Осталась лишь немая ядовитая ненависть к этой проклятой слепой женщине, которая когда-то давно была ангелом.
Но как убежать от неё? Вроде и повода особо-то и нет, не считая её (как выразился Баке) – и-н-в-а-л-и-д-н-о-с-т-и.
Как стать джохатсу в этой безмятежной стране? Марат многое бы отдал чтобы переродиться в Японии.
Долго. Долго он искал повод. Но повод сам нашёл его. И имя этому поводу – Сабина.
А точнее то, что сейчас внутри этой самой Сабины.
Ладно, вернёмся к теме и к нашим богам, которых мы умудрились пережить на целых двести лет.
«Все счастливые семьи – счастливы одинаково, а все несчастные – несча?стливы по-своему!» – так однажды сказала мама своей дочери Маликуше, которая обязательно познакомилась бы со Львом Николаевичем поближе, если бы не та злосчастная авария. Но найти в Алмате «Анну Каренину» переложенную на шрифт Брайля – задача из невыполнимых. Зато Достоевского для слепых Марат своей супруге отыскать в городе всё же сумел.
– Не говорите глупостей, мамочка, – ответила тогда Малика. – Просто проходите мимо и простите нас за наше счастье!
Калитка на улице в тот вечер не скрипнула, зато на кухне засвистел чайник.
– Любимый, можешь подойти на минутку? – эхо ангела проникло на кухню из гостиной.
– Что там у тебя, Малика? – нервозный от усталости голос Марата в дверном проёме.
Она уже давно не «дорогая», и не «любимая», а просто – Малика.
– Подойди, пожалуйста…
Марат подходит и встаёт за спиной художницы, перед которой высится мольберт. Малика по своему обыкновению сидит на полу в своём шёлковом кимоно. На холсте – изображение: как две капли воды походит на «Ответ», но в последнем было хоть немного синевы для обозначения глубины океана; там ещё был и запах, ведь Малика уже тогда успешно освоила ташкентскую акватическую палитру запахов. Ну а сейчас перед ними полная и беспросветная темень.
– Мне важно знать. – произносит Малика и в голосе её – глубоководное хладнокровие. – Что ты здесь видишь? Что чувствуешь?
Марат наклоняется к мольберту, делает глубокий вдох, но ничего не чувствует. На его лице расползается гримаса разочарования. Он может себе это позволить, потому что слепые не видят гримас.
– Чувствую опасность… – выдавливает он из себя. – Вот только я не могу понять, – где она и что это за опасность. Но она точно здесь присутствует. Меня больше волнуют цвета?, Маликуша… то есть их отсутствие… то есть, запахи… короче говоря, почему ты опять начала рисовать этот… мрак? Мы же с тобой так долго учились… и у тебя же есть столько парфюма?! Мы же с тобой все тюбики… пометили…
– Пометили? – повторяет за ним Малика, с жуткой улыбкой. – Если бы ты чаще бывал дома, то заметил, что после смерти папы, я больше не использую помеченные парфюмом краски. – на лице Марата ещё более страшная гримаса. – Но не об этом речь, любимый, – голос Малики смягчается. – Речь о том, что эта картина создана специально для тебя. Лишь для тебя одного! Я наугад взяла для этой работы первую попавшуюся под руку краску и понятия не имею что ты там видишь. Но это и не важно, ведь ты умеешь читать мои картины наощупь. Ты не забыл об этом? Помнишь ту выставку в музее Кастеева? Помнишь нашу первую встречу? Помнишь, как я учила тебя читать свои картины?
– Конечно помню, Малика. – говорит Марат с отвращением на лице, которого слепая девушка тоже не видит.
– Любимый, я лишь хотела, чтобы ты увидел эту картину так как вижу её я, поэтому цвет не имеет здесь абсолютно никакого значения и ты, наверное, это уже понял? Закрой глаза и прикоснись… глазами ты ничего не поймёшь, глаза сейчас – это твой самый страшный враг, любимый…
Марат не в силах пошевелится. Поэтому Малика берёт на себя инициативу: нежно взяв его руку, ведёт её к уже застывшим грязным масляным мазкам и ещё раз просит закрыть глаза, что Маратик и делает.
– Вот, это главная часть экспозиции… – с нежным энтузиазмом произносит она.
А Марату вдруг резко стало не хватать кислорода. Свободной рукой он расслабляет галстук. Смутная тревога захлестнула его. Воздух в комнате невыносимо спёрт. В последний раз ему было так страшно, когда он прикоснулся своей рукой к «Ответу».
– Чувствуешь? – спрашивает Малика. – Чувствуешь мягкость? Это особенная техника, о которой кроме меня в мире, кажется, никто не знает… – теперь в её голосе какое-то доброе тщеславие. – А ты знаешь, что на свете самое мягкое и приятное на ощупь?
Маратик не отвечает, потому что уже знает ответ, а ещё потому, что собственная мысль вертится на языке:
Не называй меня любимым, с*ка!
– Это шёлк, любимый! А я думала ты сам догадаешься… ты же у нас с недавних пор – человек искусства, ведь так? Да, трудно поверить, что маслом можно изобразить мягкость шёлка. Посмотри-ка, ой, то есть потрогай теперь вот здесь, вокруг! – она плавно водит его пальцами уже по периферии полотна. – Здесь так грубо и так коряво, – это окружающий нас мир. А вот эти вертикальные линии чувствуешь? Это ствол дерева, – надёжная опора. Не знаю, может это дуб, а может и клён. Именно здесь, на стволе и располагается куколка шелкопряда, – это самое надёжное и защищённое в мире место. А теперь, любимый, напряги своё сознание, я покажу тебе ТУ САМУЮ опасность. Ты верно подметил, она здесь тоже присутствует…
Подмышки вспотели и воздуха в гостиной совсем не осталось.
– Это оса-наездница, любимый.
Хватит! Пожалуйста, хватит... – чеканится в голове у Марата
Малика не видит, как он стиснул губы так, что аж рот перекосился. В его голове промелькнула мысль – высвободится, пойти на кухню, схватить самый большой нож, вернуться сюда и отрезать ей обе руки, чтобы она больше не смогла нарисовать ни одной картины. Под самый корень отрезать.
– Это паразит! – продолжает резать без ножа Малика. – Чувствуешь? Этого просто нельзя не почувствовать… как же сильно это животное отличается от того сокровища что ютится в шёлковом коконе! Чувствуешь? Скажи? Ты чувствуешь её жало?
– Да да да! Я чувствую… – с трудом произносит Марат. Ему так хочется открыть глаза, но веки стали свинцовыми. Только бы она скорей его отпустила.
– Насекомое…
– Что, прости?
– Осы… это на-насекомые, а не жи-животные… – голос Марата дрожит.
– Да ладно? – произносит Малика совсем не своим голосом – этот родился в недрах какой-то холодной планеты. Она тисками сжимает его руку и давит его указательным пальцем на полотно.
– Бл*дь! – крик разрывает гостиную. – Тцц… – Марат резко отдёрнул руку и распахнул глаза. – Ты… ты что это делаешь?
На пальце капелька крови. Она увеличивается в размере. Фокус на картине, затем на пальце, затем на Малике. А та спокойно сидит на полу в своём кимоно, смотрит сквозь мольберт, но вдруг резко поворачивает голову. Она поднимается – медленно, пугающе грациозно, словно за спиной у неё расправляются невидимые крылья. Малика идёт прямо на него.
Палец в рот.
– Это осиное жало… – спокойно произносит она и делает уверенный шаг к Марату. – Знаешь, если научиться передавать красками нежность шёлка, то нарисовать острое жало окажется проще простого.
А что, если она добавила в краску отраву? Что если я прямо сейчас… сдохну?
Ещё один шаг. В её движениях нет ни капли той осторожной нерешительности, к которой он привык. Так двигаются… богомолы? Взгляд её замерших зрачков сфокусирован не где-то в пустоте, а точно на его переносице. Марат пятится, отступает.
– Любимый, а ты знаешь, как я назвала эту картину?
– Как? – спрашивает Марат. На его лбу холодная испарина. Он делает шаг назад. Там точно яд.
Чёрт, а я ведь сам научил её примешивать всякое дерьмо в краску.
– Я назвала эту картину смерть.
Дрожь пробежала по задней поверхности бёдер.
– Ведь смерть и боль – это родные сёстры. Они обе там есть, дай мне свою руку я тебе покажу. – Малика кивает головой на мольберт что за её спиной. – А ты знаешь, чем должна пахнуть боль?
– Дорогая, дорогая, я… – Марат позабыл все слова на свете.
Она уже не Малика. Она снова – дорогая.
Её тяжёлый, осмысленный, пронизывающий взгляд насквозь – так не смотрят слепые. Марата прошибает ледяной озноб; он всё пятится и когда упирается о стену – замирает, боясь даже дышать.
– Боль многогранна, любимый. – ещё один шаг. Малика уже на расстоянии вытянутой руки. – Поэтому и пахнет боль всегда по-разному. Ты не хочешь слетать в Ташкент?
Марат невольно делает осторожный шаг в сторону, чтобы уйти с её траектории. Но Малика плавно поворачивает голову вслед за ним, продолжая сверлить его глазами. Долбанный фильм ужасов. Яйца Марата сжимаются и застревают где-то в горле, перекрывая кислород. В этот миг он готов поверить в любое чудо и в любой кошмар. Ноги становятся ватными, и он бессильно сползает по стенке на пол, не в силах выдержать всего этого.
– Видишь ли, счёт идёт на минуты. – говорит Малика откуда-то сверху. – Скоро оса-наездница отложит свои яйца внутри бедной куколки. Личинки вылупятся прямо внутри и приступят к своей жуткой трапезе – они сожрут мотылька заживо, пока тот, скованный сном, даже не сможет пошевелиться в темноте своего кокона. Иногда, боль пахнет кровью. Любимый, с тобой всё в порядке?
И вдруг – резкий обрыв. Напряжение лопается, как перетянутая струна. Острота в глазах Малики исчезает, они снова становятся безжизненными. Она замирает в шаге от него, растерянно водит руками по пустому воздуху:
– Где ты... любимый?
С того страшного дня миновал уже как месяц. И паразит действительно отложил личинки. А наш Марат, тем временем, спешно пересекает проспект Гагарина. Небольшой парк по правую руку – это самое подходящее место чтобы поссать, ибо до озера Сайран его мочевой пузырь не дотерпит.
По пути к заветному дереву, в его кармане вибрирует телефон.
«Ненавижу тебя. Сволочь!» – это сообщение от Сабины. Марат пытается ей ответить, но две галочки в чате никак не загораются. Оса-наездница заблокировала его.
Вот гадство!
А вот и то самое дерево!
Ничего, через полчаса разблокирует… она часто так делает… как поссу, я ей позвоню и мы спокойно поговорим.
Вспотевшая шея Марата чувствует жжение мороза. Вот такая весна бывает в Алмате. В тот самый миг, когда последняя, победная капля падает на снег, чья-то рука уверенно опускается на его правое плечо. Марат резко дёрнул головой, вырванный из героического французского марша. Но даже не успел вытащить из ушей наушники.
– Маршон, Маршо-он!... – последнее что услышал Марат в своей голове. А последнее что увидел – три высоких тополя в темноте и слабый, металлический отблеск кастета в руке «белого пуховика». Бездна вдруг поглотила Марата и он познал очередной «Ответ».
Или это – «Смерть»?
Не-ет. Это судьба. Это знак, что всему на свете есть предел.
Лишь тишина и темнота вокруг. Марат уже не слышит Марсельезы и не видит ничего. Лишь окоченевшие на морозе колени и терпкий металлический привкус во рту. Тополи, видимо, сразу ретировались, они ведь понимают, что одного удара кастетом вполне достаточно чтобы вырубить любого.
Уткнувшись лицом в снег, Марат судорожно пытается вспомнить хоть одну молитву. Он молит Бога: пусть не отбирает у него зрение, пусть пощадит, как не пощадил когда-то Малику. Марат рыдает, умоляя о ещё одном, хоть малейшем знаке, но картинка перед глазами всё никак не проясняется. Удар пришёлся в левый глаз, но почему тогда и правый тоже выключился? Всё просто! Кровоизлияние в зрительный нерв и отёк головного мозга. Господи…
– Клянусь, с буцукари покончено! Больше никогда, слышишь? – голос сорвался на хрип. – Я ошибался! Как же сильно я ошибался… но сейчас я всё понял! Мне это больше не нужно, я перерос эту глупость. Я взрослый мужчина, чёрт возьми! Да, может, я и не сдался этому миру, но… но мой ребенок? Прости меня, ангел мой. Умоляю, прости… Мне пора. Я должен идти…
Но как? Как я смогу идти в темноте?
– По… по-могите… – еле шевелит губами Марат.
А город вокруг не помогает.
– Помогите…
Это же самый лучший город на свете!
У мегаполисов всё-таки есть свои плюсы. Если ты окажешься на земле по какой-то причине, то тебя обязательно кто-то найдёт. Это особенно удобно, когда на улице мороз. Главное, когда принимаешь горизонтальное положение, чтобы под твоей шеей не оказался бетонный бордюр. Марат смотрит в сторону Толе би и видит окна полупустого автобуса. Нет он не видит их, он же ослеп, господи. Он слышит до боли знакомый скрежет гармошки двести первого маршрута.
А ведь днём он забит до отказа.
Если потерять сознание в автобусе, в этой селёдочной банке, то ты даже и не упадёшь. Как стоял, так и будешь стоять. Только уже без сознания. Главное не оказаться по среди гармошки – ведь там всегда по-свободней.
– Помогите!
Мороз режет глотку.
Чёрт, нужно хотя бы высморкаться.
Потому что – «Сынок! Никогда! Слышишь? Никогда больше не дыши ртом на морозе!» – далёкий голос отца в темноте. Пневмонии нам ещё не хватало. Марат закрывает одну ноздрю большим окоченевшим пальцем и мозг сразу пронизывают тысячу игл так, что сознание чуть не покидает тело. Небольшая передышка и таже процедура со второй ноздрёй, из которой, как и с брандспойта на снег вылетает целая тонна густой горячей жижи.
«Флюк!» одновременно с «Шмяк!» Марат этого не видит, но чувствует по звуку.
Слава богу, – нос немного дышит, но глаза по-прежнему слепы. Марат встаёт на колени и к нему в темноте вдруг приходит Малика. Точнее её голос. Да что там, от неё теперь остался только лишь голос – хрупкое эхо, ставшее единственной осязаемой реальностью, а сам образ жены теперь для него недосягаем навсегда.
«Глазами ты ничего не поймёшь, глаза – это твой самый страшный враг, любимый…»
Поверженный «буцукару-отоко» горько рыдает и дышит теплом в сложенные ладони, ведь из органов чувств у него теперь осталась только лишь кожа.
– Прости меня, дорогая, прости…
Он плачет и дышит. До тех пор, пока пальцы не начинают хоть немного его слушаться. Он скованно тянет их вперёд, пока не натыкается на своё всё ещё тёплое «искусство» на снегу.
– Ох! – он одёргивает в страхе руку, словно прикоснулся к чему-то живому. – Не бойся… не бойся меня. Я только хочу потрогать тебя. – он снова тянет свои пальцы. – Ты единственное что у меня осталось. Но как? Как в этой темноте набраться сил чтобы коснуться тебя?
Если бы это был холст Малики, то он, наверное, был бы пропитан ароматом «Лост Чери»; она пользовалась им когда нужно было изобразить запекшуюся кровь.
Но нет больше никаких запахов в этом парке. Марат оставляет своё чудо что на снегу и рыскает руками в воздухе, ищет своё дерево. Находит. Прижимается к нему изувеченным носом, в надежде почуять хотя бы свою ссанину. Но и там лишь только шершавый лёд.
Всего минуту назад он убеждал себя, что между миром света и миром тьмы нет и не может быть никакой связи. А теперь мрак поглотил его самого. И в этой новой, липкой темноте Марат осознал: теперь он тоже один из тех, с кем никто и никогда не захочет строить своё будущее. Теперь уже ему самому не нужен ни паркет, ни обои, ни канделябры. Ну что же, делать нечего, будем изучать на ощупь картину, краска на которой с каждой секундой остывает на толстой корке весеннего снега и становится всё твёрже. Он снова падает на колени и как золотоискатель рыскает по снегу в поиске своей крови.
Но как убежать от неё? Вроде и повода особо-то и нет, не считая её (как выразился Баке) – и-н-в-а-л-и-д-н-о-с-т-и.
Как стать джохатсу в этой безмятежной стране? Марат многое бы отдал чтобы переродиться в Японии.
Долго. Долго он искал повод. Но повод сам нашёл его. И имя этому поводу – Сабина.
А точнее то, что сейчас внутри этой самой Сабины.
Ладно, вернёмся к теме и к нашим богам, которых мы умудрились пережить на целых двести лет.
«Все счастливые семьи – счастливы одинаково, а все несчастные – несча?стливы по-своему!» – так однажды сказала мама своей дочери Маликуше, которая обязательно познакомилась бы со Львом Николаевичем поближе, если бы не та злосчастная авария. Но найти в Алмате «Анну Каренину» переложенную на шрифт Брайля – задача из невыполнимых. Зато Достоевского для слепых Марат своей супруге отыскать в городе всё же сумел.
– Не говорите глупостей, мамочка, – ответила тогда Малика. – Просто проходите мимо и простите нас за наше счастье!
Калитка на улице в тот вечер не скрипнула, зато на кухне засвистел чайник.
– Любимый, можешь подойти на минутку? – эхо ангела проникло на кухню из гостиной.
– Что там у тебя, Малика? – нервозный от усталости голос Марата в дверном проёме.
Она уже давно не «дорогая», и не «любимая», а просто – Малика.
– Подойди, пожалуйста…
Марат подходит и встаёт за спиной художницы, перед которой высится мольберт. Малика по своему обыкновению сидит на полу в своём шёлковом кимоно. На холсте – изображение: как две капли воды походит на «Ответ», но в последнем было хоть немного синевы для обозначения глубины океана; там ещё был и запах, ведь Малика уже тогда успешно освоила ташкентскую акватическую палитру запахов. Ну а сейчас перед ними полная и беспросветная темень.
– Мне важно знать. – произносит Малика и в голосе её – глубоководное хладнокровие. – Что ты здесь видишь? Что чувствуешь?
Марат наклоняется к мольберту, делает глубокий вдох, но ничего не чувствует. На его лице расползается гримаса разочарования. Он может себе это позволить, потому что слепые не видят гримас.
– Чувствую опасность… – выдавливает он из себя. – Вот только я не могу понять, – где она и что это за опасность. Но она точно здесь присутствует. Меня больше волнуют цвета?, Маликуша… то есть их отсутствие… то есть, запахи… короче говоря, почему ты опять начала рисовать этот… мрак? Мы же с тобой так долго учились… и у тебя же есть столько парфюма?! Мы же с тобой все тюбики… пометили…
– Пометили? – повторяет за ним Малика, с жуткой улыбкой. – Если бы ты чаще бывал дома, то заметил, что после смерти папы, я больше не использую помеченные парфюмом краски. – на лице Марата ещё более страшная гримаса. – Но не об этом речь, любимый, – голос Малики смягчается. – Речь о том, что эта картина создана специально для тебя. Лишь для тебя одного! Я наугад взяла для этой работы первую попавшуюся под руку краску и понятия не имею что ты там видишь. Но это и не важно, ведь ты умеешь читать мои картины наощупь. Ты не забыл об этом? Помнишь ту выставку в музее Кастеева? Помнишь нашу первую встречу? Помнишь, как я учила тебя читать свои картины?
– Конечно помню, Малика. – говорит Марат с отвращением на лице, которого слепая девушка тоже не видит.
– Любимый, я лишь хотела, чтобы ты увидел эту картину так как вижу её я, поэтому цвет не имеет здесь абсолютно никакого значения и ты, наверное, это уже понял? Закрой глаза и прикоснись… глазами ты ничего не поймёшь, глаза сейчас – это твой самый страшный враг, любимый…
Марат не в силах пошевелится. Поэтому Малика берёт на себя инициативу: нежно взяв его руку, ведёт её к уже застывшим грязным масляным мазкам и ещё раз просит закрыть глаза, что Маратик и делает.
– Вот, это главная часть экспозиции… – с нежным энтузиазмом произносит она.
А Марату вдруг резко стало не хватать кислорода. Свободной рукой он расслабляет галстук. Смутная тревога захлестнула его. Воздух в комнате невыносимо спёрт. В последний раз ему было так страшно, когда он прикоснулся своей рукой к «Ответу».
– Чувствуешь? – спрашивает Малика. – Чувствуешь мягкость? Это особенная техника, о которой кроме меня в мире, кажется, никто не знает… – теперь в её голосе какое-то доброе тщеславие. – А ты знаешь, что на свете самое мягкое и приятное на ощупь?
Маратик не отвечает, потому что уже знает ответ, а ещё потому, что собственная мысль вертится на языке:
Не называй меня любимым, с*ка!
– Это шёлк, любимый! А я думала ты сам догадаешься… ты же у нас с недавних пор – человек искусства, ведь так? Да, трудно поверить, что маслом можно изобразить мягкость шёлка. Посмотри-ка, ой, то есть потрогай теперь вот здесь, вокруг! – она плавно водит его пальцами уже по периферии полотна. – Здесь так грубо и так коряво, – это окружающий нас мир. А вот эти вертикальные линии чувствуешь? Это ствол дерева, – надёжная опора. Не знаю, может это дуб, а может и клён. Именно здесь, на стволе и располагается куколка шелкопряда, – это самое надёжное и защищённое в мире место. А теперь, любимый, напряги своё сознание, я покажу тебе ТУ САМУЮ опасность. Ты верно подметил, она здесь тоже присутствует…
Подмышки вспотели и воздуха в гостиной совсем не осталось.
– Это оса-наездница, любимый.
Хватит! Пожалуйста, хватит... – чеканится в голове у Марата
Малика не видит, как он стиснул губы так, что аж рот перекосился. В его голове промелькнула мысль – высвободится, пойти на кухню, схватить самый большой нож, вернуться сюда и отрезать ей обе руки, чтобы она больше не смогла нарисовать ни одной картины. Под самый корень отрезать.
– Это паразит! – продолжает резать без ножа Малика. – Чувствуешь? Этого просто нельзя не почувствовать… как же сильно это животное отличается от того сокровища что ютится в шёлковом коконе! Чувствуешь? Скажи? Ты чувствуешь её жало?
– Да да да! Я чувствую… – с трудом произносит Марат. Ему так хочется открыть глаза, но веки стали свинцовыми. Только бы она скорей его отпустила.
– Насекомое…
– Что, прости?
– Осы… это на-насекомые, а не жи-животные… – голос Марата дрожит.
– Да ладно? – произносит Малика совсем не своим голосом – этот родился в недрах какой-то холодной планеты. Она тисками сжимает его руку и давит его указательным пальцем на полотно.
– Бл*дь! – крик разрывает гостиную. – Тцц… – Марат резко отдёрнул руку и распахнул глаза. – Ты… ты что это делаешь?
На пальце капелька крови. Она увеличивается в размере. Фокус на картине, затем на пальце, затем на Малике. А та спокойно сидит на полу в своём кимоно, смотрит сквозь мольберт, но вдруг резко поворачивает голову. Она поднимается – медленно, пугающе грациозно, словно за спиной у неё расправляются невидимые крылья. Малика идёт прямо на него.
Палец в рот.
– Это осиное жало… – спокойно произносит она и делает уверенный шаг к Марату. – Знаешь, если научиться передавать красками нежность шёлка, то нарисовать острое жало окажется проще простого.
А что, если она добавила в краску отраву? Что если я прямо сейчас… сдохну?
Ещё один шаг. В её движениях нет ни капли той осторожной нерешительности, к которой он привык. Так двигаются… богомолы? Взгляд её замерших зрачков сфокусирован не где-то в пустоте, а точно на его переносице. Марат пятится, отступает.
– Любимый, а ты знаешь, как я назвала эту картину?
– Как? – спрашивает Марат. На его лбу холодная испарина. Он делает шаг назад. Там точно яд.
Чёрт, а я ведь сам научил её примешивать всякое дерьмо в краску.
– Я назвала эту картину смерть.
Дрожь пробежала по задней поверхности бёдер.
– Ведь смерть и боль – это родные сёстры. Они обе там есть, дай мне свою руку я тебе покажу. – Малика кивает головой на мольберт что за её спиной. – А ты знаешь, чем должна пахнуть боль?
– Дорогая, дорогая, я… – Марат позабыл все слова на свете.
Она уже не Малика. Она снова – дорогая.
Её тяжёлый, осмысленный, пронизывающий взгляд насквозь – так не смотрят слепые. Марата прошибает ледяной озноб; он всё пятится и когда упирается о стену – замирает, боясь даже дышать.
– Боль многогранна, любимый. – ещё один шаг. Малика уже на расстоянии вытянутой руки. – Поэтому и пахнет боль всегда по-разному. Ты не хочешь слетать в Ташкент?
Марат невольно делает осторожный шаг в сторону, чтобы уйти с её траектории. Но Малика плавно поворачивает голову вслед за ним, продолжая сверлить его глазами. Долбанный фильм ужасов. Яйца Марата сжимаются и застревают где-то в горле, перекрывая кислород. В этот миг он готов поверить в любое чудо и в любой кошмар. Ноги становятся ватными, и он бессильно сползает по стенке на пол, не в силах выдержать всего этого.
– Видишь ли, счёт идёт на минуты. – говорит Малика откуда-то сверху. – Скоро оса-наездница отложит свои яйца внутри бедной куколки. Личинки вылупятся прямо внутри и приступят к своей жуткой трапезе – они сожрут мотылька заживо, пока тот, скованный сном, даже не сможет пошевелиться в темноте своего кокона. Иногда, боль пахнет кровью. Любимый, с тобой всё в порядке?
И вдруг – резкий обрыв. Напряжение лопается, как перетянутая струна. Острота в глазах Малики исчезает, они снова становятся безжизненными. Она замирает в шаге от него, растерянно водит руками по пустому воздуху:
– Где ты... любимый?
***
С того страшного дня миновал уже как месяц. И паразит действительно отложил личинки. А наш Марат, тем временем, спешно пересекает проспект Гагарина. Небольшой парк по правую руку – это самое подходящее место чтобы поссать, ибо до озера Сайран его мочевой пузырь не дотерпит.
По пути к заветному дереву, в его кармане вибрирует телефон.
«Ненавижу тебя. Сволочь!» – это сообщение от Сабины. Марат пытается ей ответить, но две галочки в чате никак не загораются. Оса-наездница заблокировала его.
Вот гадство!
А вот и то самое дерево!
Ничего, через полчаса разблокирует… она часто так делает… как поссу, я ей позвоню и мы спокойно поговорим.
Вспотевшая шея Марата чувствует жжение мороза. Вот такая весна бывает в Алмате. В тот самый миг, когда последняя, победная капля падает на снег, чья-то рука уверенно опускается на его правое плечо. Марат резко дёрнул головой, вырванный из героического французского марша. Но даже не успел вытащить из ушей наушники.
– Маршон, Маршо-он!... – последнее что услышал Марат в своей голове. А последнее что увидел – три высоких тополя в темноте и слабый, металлический отблеск кастета в руке «белого пуховика». Бездна вдруг поглотила Марата и он познал очередной «Ответ».
Или это – «Смерть»?
Не-ет. Это судьба. Это знак, что всему на свете есть предел.
Лишь тишина и темнота вокруг. Марат уже не слышит Марсельезы и не видит ничего. Лишь окоченевшие на морозе колени и терпкий металлический привкус во рту. Тополи, видимо, сразу ретировались, они ведь понимают, что одного удара кастетом вполне достаточно чтобы вырубить любого.
Уткнувшись лицом в снег, Марат судорожно пытается вспомнить хоть одну молитву. Он молит Бога: пусть не отбирает у него зрение, пусть пощадит, как не пощадил когда-то Малику. Марат рыдает, умоляя о ещё одном, хоть малейшем знаке, но картинка перед глазами всё никак не проясняется. Удар пришёлся в левый глаз, но почему тогда и правый тоже выключился? Всё просто! Кровоизлияние в зрительный нерв и отёк головного мозга. Господи…
– Клянусь, с буцукари покончено! Больше никогда, слышишь? – голос сорвался на хрип. – Я ошибался! Как же сильно я ошибался… но сейчас я всё понял! Мне это больше не нужно, я перерос эту глупость. Я взрослый мужчина, чёрт возьми! Да, может, я и не сдался этому миру, но… но мой ребенок? Прости меня, ангел мой. Умоляю, прости… Мне пора. Я должен идти…
Но как? Как я смогу идти в темноте?
– По… по-могите… – еле шевелит губами Марат.
А город вокруг не помогает.
– Помогите…
Это же самый лучший город на свете!
У мегаполисов всё-таки есть свои плюсы. Если ты окажешься на земле по какой-то причине, то тебя обязательно кто-то найдёт. Это особенно удобно, когда на улице мороз. Главное, когда принимаешь горизонтальное положение, чтобы под твоей шеей не оказался бетонный бордюр. Марат смотрит в сторону Толе би и видит окна полупустого автобуса. Нет он не видит их, он же ослеп, господи. Он слышит до боли знакомый скрежет гармошки двести первого маршрута.
А ведь днём он забит до отказа.
Если потерять сознание в автобусе, в этой селёдочной банке, то ты даже и не упадёшь. Как стоял, так и будешь стоять. Только уже без сознания. Главное не оказаться по среди гармошки – ведь там всегда по-свободней.
– Помогите!
Мороз режет глотку.
Чёрт, нужно хотя бы высморкаться.
Потому что – «Сынок! Никогда! Слышишь? Никогда больше не дыши ртом на морозе!» – далёкий голос отца в темноте. Пневмонии нам ещё не хватало. Марат закрывает одну ноздрю большим окоченевшим пальцем и мозг сразу пронизывают тысячу игл так, что сознание чуть не покидает тело. Небольшая передышка и таже процедура со второй ноздрёй, из которой, как и с брандспойта на снег вылетает целая тонна густой горячей жижи.
«Флюк!» одновременно с «Шмяк!» Марат этого не видит, но чувствует по звуку.
Слава богу, – нос немного дышит, но глаза по-прежнему слепы. Марат встаёт на колени и к нему в темноте вдруг приходит Малика. Точнее её голос. Да что там, от неё теперь остался только лишь голос – хрупкое эхо, ставшее единственной осязаемой реальностью, а сам образ жены теперь для него недосягаем навсегда.
«Глазами ты ничего не поймёшь, глаза – это твой самый страшный враг, любимый…»
Поверженный «буцукару-отоко» горько рыдает и дышит теплом в сложенные ладони, ведь из органов чувств у него теперь осталась только лишь кожа.
– Прости меня, дорогая, прости…
Он плачет и дышит. До тех пор, пока пальцы не начинают хоть немного его слушаться. Он скованно тянет их вперёд, пока не натыкается на своё всё ещё тёплое «искусство» на снегу.
– Ох! – он одёргивает в страхе руку, словно прикоснулся к чему-то живому. – Не бойся… не бойся меня. Я только хочу потрогать тебя. – он снова тянет свои пальцы. – Ты единственное что у меня осталось. Но как? Как в этой темноте набраться сил чтобы коснуться тебя?
Если бы это был холст Малики, то он, наверное, был бы пропитан ароматом «Лост Чери»; она пользовалась им когда нужно было изобразить запекшуюся кровь.
Но нет больше никаких запахов в этом парке. Марат оставляет своё чудо что на снегу и рыскает руками в воздухе, ищет своё дерево. Находит. Прижимается к нему изувеченным носом, в надежде почуять хотя бы свою ссанину. Но и там лишь только шершавый лёд.
Всего минуту назад он убеждал себя, что между миром света и миром тьмы нет и не может быть никакой связи. А теперь мрак поглотил его самого. И в этой новой, липкой темноте Марат осознал: теперь он тоже один из тех, с кем никто и никогда не захочет строить своё будущее. Теперь уже ему самому не нужен ни паркет, ни обои, ни канделябры. Ну что же, делать нечего, будем изучать на ощупь картину, краска на которой с каждой секундой остывает на толстой корке весеннего снега и становится всё твёрже. Он снова падает на колени и как золотоискатель рыскает по снегу в поиске своей крови.
