— Ты же знаешь, — говорит она спокойно, — я и тогда не поверила, и сейчас не поверю. Нашёл — да. Повезло.
— Вряд ли, — качаю головой. — Думаю, я экстрасенс.
— Ахах, насмешил, — она даже чуть жмёт на газ от смеха. — Не верю я в это. Шарлатаны. Людей только дурят.
— Остальные — возможно, — не сдаюсь. — Но я?то видел. И, может, ещё когда увижу — докажу тебе.
Она усмехается, и мы едем дальше. Где?то впереди дорога свернёт с асфальта на что?то похуже, потом ещё на что?то, что асфальтом назвать уже нельзя. И я ловлю себя на том, что жду этого с удовольствием. Потому что в этих переходах — есть ритуал: чем хуже дорога, тем дальше ты от «обычной жизни» и ближе к тому, ради чего всё это делается.
Пока же всё ещё ровно. Скорость стабильная, шум шин — ровный, убаюкивающий. Я смотрю вперёд, на светлое пятно, где между деревьями просвечивает небо, и думаю о том, что где?то там, за поворотами, нас уже ждёт маленькая точка на карте — деревня Никольское. Точка, из которой почти все линии уже ушли.
Почти — это важно. Если бы ушли все, нам бы там было просто тихо. А мы едем в надежде, что что-то интересное там всё же осталось.
Глава 3. На подъезде
Асфальт заканчивается почти незаметно.
Сначала он просто стал хуже: трещины, заплатки, небольшие ямы, которые Лера обходит автоматически, даже не снижая скорости. Потом, в какой?то момент, ты ловишь себя на том, что уже несколько минут не видел ни одной разметки. Просто тёмно?серая лента между деревьями, не делящаяся ни на полосы, ни на направления. Ещё через пару километров асфальт как будто устаёт и уступает место своему младшему родственнику — плотной, грунтовке с хорошо накатанной колеёй.
Машина меняет голос. Ровное гудение шин переходит в мягкое покашливание по камешкам, в еле слышное похрустывание под колёсами. Я опускаю окно — тёплый воздух врывается в салон сразу с целым букетом запахов.
Пахнет летом. Не абстрактным “летом”, а конкретно этим местом в этот день: влажной землёй, которая за ночь остывает, а утром медленно отдаёт тепло обратно; тёплой хвоей; чем?то сладким, вроде цветущей малины или шиповника; и ещё свежескошенной травой — где?то недалеко недавно прошёл трактор, видимо, заготавливают сено для своих животных. Всё это смешивается в такой коктейль, от которого грудь сама делает вдох глубже, чем надо.
— Красота, — говорю. Я не могу не говорить такие вещи вслух, иначе кажется, что они проходят мимо.
— Не особо разделяю твою любовь ко всему, что не связано с цивилизацией, — замечает Лера.
— Да ты прочувствуй, — отвечаю. — Это тебе не городские посадки, это даже с хорошим большим парком никогда не сравнится. Это же первозданная, ну почти первозданная, природа. То, что было до нас и что останется после нас.
— Сомневаюсь, что ты сейчас конкретно эту посадку имеешь в виду, — она усмехается, — но я тебя понимаю. Правда. Просто не разделяю твоих чувств до конца. Я тоже люблю природу…
Она замечает, как я начинаю на неё коситься с лёгкой, но заметной, недоверчивой ухмылкой, и торопится добавить:
— Правда. Природа — это клёво и всё такое. Но ты же носишься с ней как с писаной торбой. Природа то, природа сё. Ладно бы мы редко выбирались, я бы ещё поняла. Знаешь, как некоторые “обожатели” диванные. Которые в мечтах всегда, то рыбачат, то на пикники ездят, а сами боятся клещей и дальше ближайшего сквера никогда не выбираются. Но мы?то за городом бываем едва ли не пару раз в месяц. Бывает и чаще. Да ещё и как у тебя уживается эта глубокая любовь к природе с твоим обожанием заброшек?
— Ну там… история, — неуверенно начинаю я. — Ты понимаешь… Это… фиг его знает, как объяснить, если честно. Да и не только объяснить, но и для себя до конца понять. Мне нравятся места, которые имеют характер, историю. То есть места, в которых что?то, когда?то происходило. Причём не так уж важно, что именно. Важен сам факт: когда?то там были люди и события, жизнь, а теперь этого ничего нет. Сам не знаю, если честно. Сколько раз уже об этом думал.
— Безрезультатно? — уточняет Лера.
— Не то, чтобы совсем без, — хмыкаю. — Но и к какому?то одному, окончательному ответу я так и не пришёл. Меня всегда привлекали любые места, которые легко представить себе как бывшее обиталище чего?то сверхъестественного, чего?то таинственного, магического, мистического. С детства любил книги именно про такое — когда есть связь реального мира и вымышленного. Не городское фэнтези в самом попсовом виде, типа книг про мальчика со шрамом и того?кого?нельзя?упоминать?вслух. А что?то более глубокое, страшное что ли… Лавкрафт — знаешь такого?
— Что?то слышала… — осторожно отвечает она.
— Ты девочка, тебе можно, — улыбаюсь.
— Эй! — возмущается Лера. — Что за сексизм? Если я про кого-то не слышала, не стоит по мне ровнять всех девушек.
— Согласен, извини, — поднимаю руки, — но я немного не о том. Он всё?таки, мне кажется, более популярен среди мальчиков. Именно нас всегда тянет на приключения, хотя бы мысленно. А он как раз давал такую смесь ощущений, что?то вроде псевдонаучных повестей, да рассказов. То есть, звучит дико фантастично, но ты это не можешь полностью отрицать. Если быть достаточно открытым, то можно допустить всё из того, что он написал. Ну, может не всё, конечно, но многое.
— Что, например? — спрашивает Лера, искоса глядя на меня. Видно, что ей уже интересно, хотя она этого скрывает.
— Сразу оговорюсь: даже мне сейчас уже сложно это так же воспринимать, — честно признаюсь. — Потому что с возрастом ты лучше узнаёшь мир, и в нём всё меньше места остаётся для фантазии. Он становится слишком понятным и известным. Но в те времена, когда он это всё писал, Земля была изучена не полностью…
— Да и сейчас она не полностью изучена, — встревает Лера. — Океан вообще не изучен, джунгли… Столько всего открывается постоянно. А Австралия? Почему у них забор на полконтинента? Что они скрывают?
— Ты меня уводишь, — смеюсь. — Давай про это отдельно поговорим, мне есть что сказать на этот счёт.
— Не удивлена, — фыркает она. — Тебе есть что сказать по любому поводу.
— И что плохого в том, что у меня есть собственное мнение на всё, или почти всё?
— Да нет, ничего плохого, — она качает головой. — Это я так… подытожила.
— Тебе ещё интересно? — Спрашиваю. — Потому что я уже начал терять нить разговора.
— Конечно?конечно, — кивает она. — Продолжай, любитель тёмных глубин.
— Так вот, — возвращаюсь к мысли, — по мере того, как мир становится всё более понятным, в нём всё меньше места остаётся фантастическому. И тут главный секрет: такие книги лучше читать в начале двадцатого века.
— Тут мы немного в пролёте, — замечает Лера.
— Да, согласен, — вздыхаю. — Но есть второй вариант, хотя он, к сожалению, тоже: либо есть, либо уже никогда не будет. Читать в детстве, в подростковом возрасте.
— Да уж, — усмехается она. — То есть ты утверждаешь, что если тебе в детстве не открылся этот мир, то всё — поздно и мечтать?
— Да нет, конечно, — машу рукой. — Но по себе знаю: в детстве в голове больше места для всего фантастического. Сейчас, при всём желании, оно уже не так воспринимается. Твой личный опыт идёт вразрез с такими сюжетами. На их место приходят книги, в которые проще поверить. Но я всё?таки успел его почитать ещё в детстве, да и не только его. Роберт Говард, тот же ранний Кинг, Амброз Бирс, Брэм Стокер, Герберт Уэллс… Этот, конечно, чуть из другого списка, но тоже великолепен. Да много таких, которые дарили невероятные эмоции и в голове рождали множество миров, куда потом раз за разом возвращаешься.
— А кто твои любимые авторы? — спрашивает Лера. — Если прям совсем выбирать.
— Я, наверное, не смогу сказать точно, — честно отвечаю. — По крайней мере, выделить каких?то, к примеру, пять. Их больше. Потому что в один день ты больше склонен к социальной фантастике — тогда, конечно, Уэллс и Оруэлл. Настроение на мистику? Тогда ранний Кинг, Лавкрафт. Фэнтези? Конечно же Толкин. Да, это банально. Даже ты вон — косишься. Но он действительно лучший: не только потому, что он один из первых, кто популяризировал всех этих эльфов, гномов и т.д. именно в том образе, в котором они стали каноном. И не только потому, что это один из первых эпических романов в этом жанре. Нет. Секрет прост — он и сейчас читается очень легко и по?прежнему интересно.
— Он один в фэнтези тебе нравится? — прищуривается Лера.
— Нет, конечно, — качаю головой. — Очень люблю Семёнову. Да и, наверное, всё… То есть, конечно, их очень много, талантливых и популярных авторов. Но эти двое, в фэнтези, для меня какие?то столпы жанра. Сколько раз я перечитывал их романы — не счесть. И каждый раз как в первый.
— Ботаник, — констатирует она.
— Да иди ты, — фыркаю. — Сама?то читаешь что?нибудь? Кроме инструкций к наборам для выживания в условиях зомби?апокалипсиса?
— Посмотрим, к кому ты прибежишь, если какая?нибудь ерунда приключится, — парирует Лера. — Не приведи, конечно.
— Да к кому мне бежать, кроме тебя, — пожимаю плечами. — Но, с моим везением, я скорее не бежать буду, а медленно идти, вытянув руки, и мычать: “моозгииии…”
— Вряд ли это будут Ромеровские зомби, тем более из комедийного продолжения, — замечает она.
— У них ещё и виды есть? — удивляюсь. — Классификация?
— Конечно, — серьёзно кивает. — Первые были зомби-вуду. Это не совсем…
— Давай в следующий раз, — сдаюсь. — Чувствую, это надолго, а мы уже скоро приедем. Вечером расскажешь? У костра, в заброшенном селе будет идеально.
— Хорошо, — смеётся, — тогда надо не забыть про зомби-нацистов, нам же в бункер военный скоро — будет забавно.
— Я смотрел какую-то комедию, про бобров-зомби, эти нам сейчас ближе.
— Я постараюсь никого не забыть.
Я отворачиваюсь от Леры и возвращаюсь к окну. К этому моменту пейзаж за стеклом уже немного изменился. По обе стороны дороги тянется лес. Слева — берёзовая роща: стройные стволы с белыми лентами коры, внизу — густой зелёный подлесок, в котором разнотравье так плотно сплетено, что кажется, будто там совсем нет земли. Справа — смешанный лес: сосны, ели, кое?где клёны. Сосны вытянулись, их стволы уходят вверх колоннами, а кроны свисают тяжёлыми шапками, отбрасывая прохладную тень на обочину.
Я смотрю туда и думаю, что, может быть, все книги, что я прочитал были всего лишь тренировкой перед тем, чтобы уметь смотреть вот так — в реальный лес, и всё равно видеть в нём историю и душу...
Где?то впереди по краю дороги вспыхивает фиолетовым — цветёт иван?чай на небольшой полянке. Его высокие, стройные свечки тянутся к солнцу, словно хотят ему показать какие они красивые уродились. Похвалиться.
— Остановись на секунду, а? — прошу я. — Мне хочется просто… вдохнуть.
— Почти приехали уже, там бы понюхал, — говорит Лера. — Но ладно.
Она тормозит плавно, прижимаясь к правому краю. Колёса шуршат по гравию, машина останавливается. Я выхожу и закрываю за собой дверь так тихо, как только могу, хотя и понимаю, что в этом лесу мы всё равно чужие и уже давно «засветились». Но, нарушать этот покой не хочется.
Тишина снаружи совсем не такая, как в машине. Там мотор, шуршание кондиционера… надо бы его выключить — окна-то открыли. Здесь — дыхание ветра. Где?то высоко кроны деревьев шелестят сухо и мягко одновременно, как если бы кто?то гладил по большой, мохнатой шкуре. В траве возле дороги стрекочет кто?то из насекомых, а где?то невидимый шмель бубнит свою тяжёлую, но уверенную песню.
Я иду пару шагов от машины, к краю леса. Асфальтовой кромки уже нет, есть только смесь щебня, песка и вышедшей на обочину травы. Трава по колено, мягкая, упругая, с тонкими стеблями злаков, на концах которых висят тяжёлые колоски. Между ними мелькают цветы: жёлтые, синие, белые. Я не из тех, кто знает всех их по именам, но каждый из них выглядит как маленький праздник, устроенный природе, потому что «сезон короткий, надо успеть».
Я обрываю одну длинную, мягкую травинку, просто чтобы её держать. В пальцах остаётся чуть шершавое ощущение зелёного стебля. Подношу к носу — слабый, но приятный запах свежей зелени. Самый простой аромат на свете и, пожалуй, один из лучших.
Лера выходит из машины, вдыхает поглубже. Я вижу, как у неё буквально расслабляются плечи под лямками топа.
— Вот за это, — говорит она, — можно терпеть даже тебя.
— А я думал, ты только из-за клятвы со мной ездишь.
— Какой ещё клятвы?
— Выгуливать свой рюкзак, — отвечаю. — А то, зомби-апокалипсиса пока не предвидится — скучает…
— Да иди ты, с такими вещами не шутят. Балбес.
— Ладно, рассказывай, какие первые действия при зомби-апокалипсисе. Мини-инструкция.
— Первым делом нужно избавиться от всего баласта.
— В лице меня?
— Это первое. Дальше по ситуации, — смеётся Лера.
Она разворачивается лицом к дороге, закрывает глаза на секунду, как будто запоминает звук. Машина позади стоит, её тёмный силуэт кажется здесь инородным, но не враждебным — скорее, как большое животное, которое пришло к воде и теперь просто ждёт.
— Всё, пошли, а то до вечера будем нюхать это, что бы это ни было, — говорит Лера. — Ночью выбирать место для ночёвки в заброшенном селе— последнее дело.
— Да, ещё и покушать бы не помешало, чаёк… классификация зомби опять же.
— Да-да, там их много, могу не успеть за один вечер.
— Мне не диссертацию по ним защищать, так что краткого ликбеза будет достаточно. Кто опаснее, что делать с каждым видом.
— В твоём случае, я думаю, это всё не пригодится. Задушнишь издалека, и они тебя стороной обойдут.
— Ну ты даёшь… в самое сердечко ранило. Не ожидал такого предательства.
— Ждал, ждал. Не первый год вместе.
— Да уж, есть такое, — отвечаю, но иду обратно к машине.
Вскоре после этого начинается настоящий просёлок. Асфальт исчезает окончательно, дорога сужается до двух колей, между которыми растёт трава. По колеям — глина, с вкраплениями камней. Сейчас она сухая, светло?серая, с коричневым оттенком, но неплохо прикатанная, видать частенько люди ездят, нормальная колея. Я представляю её после дождя — вязкой, липкой, собирающей на колёса машины килограмм по десять на каждое. Нам повезло, что сегодня солнце.
Дорога извивается, поднимается, опускается. Пару раз мы переезжаем через неглубокие промоины, где после дождей, наверное, бегут ручьи. По краям появляются штабеля старых брёвен, какие-то бетонные блоки — цивилизация. Странно, что ещё не растащили.
Наконец, за очередным поворотом лес расступается шире, и дорога выныривает на что?то вроде ложбины. По правой стороне тянется полоса вырубки: молодой, ещё низкий лес, поляны, пни, заросшие по бокам мхом. По левой — склон, на котором вдруг показываются первые дома.
— Похоже, приехали, — произносит Лера.
Пространство впереди немного меняется. Не магией, не мистикой — просто тем, что вместо сплошной стены деревьев появляются линии человеческой геометрии. Крыши, карнизы, столбы. Мы въезжаем в Никольское.
