком, а тонким, едва видимым лезвием.
Кожа под ним побелела — узкой, извивающейся полоской, точно по ходу чёрной жилки. Никакого взрыва. Никакого дыма. Только лёгкое шипение — как от капли воды на раскалённом железе.
Гард дёрнулся — не всем телом, уголком рта, — и стиснул зубы.
— Потерпи, — негромко сказал Арей где-то сбоку. — Это лучше, чем гнить заживо.
Мирия следила глазами не за его реакцией, а за цветом.
Чёрное под кожей скукоживалось, темнело ещё на полтона, сжималось, превращаясь в тонкий, почти сгоревший шнурок. Свет не шёл глубже — она держала его ровно на той высоте, которая требовалась.
Где-то внутри щёки тонко дёрнулся сосуд. Она сразу отдёрнула руку — на полпальца, давая ткани «выдохнуть». Краешек чёрной полоски ещё жил — она снова, ещё тоньше, прошла по нему.
Запах был — лёгкий, еле уловимый запах палёного волоса, только без самого волоса. Камень под ними не нагрелся, воздух не вспух Светом. Всё происходило в пределах сантиметра от лица Гарда.
Через несколько вдохов чёрного совсем не осталось под кожей.
Только узкая, розоватая полоска, как от свежего, ещё заживающего, ожога, и крохотное покраснение по краям.
Мирия ещё мгновение стояла, прислушиваясь к собственной Силе. Свет внутри успокаивался медленно, как зверёк, которого уложили обратно в клетку и накрыли тканью.
Она опустила руку.
— Готово, — выдохнула.
Гард провёл пальцами по щеке — осторожно.
Кожа там была горячей, чуть шершавой — но живой. Болело, как после крепкого шлепка, но жжения Скверны — того странного, холодно-горячего — больше не было.
— Спасибо тебе, — поблагодарил Гард. — У меня… — он замялся, — …как будто камень из щеки вынули.
Он посмотрел на Мирию иначе.
Не как на ходячую беду. Как на человека, который только что, очень осторожно, залез тебе под кожу и вытащил то, что уже начинало там корчиться.
— Спасибо, — сказал он коротко ещё раз.
Мирия кивнула, чувствуя, как слегка кружится голова — не от усталости, от напряжения. Не дать Свету развернуться, удержать его в нитку оказалось тяжелее, чем одна большая вспышка.
— Вижу прогресс, — негромко отметил Бал. — В деревне ты бы снесла ему половину лица.
— В деревне я не знала, что могу по-другому, — устало отозвалась она. — Теперь… — она чуть сжала пальцы, вспоминая, как Свет слушался, — теперь вариантов больше.
— Не расслабляйтесь, — оборвал Арей. — Одна царапина — не вся война. Вперёд.
Они поднялись.
Фонари снова выхватили из тьмы влажный камень и гнилые балки. Но теперь в этой колонне людей шёл не только меч Хора и привычная сталь Ордена — шёл ещё и кто-то, кто впервые не сжёг лишнюю плоть, а вырезал только Скверну.
Глава XXIII. Каменная утроба
«Есть разница между дырой в земле
и горлом, которое решило
тебя проглотить.»
Дид
***
После твари наверху шахта стала другой.
Не потому, что доски вдруг сгнили или стойки перекосило сильнее — это всё было и раньше. Просто теперь каждый скрип дерева, каждый упавший с потолка камешек звучал не как усталость старой выработки, а как тихий, ленивый ответ чего-то, что жило под всем этим.
— Встаём, — сказал Арей.
Голоса прозвучали глуше, чем следовало. По тону было ясно: никто ещё не успел отойти от того, как Трауг буквально исчез в челюсти из металла и плоти.
— Дальше будет только хуже, — добавил он без пафоса. — Кто передумал — говорите сейчас. Потом дорога назад будет стоить дороже.
Никто не сдвинулся.
Гард поднялся, поправляя ремни. Лицо у него было жёстким, как у человека, которого только что ударили в солнечное сплетение и который решил не сгибаться. Он тронул щёку, где ещё недавно лежала чёрная полоска, — кожа была горячей, чуть покалывала, но Скверны под ней уже не было. Дид подтянул сумку ближе к себе, словно убедился: всё на месте.
Мирия поднялась последней.
Ноги не дрожали, но в суставах была странная, пустая лёгкость — как перед тем, как задрожит земля. Свет внутри тоже притих, растянулся под кожей тугой тёплой лентой. Он не рвался наружу — но не собирался и спать. Ей впервые пришло в голову, что он ведёт себя так же, как они: идёт вниз и ждёт, что ему покажут.
Штрек становился «моложе» и «старше» одновременно.
Дерево старело: балки трескались, стойки шли винтом, рельсы местами выступали из пола, как рёбра мёртвого зверя. А вот камень — наоборот — казался слишком свежим. Там, где по всем правилам должен был быть ровный, шершавый срез породы, поверхность становилась подозрительно гладкой, как будто её только что вылизывали языком гигантские твари.
Иногда под ногами попадались старые рельсы от вагонеток, частично утопленные в породу. Местами рельсы обрывались у самой стены и внезапно появлялись снова метрах в трёх выше, уходя вглубь породы под нелепым углом, будто шахта когда-то подняла плечо, и железо вросло в новый изгиб.
Камень вокруг этих мест был… мягче.
Не так, чтобы проваливался под сапогом, но свет фонарей уходил туда на полпальца глубже, чем должен был. Взгляд цеплялся: казалось, что поверхность чуть дышит, отзываясь на тепло. Если поднести ладонь близко, не касаясь, — воздух между кожей и камнем становился липким, как над водой перед грозой.
Проход вдруг сузился.
Слева — сдвинулась порода, гладко, без обвалов, просто, как если бы стена решила подвинуться ближе. Справа прежняя стенка тоже ушла навстречу на пару ладоней. Стойки, вбитые людьми, выглядели теперь нелепыми: часть из них оказалась утоплена в свежий слой камня по самую середину, словно это был не камень, а опара, поставленная в тёплое место
— По одному, — сказал Арей. — Фонари выше. Ноги ставим только в след тому, кто идёт впереди. Я — первый.
Он шагнул в горло.
Иначе это назвать Мирии не получилось.
Свод опустился так низко, что даже ей пришлось чуть пригнуться. Стены сдвинулись так близко, что плечами она чувствовала каждый изгиб. Камень был не шершавым, а странно ровным, как если бы его шлифовали. Под ногами доски были влажными и скользкими. Воздух сперся окончательно.
Пахло чем-то сладким и кислым одновременно, как в бочках с забродившим зерном в деревне, только поверх этого шёл металлический привкус руды и… другой, более тонкий запах. Живой.
Здесь камень пах не привычной всем глиной, а как холодная кожа кого-то, кто слишком долго лежал без движения.
— Нравится? — процедил Дид, ползущий почти пригнувшись сзади. — Это ещё не кишки. Это пока только горло.
Первая ловушка сработала почти честно.
Коридор вдруг вышел в небольшой «карман»: пространство расширилось, потолок поднялся, стенки разошлись. Посреди пола темнело что-то круглое, почти сухое пятно. На вид — просто участок другой породы, чуть более тёмный, чем остальной камень.
