— Неплохо задел, — спокойно констатировал он. — Ходить ты сегодня уже не будешь.
— Мне кажется, я уже нагулялась, — выдохнула она, пытаясь усмехнуться.
Он фыркнул.
— Шутишь, — сказал он. — Это хорошо.
Он вынул из-за пояса нож — широкий, короткий, с чистым лезвием. Аккуратно разрезал, вокруг когтя, ткань плаща и туники, освободив доступ к ране. Пальцы его работали ловко, уверенно, как у человека, привыкшего к тяжелым ранениям.
Запах свежей крови ударил сильнее.
— Придётся вытащить, — спокойно сообщил он. — Иначе загноится. У Скверны свои подарки.
— Сейчас? — спросила она.
Он посмотрел на неё, как на ребёнка, который спросил что-то вроде: «а зимой снег будет?».
— А потом когда? — отозвался. — Пока Лес даёт нам пару ударов сердца тишины, лучше не тянуть.
Он достал из-за пазухи маленькую флягу, плеснул немного на лезвие ножа, потом — прямо на рану. Обожгло так, что она едва не вырвала ему руку.
— Ай!.. — захрипела она, вцепившись пальцами в землю.
— Потерпи, — коротко сказал он. — Это спирт. Жжёт, но жить помогает.
Он обхватил коготь пальцами у основания.
— На счёт три, — предупредил. — Раз. — И выдернул на «раз».
Боль была такой, будто ногу выдернули целиком. В глазах потемнело, где-то далеко послышался собственный крик.
Когда зрение вернулось, в его руках был чёрный, изогнутый, блестящий от её крови кусок когтя. Он бросил его в сторону. Там, где тот упал, земля чуть зашипела.
— Красота, — пробормотал он. — Принесешь такой домой — будешь рассказывать детям, как выжила.
— Не уверена, что доживу до детей, — выдавила она.
Он уже рвал полосы ткани от своего плаща — сбоку, где было меньше грязи. Быстрыми, уверенными движениями.
— Доживёшь, если не будешь спорить, — заметил он. — И если перестанешь пытаться Силой кормить то, что ей питается.
Он прижал к ране чистую тряпицу.
Она зашипела. Всё тело напряглось, глаза сами закатились.
— Дыши, — коротко бросил он. — Вдох. Выдох. Не отсиживайся в обмороке, потом хуже.
Она попыталась подчиниться. Вдох — обжёг. Выдох — чуть отпустил.
— Как тебя зовут? — спросил он, не поднимая головы от ноги.
— Мирия, — выдохнула она.
— Я — Бал, — сказал он. — Запомни. Если потом кто спросит, как ты выжила, скажешь: «Случайный прохожий помог... и чудо».
— Случайный прохожий… в Черном лесу… — прошептала она.
Голова кружилась сильнее.
— Обсудим, — отозвался он. — Когда ты сможешь больше трёх слов связать.
Он туго перевязал бедро. Боль стала тупее, но от неё никуда не деться. Нога пульсировала.
Мирия попыталась подняться на локтях. Мир вокруг дёрнулся, поплыл.
— Тише, — его рука мягко, но настойчиво уложила её обратно. — Сейчас ты одна нога да полголовы. Ни идти, ни спорить не выйдет.
— Нельзя… здесь… — язык заплетался. — Лес…
— Знаю, — кивнул он. — Потому что, в отличие от тебя, я не читал о нём в книгах. Я тут ходил.
Он поднялся, сунул два пальца в рот и коротко свистнул. Резко, протяжно.
Где-то вдалеке треснул сучок. Потом ещё. Что-то крупное ломилось сквозь ветки. У Мирии сердце ухнуло — ещё один?
Но из-за деревьев вышел конь.
Высокий гнедой, с тёмной гривой. Плечи у него были мощные, ноги — жилистые. На боках — следы потёков, засохшей грязи. Сбруя — простая, но добротная. На храпе — пятно седой шерсти.
— Новая подруга, — сказал Бал коню. — Не кусайся.
Конь фыркнул, скосив на Мирию тёмный глаз.
— Ты… заберёшь меня к людям? — спросила она еле слышно.
— Не бросать же тебя здесь, — отозвался он. — Не люблю кормить Лес теми, кого только что спас.
Он легко подхватил её под плечи. Для него это было делом привычным; для неё — новым ощущением. В Обители её никто так не носил с детства.
Мирия ещё попыталась возразить:
— Я сама…
Но слова уплывали.
Она почувствовала, как её поднимают, укладывают поперёк седла, как под боком что-то твёрдое упирается — лук? Меч? Седло?
Последнее, что она увидела, был профиль Бала на фоне тёмных ветвей: чёткий, уверенный. И чёрный клинок в его руке, который он держал так, будто тот был частью него самого.
Потом мир погас.
И Чёрный Лес стал только запахом гнили и тяжёлым, бесформенным страхом где-то на дне сознания.
«Кто живёт между Лесом и полем, тому некогда
думать о богах. Они вспоминают о нас,
когда уже поздно».
Шана
Проснулась она от запаха.
Не ладана, не воска, не вычищенного до скрипа камня. Пахло дымом, кислой капустой, старой травой, мышами, чуть-чуть — мочой. Живой, тёплой, человеческой жизнью, которая не знала мрамора.
Под спиной — что-то шуршащее, неровное. Солома. В бок упиралось жёсткое; стоило чуть пошевелиться — хрупко хрустнуло и укололо кожу.
Первой мыслью была: опять упала на пол в учебном зале. Привычка. Тело помнило мрамор и холод. Но мрамор не шуршит.
Она попыталась повернуть голову. Шея отозвалась ломотой. В висках глухо стучало — её собственное сердце и что-то ещё, далёкое, тяжёлое. Темница.
Над ней низко висела закопчённая балка. В щелях между балками — паутина, сухая, старая. Через маленькое круглое окошко-пузырь сверху лился тусклый жёлтый свет. В нём плавали пылинки.
Справа — пузатая глиняная печь. В распахнутой пасти тлели угли. Над печью — связки трав: корни, стебли, пучки листьев. Некоторые висели так давно, что сами стали похожи на паутину.
Чуть дальше, на табурете, стояла чёрная миска с водой. В воде плавала тряпица, красновато-зелёная.
Нога.
Стоило вспомнить — и боль отозвалась тут же. Тупая, глухая, тянущая. Чуть выше колена, сбоку. Словно в бедро вогнали ржавый железный кол и оставили.
Она попыталась пошевелить пальцами ног под одеялом. Послушались. Уже хорошо.
— Не дёргайся, — произнёс рядом хриплый голос. — А то всё, что я пришила опять отвалится.
Голос был старый, но не слабый.
Мирия повернула голову.
У печи, на низкой скамейке, сидела старуха. Сухая, как корень. Лицо всё в морщинах, каждая — как трещина в коре. Глаза бледные, водянистые, но в них — не мутная старость, а усталое внимание. Серые волосы стянуты в узел на затылке, из узла выбиваются редкие пряди.
На ней — выцветшая рубаха, поверх — тёмный, заляпанный травами сарафан и теплая темно-серая жилетка из разных лоскутов шерсти. Руки жилистые, в коричневых пятнах, пальцы узловатые. На одном ногте — чёрная полоса: либо прижала когда-то дверью, либо травой сожгла.
Старуха ножом рубила на доске что-то зелёное. Пальцы двигались быстро, уверенно. То, что человек делает всю жизнь.
— Где я? — выдавила Мирия. Язык к нёбу прилип.
— У меня, — отозвалась старуха. — В Глухой-Роще. — Она скосила на неё глаз. — Это деревня такая. У края Леса. Там, где умные не селятся.
Она бросила нарубленное в глиняную миску, взяла половник, зачерпнула из горшка на печи, плеснула. От горшка пахнуло терпкой горечью.
— Пей.
Ладонь старухи оказалась неожиданно крепкой. Она подставила ей спину, приподняла, сунула к губам грубую глиняную чашку.
Отвар был горячий, горький, с лёгкой кислинкой. Хотелось оттолкнуть, но горло обожгло так, что слёзы выступили на глазах.
— Ещё, — велела старуха. — Горькое пьётся — жить будешь.
Она выпила ещё два маленьких глотка. По животу пошло тепло. Голова прояснилась чуть-чуть.
— Я… — начала Мирия и осеклась: пересохшее горло скрипнуло, как не смазанные петли.
— Ты — дурочка, — беззлобно констатировала старуха. — Это я уже поняла. В Лес одна полезла. Да ещё с такой Силой, что от неё у меня трава по стенам вянет.
Она ткнула ножом в сторону ноги.
— Варг тебе кость прихватил. Хорошо, не выше. Чуть сильнее полосни — и сидела бы ты сейчас без ноги. Если бы сидела вообще.
Слово «варг» резануло. Память о чёрной пасти, о запахе гнилого мяса, о когте в бедре вспыхнула, как ожог.
— Меня… — она сглотнула, — меня вытащили. Кто-то спас… случайно.
— Вытаскивать тебя — не моё дело было, — фыркнула старуха. — Моё — пришить назад. — Она махнула ножом в сторону стены. — Приволок тебя мужик, да ещё с таким видом, будто я ему душу по глупости проиграла. С чёрным мечом. Плащ в грязи, глаза, как у волка. — Она сплюнула в печь. — Такой мимо не проходит, если уж за кого взялся.
— Где он? — спросила Мирия.
— Ушёл, — коротко ответила старуха. — Сказал: «дела в Столице». А у меня, мол, руки знакомые — зашей, пока не вытекла вся. — Она хмыкнула. — Оставил тебя, как щенка, да вот это… — она кивнула на табурет у стены. — Письмо своё. «Передай, как очнётся».
На табурете, прислонённом к стене, лежал сложенный вдвое плотный пергамент. Края чуть загнулись, будто его вертели в руках.
Сердце у неё дернулось.
— Как тебя звать-то, дурочка? — спросила старуха между делом.
— Мирия.
— Мира, значит, — перевела по-своему старуха. — Я — Шана. Знахарка. Если хочешь жить — будешь слушаться. Если не хочешь — кровью пол измажешь, я потом оттирать не стану.
Сказано было без угрозы. Как о погоде.
Шана, поворчав ещё для порядка, всё-таки донесла до неё письмо. Положила на грудь.
— Читай. Если глаза знают буквы. У нас мало кто с пергаментом дружит.
Пальцы Мирии дрожали чуть-чуть, когда она разворачивала лист.
Почерк у Бала был ровный, с лёгким наклоном, без украшений. Как у человека, который привык много писать, но не для красоты.
«Мирия.
Если ты читаешь это, значит, Шана оказалась в своём ремесле упряма, как я и надеялся.
Прости, что не дождался, пока ты придёшь в себя.
В Столице дела, я туда и направлялся, когда тебя встретил, и, если я не успею туда раньше других, вопросы зададут не тем и не так.
Ты едва не погибла в Лесу.
Но не от когтей варга — от своей собственной Силы.
Я видел, как она вырвалась из тебя.
Так не горит молитва. Так не горит руна Обители.
Так горит то, что в свитках называют “даром крови”.
Не буду спрашивать, чья в тебе кровь.
Если захочешь — сама скажешь.
Если нет — у каждого есть право на свою тайну.
Знай одно: здесь, на краю Леса, Сила привлекает не только чудовищ. Люди, напуганные больше, чем обычно, могут отреагировать очень неожиданно для тебя.
Шана — не из них. Староста — пока тоже. Но крики толпы всегда громче разумных голосов.
Побереги себя.
Не жги всё, до чего дотянешься. Свет — такая же Скверна, если его бросать без ума.
Я вернусь, когда смогу.
Если успею – свидимся еще. Мир теснее, чем кажется, тем, кто никогда не выходил за стены своей Обители.
Если кто спросит, как ты выжила в Чёрном Лесу, говори: “так вышло”.
Им этого хватит. Мне — нет. Поэтому я ещё спрошу.
Бал.»
Письмо было коротким. Без лишних слов. Ни обещаний, ни клятв, ни «я буду рядом» — и от этого оно казалось честнее.
«Так не горит молитва. Так горит дар крови».
Он видел на ней больше, чем должен был увидеть случайный спаситель. Но и это не пугало.
— Ну? — Шана присела на край лавки. — В любви объясняется?
— Предупреждает, — тихо сказала Мирия. — И… благодарит.
— Благодарит, — фыркнула старуха. — Это он тебе где-то по дороге рассказал, что такие, как он, благодарить умеют? — Она махнула рукой. — Ладно. Сама разберёшься. Письмо своё береги, если дорого. У нас тут им печь топить — роскошь.
Мирия сложила пергамент аккуратно, как привыкла обращаться со свитками. Сунула под подушку — рядом с маленьким, почти забытым амулетом Мары.
— Спрашивать буду я, — буркнула Шана. — Кто ты такая, что из тебя Свет так плескался?
Мирия посмотрела в состарившиеся, но острые глаза. Ложь застряла в горле, как кость.
— Я… — она вздохнула. — Я училась в Обители. Долго. Нас учили Силе. Как правильно использовать свой Свет. И Песне. — Она прикусила язык, вовремя остановившись. «Я — дочь Мары» сюда не подходило.
— Ученица, значит, — кивнула Шана. — Ладно. У нас каждая вторая — ученица чего-нибудь. То корову доить, то детей рожать. Главное — чтоб из тебя в ночи огонь не лез. Остальное переживём.
Она поднялась, потянулась, кости хрустнули.
— Лежи. Ешь. Гляди. Потом сама просить будешь, чтоб я тебя на ноги подняла. А пока — не дёргай повязку и не вздумай Силой по избе светить. Мне тут крыша ещё нужна.
Деревня вошла в неё не с книжных страниц — через дверь.
Первым заглянул староста.
Днём, когда Шана меняла повязку, за занавеской послышался шёпот, лёгкий стук.
— Входи уж, — проворчала старуха. — Всё равно подслушиваешь.
Ростом вошедший был невысок, немного сгорбившийся. Рубаха — грубая, с подоткнутыми рукавами. Жилет стёганый. Нос с горбинкой, борода небрежная, с проседью. На поясе — нож, поношенный, но точеный. Руки — широкие, жилистые, с мозолями. Пахло от него дымом, лошадью и потом.
— Здрав будь, — сказал он, кивнув Мирии. — Как нога?
— Болит, — честно ответила она.
— Это хорошо, — философски отозвался он. — Мёртвое не болит. — Он ткнул большим пальцем себе в грудь. — Я — Страж. Ну, староста. Деревня моя. — Он оглядел хижину. — Пока ты тут лежишь — ты моя. Считай, под защитой.
— Под твоей защитой, — не удержалась Шана, — или под моей?
— Под нашей, — миролюбиво усмехнулся он. — Ты лечи, я заборы чинить буду да людей по Лесу искать.
Он перевёл взгляд на Мирию серьёзнее.
— Слушай, девка, — сказал он. — У нас тут всё просто. Пока ты нашему селу беды не несёшь — ты своя. Если начнёшь чудеса творить, от которых скот дохнет, и дети плачут, — мы тоже всё просто делаем. Поняла?
Тон у него был не угрожающий, а предупредительный. Как у человека, который видел, как деревни сжигали не Лес, а люди.
— Поняла, — кивнула она. — Я не хочу никому… вреда.
— Не хочешь — и ладно, — кивнул он. — А там — жизнь покажет.
Потом были бабы.
Приходили с яйцами, с кружкой молока, с куском хлеба, с вязанкой лука.
— Это тебе, — говорила Наста, тёмноглазая, в пёстрой холщовой юбке. На руках у неё висел розовощекий младенец, тянулся ручонками к травам на стене. — Раз Лес тебя отпустил, значит, не чужая. Грех не поделиться.
— Пусть лучше со мной делится, — ворчала Шана, но яйца взяла, хлеб тоже.
Женщины садились на лавку у стены, если старуха разрешала, и говорили:
— У нас в прошлом году Лес двоих забрал. Мужики ходили, ходили — только шкуру нашли, да и то не всю. А ты вот… — они раз за разом оглядывали её любопытными глазами, — …живая. С Силой, говорят.
— Я… пытаюсь ей не размахивать, где не надо, — осторожно отвечала Мирия.
— И правильно, — вздыхали. — Силу у нас любят, пока она корову лечит. Как только от неё хата горит — сразу «ведьма». — И крестились по-своему, медленным, неграмотным жестом.
Дети носились вокруг, как воробьи.
Сначала из-за порога: глаза, носы, шепотки. Потом по одному внутрь, по дозволению Шаны.
— Ты правда с богами жила? — спрашивал рыжий мальчишка с разбитой губой.
— Я жила в Обители, — отвечала она. — Боги там… когда-то бывали.
— А они большие? — с серьёзностью, от которой сложно не улыбнуться.
— Разные, — честно говорила она. — Но все — очень уставшие.
Им этого хватало, чтобы надолго задуматься.
Марек, охотник, заглядывал реже. Но, если уже заходил, то с делом.
То спросит у Шаны мазь от натёртых ног, то заглянет к Мирии:
— Как нога? Ходить пробовала?
— Немного, — признается она.
—После дождя по грязи не шастай, под ноги гляди. И не лезь туда, где собака хвост поджимает. Поняла? – Проворчал он.
Это у него вместо «береги себя» было.
Деревня принимала её не как чудо, не как святыню. Как ещё одну хлопоту, ещё один рот, ещё одну историю. Сначала с осторожностью, потом с привычкой.
— Мне кажется, я уже нагулялась, — выдохнула она, пытаясь усмехнуться.
Он фыркнул.
— Шутишь, — сказал он. — Это хорошо.
Он вынул из-за пояса нож — широкий, короткий, с чистым лезвием. Аккуратно разрезал, вокруг когтя, ткань плаща и туники, освободив доступ к ране. Пальцы его работали ловко, уверенно, как у человека, привыкшего к тяжелым ранениям.
Запах свежей крови ударил сильнее.
— Придётся вытащить, — спокойно сообщил он. — Иначе загноится. У Скверны свои подарки.
— Сейчас? — спросила она.
Он посмотрел на неё, как на ребёнка, который спросил что-то вроде: «а зимой снег будет?».
— А потом когда? — отозвался. — Пока Лес даёт нам пару ударов сердца тишины, лучше не тянуть.
Он достал из-за пазухи маленькую флягу, плеснул немного на лезвие ножа, потом — прямо на рану. Обожгло так, что она едва не вырвала ему руку.
— Ай!.. — захрипела она, вцепившись пальцами в землю.
— Потерпи, — коротко сказал он. — Это спирт. Жжёт, но жить помогает.
Он обхватил коготь пальцами у основания.
— На счёт три, — предупредил. — Раз. — И выдернул на «раз».
Боль была такой, будто ногу выдернули целиком. В глазах потемнело, где-то далеко послышался собственный крик.
Когда зрение вернулось, в его руках был чёрный, изогнутый, блестящий от её крови кусок когтя. Он бросил его в сторону. Там, где тот упал, земля чуть зашипела.
— Красота, — пробормотал он. — Принесешь такой домой — будешь рассказывать детям, как выжила.
— Не уверена, что доживу до детей, — выдавила она.
Он уже рвал полосы ткани от своего плаща — сбоку, где было меньше грязи. Быстрыми, уверенными движениями.
— Доживёшь, если не будешь спорить, — заметил он. — И если перестанешь пытаться Силой кормить то, что ей питается.
Он прижал к ране чистую тряпицу.
Она зашипела. Всё тело напряглось, глаза сами закатились.
— Дыши, — коротко бросил он. — Вдох. Выдох. Не отсиживайся в обмороке, потом хуже.
Она попыталась подчиниться. Вдох — обжёг. Выдох — чуть отпустил.
— Как тебя зовут? — спросил он, не поднимая головы от ноги.
— Мирия, — выдохнула она.
— Я — Бал, — сказал он. — Запомни. Если потом кто спросит, как ты выжила, скажешь: «Случайный прохожий помог... и чудо».
— Случайный прохожий… в Черном лесу… — прошептала она.
Голова кружилась сильнее.
— Обсудим, — отозвался он. — Когда ты сможешь больше трёх слов связать.
Он туго перевязал бедро. Боль стала тупее, но от неё никуда не деться. Нога пульсировала.
Мирия попыталась подняться на локтях. Мир вокруг дёрнулся, поплыл.
— Тише, — его рука мягко, но настойчиво уложила её обратно. — Сейчас ты одна нога да полголовы. Ни идти, ни спорить не выйдет.
— Нельзя… здесь… — язык заплетался. — Лес…
— Знаю, — кивнул он. — Потому что, в отличие от тебя, я не читал о нём в книгах. Я тут ходил.
Он поднялся, сунул два пальца в рот и коротко свистнул. Резко, протяжно.
Где-то вдалеке треснул сучок. Потом ещё. Что-то крупное ломилось сквозь ветки. У Мирии сердце ухнуло — ещё один?
Но из-за деревьев вышел конь.
Высокий гнедой, с тёмной гривой. Плечи у него были мощные, ноги — жилистые. На боках — следы потёков, засохшей грязи. Сбруя — простая, но добротная. На храпе — пятно седой шерсти.
— Новая подруга, — сказал Бал коню. — Не кусайся.
Конь фыркнул, скосив на Мирию тёмный глаз.
— Ты… заберёшь меня к людям? — спросила она еле слышно.
— Не бросать же тебя здесь, — отозвался он. — Не люблю кормить Лес теми, кого только что спас.
Он легко подхватил её под плечи. Для него это было делом привычным; для неё — новым ощущением. В Обители её никто так не носил с детства.
Мирия ещё попыталась возразить:
— Я сама…
Но слова уплывали.
Она почувствовала, как её поднимают, укладывают поперёк седла, как под боком что-то твёрдое упирается — лук? Меч? Седло?
Последнее, что она увидела, был профиль Бала на фоне тёмных ветвей: чёткий, уверенный. И чёрный клинок в его руке, который он держал так, будто тот был частью него самого.
Потом мир погас.
И Чёрный Лес стал только запахом гнили и тяжёлым, бесформенным страхом где-то на дне сознания.
Глава VII. Деревня на краю Леса
«Кто живёт между Лесом и полем, тому некогда
думать о богах. Они вспоминают о нас,
когда уже поздно».
Шана
***
Проснулась она от запаха.
Не ладана, не воска, не вычищенного до скрипа камня. Пахло дымом, кислой капустой, старой травой, мышами, чуть-чуть — мочой. Живой, тёплой, человеческой жизнью, которая не знала мрамора.
Под спиной — что-то шуршащее, неровное. Солома. В бок упиралось жёсткое; стоило чуть пошевелиться — хрупко хрустнуло и укололо кожу.
Первой мыслью была: опять упала на пол в учебном зале. Привычка. Тело помнило мрамор и холод. Но мрамор не шуршит.
Она попыталась повернуть голову. Шея отозвалась ломотой. В висках глухо стучало — её собственное сердце и что-то ещё, далёкое, тяжёлое. Темница.
Над ней низко висела закопчённая балка. В щелях между балками — паутина, сухая, старая. Через маленькое круглое окошко-пузырь сверху лился тусклый жёлтый свет. В нём плавали пылинки.
Справа — пузатая глиняная печь. В распахнутой пасти тлели угли. Над печью — связки трав: корни, стебли, пучки листьев. Некоторые висели так давно, что сами стали похожи на паутину.
Чуть дальше, на табурете, стояла чёрная миска с водой. В воде плавала тряпица, красновато-зелёная.
Нога.
Стоило вспомнить — и боль отозвалась тут же. Тупая, глухая, тянущая. Чуть выше колена, сбоку. Словно в бедро вогнали ржавый железный кол и оставили.
Она попыталась пошевелить пальцами ног под одеялом. Послушались. Уже хорошо.
— Не дёргайся, — произнёс рядом хриплый голос. — А то всё, что я пришила опять отвалится.
Голос был старый, но не слабый.
Мирия повернула голову.
У печи, на низкой скамейке, сидела старуха. Сухая, как корень. Лицо всё в морщинах, каждая — как трещина в коре. Глаза бледные, водянистые, но в них — не мутная старость, а усталое внимание. Серые волосы стянуты в узел на затылке, из узла выбиваются редкие пряди.
На ней — выцветшая рубаха, поверх — тёмный, заляпанный травами сарафан и теплая темно-серая жилетка из разных лоскутов шерсти. Руки жилистые, в коричневых пятнах, пальцы узловатые. На одном ногте — чёрная полоса: либо прижала когда-то дверью, либо травой сожгла.
Старуха ножом рубила на доске что-то зелёное. Пальцы двигались быстро, уверенно. То, что человек делает всю жизнь.
— Где я? — выдавила Мирия. Язык к нёбу прилип.
— У меня, — отозвалась старуха. — В Глухой-Роще. — Она скосила на неё глаз. — Это деревня такая. У края Леса. Там, где умные не селятся.
Она бросила нарубленное в глиняную миску, взяла половник, зачерпнула из горшка на печи, плеснула. От горшка пахнуло терпкой горечью.
— Пей.
Ладонь старухи оказалась неожиданно крепкой. Она подставила ей спину, приподняла, сунула к губам грубую глиняную чашку.
Отвар был горячий, горький, с лёгкой кислинкой. Хотелось оттолкнуть, но горло обожгло так, что слёзы выступили на глазах.
— Ещё, — велела старуха. — Горькое пьётся — жить будешь.
Она выпила ещё два маленьких глотка. По животу пошло тепло. Голова прояснилась чуть-чуть.
— Я… — начала Мирия и осеклась: пересохшее горло скрипнуло, как не смазанные петли.
— Ты — дурочка, — беззлобно констатировала старуха. — Это я уже поняла. В Лес одна полезла. Да ещё с такой Силой, что от неё у меня трава по стенам вянет.
Она ткнула ножом в сторону ноги.
— Варг тебе кость прихватил. Хорошо, не выше. Чуть сильнее полосни — и сидела бы ты сейчас без ноги. Если бы сидела вообще.
Слово «варг» резануло. Память о чёрной пасти, о запахе гнилого мяса, о когте в бедре вспыхнула, как ожог.
— Меня… — она сглотнула, — меня вытащили. Кто-то спас… случайно.
— Вытаскивать тебя — не моё дело было, — фыркнула старуха. — Моё — пришить назад. — Она махнула ножом в сторону стены. — Приволок тебя мужик, да ещё с таким видом, будто я ему душу по глупости проиграла. С чёрным мечом. Плащ в грязи, глаза, как у волка. — Она сплюнула в печь. — Такой мимо не проходит, если уж за кого взялся.
— Где он? — спросила Мирия.
— Ушёл, — коротко ответила старуха. — Сказал: «дела в Столице». А у меня, мол, руки знакомые — зашей, пока не вытекла вся. — Она хмыкнула. — Оставил тебя, как щенка, да вот это… — она кивнула на табурет у стены. — Письмо своё. «Передай, как очнётся».
На табурете, прислонённом к стене, лежал сложенный вдвое плотный пергамент. Края чуть загнулись, будто его вертели в руках.
Сердце у неё дернулось.
— Как тебя звать-то, дурочка? — спросила старуха между делом.
— Мирия.
— Мира, значит, — перевела по-своему старуха. — Я — Шана. Знахарка. Если хочешь жить — будешь слушаться. Если не хочешь — кровью пол измажешь, я потом оттирать не стану.
Сказано было без угрозы. Как о погоде.
***
Шана, поворчав ещё для порядка, всё-таки донесла до неё письмо. Положила на грудь.
— Читай. Если глаза знают буквы. У нас мало кто с пергаментом дружит.
Пальцы Мирии дрожали чуть-чуть, когда она разворачивала лист.
Почерк у Бала был ровный, с лёгким наклоном, без украшений. Как у человека, который привык много писать, но не для красоты.
«Мирия.
Если ты читаешь это, значит, Шана оказалась в своём ремесле упряма, как я и надеялся.
Прости, что не дождался, пока ты придёшь в себя.
В Столице дела, я туда и направлялся, когда тебя встретил, и, если я не успею туда раньше других, вопросы зададут не тем и не так.
Ты едва не погибла в Лесу.
Но не от когтей варга — от своей собственной Силы.
Я видел, как она вырвалась из тебя.
Так не горит молитва. Так не горит руна Обители.
Так горит то, что в свитках называют “даром крови”.
Не буду спрашивать, чья в тебе кровь.
Если захочешь — сама скажешь.
Если нет — у каждого есть право на свою тайну.
Знай одно: здесь, на краю Леса, Сила привлекает не только чудовищ. Люди, напуганные больше, чем обычно, могут отреагировать очень неожиданно для тебя.
Шана — не из них. Староста — пока тоже. Но крики толпы всегда громче разумных голосов.
Побереги себя.
Не жги всё, до чего дотянешься. Свет — такая же Скверна, если его бросать без ума.
Я вернусь, когда смогу.
Если успею – свидимся еще. Мир теснее, чем кажется, тем, кто никогда не выходил за стены своей Обители.
Если кто спросит, как ты выжила в Чёрном Лесу, говори: “так вышло”.
Им этого хватит. Мне — нет. Поэтому я ещё спрошу.
Бал.»
Письмо было коротким. Без лишних слов. Ни обещаний, ни клятв, ни «я буду рядом» — и от этого оно казалось честнее.
«Так не горит молитва. Так горит дар крови».
Он видел на ней больше, чем должен был увидеть случайный спаситель. Но и это не пугало.
— Ну? — Шана присела на край лавки. — В любви объясняется?
— Предупреждает, — тихо сказала Мирия. — И… благодарит.
— Благодарит, — фыркнула старуха. — Это он тебе где-то по дороге рассказал, что такие, как он, благодарить умеют? — Она махнула рукой. — Ладно. Сама разберёшься. Письмо своё береги, если дорого. У нас тут им печь топить — роскошь.
Мирия сложила пергамент аккуратно, как привыкла обращаться со свитками. Сунула под подушку — рядом с маленьким, почти забытым амулетом Мары.
— Спрашивать буду я, — буркнула Шана. — Кто ты такая, что из тебя Свет так плескался?
Мирия посмотрела в состарившиеся, но острые глаза. Ложь застряла в горле, как кость.
— Я… — она вздохнула. — Я училась в Обители. Долго. Нас учили Силе. Как правильно использовать свой Свет. И Песне. — Она прикусила язык, вовремя остановившись. «Я — дочь Мары» сюда не подходило.
— Ученица, значит, — кивнула Шана. — Ладно. У нас каждая вторая — ученица чего-нибудь. То корову доить, то детей рожать. Главное — чтоб из тебя в ночи огонь не лез. Остальное переживём.
Она поднялась, потянулась, кости хрустнули.
— Лежи. Ешь. Гляди. Потом сама просить будешь, чтоб я тебя на ноги подняла. А пока — не дёргай повязку и не вздумай Силой по избе светить. Мне тут крыша ещё нужна.
***
Деревня вошла в неё не с книжных страниц — через дверь.
Первым заглянул староста.
Днём, когда Шана меняла повязку, за занавеской послышался шёпот, лёгкий стук.
— Входи уж, — проворчала старуха. — Всё равно подслушиваешь.
Ростом вошедший был невысок, немного сгорбившийся. Рубаха — грубая, с подоткнутыми рукавами. Жилет стёганый. Нос с горбинкой, борода небрежная, с проседью. На поясе — нож, поношенный, но точеный. Руки — широкие, жилистые, с мозолями. Пахло от него дымом, лошадью и потом.
— Здрав будь, — сказал он, кивнув Мирии. — Как нога?
— Болит, — честно ответила она.
— Это хорошо, — философски отозвался он. — Мёртвое не болит. — Он ткнул большим пальцем себе в грудь. — Я — Страж. Ну, староста. Деревня моя. — Он оглядел хижину. — Пока ты тут лежишь — ты моя. Считай, под защитой.
— Под твоей защитой, — не удержалась Шана, — или под моей?
— Под нашей, — миролюбиво усмехнулся он. — Ты лечи, я заборы чинить буду да людей по Лесу искать.
Он перевёл взгляд на Мирию серьёзнее.
— Слушай, девка, — сказал он. — У нас тут всё просто. Пока ты нашему селу беды не несёшь — ты своя. Если начнёшь чудеса творить, от которых скот дохнет, и дети плачут, — мы тоже всё просто делаем. Поняла?
Тон у него был не угрожающий, а предупредительный. Как у человека, который видел, как деревни сжигали не Лес, а люди.
— Поняла, — кивнула она. — Я не хочу никому… вреда.
— Не хочешь — и ладно, — кивнул он. — А там — жизнь покажет.
Потом были бабы.
Приходили с яйцами, с кружкой молока, с куском хлеба, с вязанкой лука.
— Это тебе, — говорила Наста, тёмноглазая, в пёстрой холщовой юбке. На руках у неё висел розовощекий младенец, тянулся ручонками к травам на стене. — Раз Лес тебя отпустил, значит, не чужая. Грех не поделиться.
— Пусть лучше со мной делится, — ворчала Шана, но яйца взяла, хлеб тоже.
Женщины садились на лавку у стены, если старуха разрешала, и говорили:
— У нас в прошлом году Лес двоих забрал. Мужики ходили, ходили — только шкуру нашли, да и то не всю. А ты вот… — они раз за разом оглядывали её любопытными глазами, — …живая. С Силой, говорят.
— Я… пытаюсь ей не размахивать, где не надо, — осторожно отвечала Мирия.
— И правильно, — вздыхали. — Силу у нас любят, пока она корову лечит. Как только от неё хата горит — сразу «ведьма». — И крестились по-своему, медленным, неграмотным жестом.
Дети носились вокруг, как воробьи.
Сначала из-за порога: глаза, носы, шепотки. Потом по одному внутрь, по дозволению Шаны.
— Ты правда с богами жила? — спрашивал рыжий мальчишка с разбитой губой.
— Я жила в Обители, — отвечала она. — Боги там… когда-то бывали.
— А они большие? — с серьёзностью, от которой сложно не улыбнуться.
— Разные, — честно говорила она. — Но все — очень уставшие.
Им этого хватало, чтобы надолго задуматься.
Марек, охотник, заглядывал реже. Но, если уже заходил, то с делом.
То спросит у Шаны мазь от натёртых ног, то заглянет к Мирии:
— Как нога? Ходить пробовала?
— Немного, — признается она.
—После дождя по грязи не шастай, под ноги гляди. И не лезь туда, где собака хвост поджимает. Поняла? – Проворчал он.
Это у него вместо «береги себя» было.
Деревня принимала её не как чудо, не как святыню. Как ещё одну хлопоту, ещё один рот, ещё одну историю. Сначала с осторожностью, потом с привычкой.
