…встаёт поперёк горла. То бишь – жидкость. И такое бывает: журавли порой превращаются в раскалённый свинец и спускаются вниз они мучительно долго, царапая своими свинцовыми крыльями всё на своём пути. Любое счастье выветрится за те минуты, что требуются этим беспощадным птицам, чтобы достичь самого дна. И худшее, что можно сделать сейчас, – это зажмуриться.
– Хех, это карма, дружок! – смеётся Баке из соседней комнаты. – Хе-хе-хе! Я ведь говорил тебе не прикасаться к бутылке. – его голос уже где-то на четвёртом этаже. Там, где обитают гиены.
Марат тихо приземляется на свою табуретку. По обеим щекам текут две слезы. Голос камыша на ветру заставляет его открыть глаза и в мутной пелене перед ним предстаёт не старый охранник, а его собственный отец. Журавли наконец-то спустились: они больше не обжигают, а нежно просачиваются внутрь, мягко взбалтывая на дне души остатки прошлого. Марат снова делает непоправимое – он опять закрывает глаза. И слышит ЕГО голос:
Твои ошибки – это твой личный груз, сынок. Как бы не было тяжело – поднимаешь и несёшь. Молча. До тех пор, пока тебе не станет легко. Пока ты не станешь настоящим мужиком.
Я уже слышал это от тебя, папа. Тогда, в детстве.
Маленький Маратик стоял возле гаража, держа в одной руке лопату, в другой – мёртвого «Свистка». Да, он не успел вовремя запереть дверцу в клетке. Да, волнистые попугайчики могут насрать где угодно, ведь они процесс своего обсирания совсем не контролируют. Да, Маратик не успел вовремя прибрать говно за своим другом. И что с того? Ведь на кухонном полу этих какашек размером с чечевицу и не заметить, если не присматриваться.
Ты крепко облажался, Маратик! – сказала мама, заглянув в детскую комнату. – Папа ждёт тебя на улице. – добавила она с каким-то злорадством в голосе.
У отца всегда был хороший нюх и хорошее зрение. И он всегда решал вопросы по-своему. И вот, тело шестилетнего мальчика дрожит, на щеках слёзы, в одной маленькой ручке лопата, в другой «Свисток» со свёрнутой шеей. Маленький мозг впервые в жизни понимает, что же такое – ответственность. Маленькие руки впервые копают маленькую могилу на заднем дворе у забора.
Но сейчас у нашего Марата большие руки и большой мозг.
Сабина.
Вот она где! А ведь папа был прав. Вот она! Наконец-то! НАСТОЯЩАЯ ответственность! Я ведь скоро стану отцом…
Лицо Марата опять засветилось и в его ушах снова зазвучала чудесная мелодия.
Я никогда не буду обижать своего сына, клянусь богом.
Камыш продолжает играть свою песню. Это сухое, вкрадчивое шуршание, словно тысячи невидимых пальцев перебирают страницы старой пожелтевшей книги. Ветер путается в его длинных стеблях, и камыш отвечает ему смиренным шепотом, в котором слышится то ли вздох уставшей земли, то ли тихая колыбельная самой воды. Марат идёт сквозь завесу камыша, раздвигает его перед собой руками по колени в воде; ничего не видно вокруг, ибо камыш на голову выше него. Правая нога вдруг застревает в трясине, Марат хватается за штанину и пытается её вытащить, но нога никак не поддаётся. Когда ветер затихает и камыш прекращает свою песню, застрявшая нога покрывается иглами.
– Ты живой?
Марат открывает глаза и понимает, что он, как и прежде, сидит в подсобке Баке на табуретке со скрещёнными ногами, одна из которых порядком затекла.
– Маратик, ты живой? – снова спрашивает Баке.
Маратик поднимает глаза и видит перед собой испуганное лицо друга. Это была не песня камыша, это был шорох ладони, скользящей по наждаку трёхдневной щетины. Баке частенько это проделывает. И отец тоже любил это занятие. В глазах охранника пропала ледяная мудрость – сейчас там только лёгкая озадаченность.
– А я уж думал, что ты…
– Я так рад… – перебивает Марат. В его голосе истинное блаженство: – Я… так… рад… тебя… видеть… мой друг…
Марат переисполнен счастьем: не зря он сегодня накрыл своему другу такую прекрасную поляну.
«Приеду сразу после работы. Ты где? В ГГ??»
Вот такое ответное сообщение Марат отправил Сабине, потому что на звонки она не отвечала. Скорей всего уснула. Беременные ведь любят поспать. А ещё беременные не любят отвечать на идиотские вопросы. К слову, «ГГ» – это аббревиатура на «Горный Гигант» – самый дорогой район в городе, где у Сабины имеется квартирка площадью в сто двадцать квадратов.
Вот и ждут теперь своего часа розы и клубника на «кровати» старого пердуна. Цветы вдруг снова начали благоухать, перебивая запах носков. Какое счастье что в офисе сегодня именно Баке, а не его сменщик, ведь только этот прохиндей способен навести порядок в любом хаосе.
– Да-а, уж-ж... интереснейший ты человек, Мара-атик! – протягивает Баке, позабыв про рюмку в руке. И только он о ней вспоминает, хочет поднести к губам, как вдруг просыпается рация:
– База!?… пш… это – Маяк!… пш… операция стекло!… пш… как приняли?
– До-олго они молчали. – с театральной горечью произносит Баке и доводит дело до конца – губы, сложенные буквой «ю», с печалью всасывают в себя журавлей. Затем, не отпуская взглядом Марата, берёт в руку рацию и процеживает:
– Маяк… пш… это база… пш… две минуты…
Затем он бросает обречённый взгляд на своего молодого собутыльника.
– Я скоро вернусь, хорошо? Товарищей ведь тоже уважить надо... – он указывает пальцем на окошко в мониторе, которое обозревает главный вход в здание. – Последишь, ладно?
– Как же вы задолбали со своими «опера-ациями»… – говорит Марат и поднимается с табуретки.
– Эй, постой-ка… ты чего это вскочил? – Баке испугался не на шутку. – Ты куда это собрался?
– Душно здесь. – ответил Марат, направляясь к окну. – Не переживай, не убегу я никуда. Иди уже…
И Баке молча собирается, предварительно тщательно поправив полы своего потрёпанного хакама. И так уже в третий раз за вечер. Он долго натягивает свои тёплые сухие берцы. Вид у него при этом – как у последнего самурая перед решающей битвой: спина прямая, словно стальной клинок, а в глазах такая скорбь, будто он один держит оборону на два фронта в безнадежной осаде, и этот последний путь вот-вот его доконает.
– Рацию я оставлю… на всякий случай.
– Да иди ты уже. – кривится Марат.
И Баке уходит. А наш Марат уже стоит у распахнутого окна, гладит пальцами розы и вдыхает носом «свежий» мартовский воздух. Но это продолжается не долго. Когда со стороны «Маяка» доносится ослиный смех, палец пронзает острая боль:
– Ай, бл*дь!
Маленькая капелька крови. Раненный палец сразу же помещается в рот.
Зачем я купил розы? Почему именно розы? Ведь я никогда их раньше не покупал! Ведь я никогда… твою мать…
С «Маяка» опять доносится смех ослов. А Марат словно в тумане возвращается к столу. Сердце бешено колотится, а в голове кто-то бьёт в шаманский бубен. Как он умудрился забыть о том, что у него есть жена? Жена, которая в данный конкретный момент ждёт его дома. Жена, которая до дрожи любит цветы. Но только не розы. Ведь у роз очень много шипов, о которые так легко уколоться.
Глаза Марата становятся мокрыми. Двумя пальцами он берёт за горлышко изящную журавлиную шейку и делает четыре хороших глотка.
Нужно поскорей закончить это дерьмо, ведь БУЦУКАРИ уже не за горами.
К слову сказать, Баке верно подметил, – наш Маратик действительно интересный человек. В противном случае, стал бы он увлекаться культурой Японии, ни разу не побывав в этой стране? Но тому были весьма веские причины. Но об этом позже…
Чтобы окончательно убедиться в том, что время буцукари пришло нужно собраться с мыслями и пораскинуть мозгами. Марата крепко покачивает, поэтому он широко расставляет ноги и смотрит на линолеум. Сколько же на нём интересных пятен и узоров!
В каждом хорошем бойце живет настоящий художник, ибо победа рождается не в кулаках, а в воображении...
А если ещё у тебя есть только свет от монитора, который так скудно озаряет этот маленький мир...
Шаг за шагом в маленькой подсобке, кругами и носом в пол. Под ногами Марата вырастают руины древнего города, погрязшего в грехах и он словно Гулливер, с лёгкостью пересекает сложную сетку лилипутских улиц, в которых так легко потеряться, словно в лабиринте. Город вдруг исчезает, когда ботинок великана спотыкается об отлепившийся бахромчатый лоскуток. Делаем шаг назад, опускаемся на колени и всматриваемся в темноту. А оттуда маленький демон с рожками глядит на нас с низу вверх и посмеивается. Поднимаемся на ноги, улыбаемся, размазываем подошвой наглого бесёнка и идём дальше. Пол под ногами вдруг проваливается, и мы оказываемся в океане, в котором нет воды. А раз воды нет, то ты не тонешь, ты стремительно падаешь в эту бездну. Скоро оказавшись на дне, мы видим под ногами безмолвные равнины, бездонные ущелья и непостижимую тяжесть тишины. Продолжаем свой изнуряющий путь кругами, шаг за шагом, носом в пол.
Марат кружит так очень долго. Ему приходится преодолевать океанские впадины и хребты, от чего Ноги крепко устают: икры наполняются свинцом, становятся тяжёлыми и толстыми как у бойцов сумо…
Весь смысл сумо – в первом столкновении, в этой бешеной вспышке, где две огромные туши влетают друг в друга. Этот удар как приговор: либо ты устоишь, либо ты умрёшь. Да, смерть здесь не редкость, а скорая помощь в этом спорте – такая нерасторопная, даже для Японии. Часто бывает так, что пока врачи расчехляют свои носилки, поверженный колосс уже отлетает в лучший мир, оставляя на дохё лишь неподвижную гору японской откормленной плоти.
Что-то слишком далеко мы отошли от нашей фабулы, но не зря же вас изначально предупредили, что нам далеко до Толсты?х и Золе?й?
Да ладно вам. Всё что вам нужно знать, так это то, что первый удар – решает всё. Тот самый хлёсткий щелчок, который разносится на сотни метров вокруг при столкновений двух огромных потных туш и есть – «буцукару», – глагол, от которого и получается производное, на манер великого и могучего, – «толкач» или «ударник», как вам будет удобней. Но не будет же наш Маратик называть себя такими простыми и пошлыми словами.
Как правило, когда под покровом ночи, Марат покидает пещеру Баке, он уже истинный буцукари. Ну а пока он всё кружит и кружит в подсобке охранника. И ждёт:
Когда же наконец этот пол начнёт выгибаться?
Словно спинка бродячего кота. Да, такой изгиб – это абсолютный и однозначный признак того, что время буцукари пришло.
Словно сумоист, присев ещё раз на корточки и достоверно убедившись, что пол под ногами пока что не хочет никуда выгибаться, бедный Маратик возвращается на свою табуретку и закрывает лицо руками. Дождаться напарника с маяка всё-таки придётся. Ведь Баке не из тех, кто спускает на тормозах подобное: закончить бутылку без него – значит положить конец настоящей дружбе.
Опять веки смыкаются. Очередная ошибка.
Детство.
Маратик начал практиковать буцукари ещё, кажись, классе в восьмом. Хотя называлось это совсем по-другому. Да что там, у этой шалости вообще тогда никакого названия даже и не было.
Это была всего лишь детская шалость.
И пришёл Маратик к этому как-то совсем случайно. Но, стоит признать, это было сущей закономерностью, как и многое другое в бешеной жизни подростка.
Когда друзья наливали, отказать им не было никакой возможности, но и удары отца дома тоже терпеть совсем не хотелось. А бил отец всегда, к слову, только в основном и по башке. Вот и плывёт наш восьмиклассник, покачиваясь после пьянки на стадион, предварительно проблебавшись. Не меньше двенадцати кругов требовалось Маратику если давеча по пластиковым стаканчикам разливался «Смирнофф», а если же в подворотне поцеживалась «Балтика», скажем, – «семёрочка», то было достаточно пробежать кругов десять. Этот абсурдный марафон всегда легко давался Маратику; ему подобные спортивные мероприятия нравились даже больше, чем тусовка с кентами. Если учитывать тот факт, что у школьника с голыми подмышками все события в жизни происходят стремительно, то кайф от быстрого протрезвления можно считать ещё более ярким, нежели кайф от быстрого опьянения.
Весь трезвый, потный, липкий и до смерти уставший, он проникал в прихожую и ровными шагами шёл к себе в комнату.
– Мама, папа, я дома.
Никто ни разу ничего не заподозрил. Он даже несколько раз проходил дыхательный тест. И каждый раз успешно.
Пройдут года? и оперившийся Марат покинет семейное гнездо. Судьба крепко возьмётся за него и впредь будет к нему всегда цинично благосклонна: однажды, забрав отца – этого демона, она тихонько-так, как бы взамен, подсунет Маратику ангела. Но чтобы жизнь совсем уж мёдом не казалась, оставит прежний устав: пьяным домой являться запрещено, пусть даже пряжка ремня больше никогда и не прилетит в голову. Но Малике вовсе и не нужно оружие для причинения боли, у неё есть кое-что пострашнее. А ещё этот её нюх, такой острый что бедному Маратику несколькими кругами вокруг стадиона просто так не отделаться, нужно было придумать что-то более оригинальное.
Так и появился буцукари.
– Маликуша… – шепчет Марат в маленькой тёмной подсобке, делает глубокий вдох и чтобы в конец не расплакаться закрывает лицо руками, которые пахнут рассолом и ненавистными розами.
Мой ангел, моя Маликуша…
Однажды после школы, она переходила дорогу на зелёный свет и какой-то пьяный мудак сбил её на своём Ленд Крузере. Эта бедная девочка, кстати сказать, тоже училась тогда в восьмом классе. Вполне возможно, что когда гашеный Маратик нарезал круги по стадиону в безымянной эйфории, где-то в это же время врачи боролись за жизнь его будущей жены.
Открытая черепно-мозговая травма, кровоизлияние в зрительный нерв и длительная кома, вызванная отёком головного мозга – со слов мамы Малики, всё это диагностировали тогда у девочки. К слову, мама Малики тоже всегда была сущим ангелом, хоть детских фотографий своей дочери никогда и не показывала. Но Марат всегда был уверен, что те восемь операций что пришлось пережить его будущей жене, совсем не испортили её невероятной и природной красоты. Окружённая родительской любовью, она жила, росла и хорошела, но зрение к ней так и не спешило возвращаться. Зато однажды, на выставке своих (и не только) картин, она повстречала свою первую и настоящую любовь.
До глубины души Марата тронули её картины. Точнее то, что картинами назвали бы в очень узких кругах. И кто же это, по-вашему, не захочет проникнуть в столь узкие круга?
Марату повезло оказаться в нужное время и в нужном месте. Непреодолимое желание пригласить слепую девушку на свидание, да ещё и такую красавицу сразу разбилось в пух и прах – мама воспротивилась. Но эта большая и добрая женщина оказалась столь любезной, что пригласила Марата домой. Он не стал отказываться.
В таких домах наш бедный брокер прежде не бывал. Дворец удивлял избыточной тишиной и тоннами полированного мрамора. Каждая деталь – от массивных дубовых дверей до медного отлива на крыше – кричала о том, что здесь живут люди, способные купить себе многое.
Когда-нибудь у меня будет такой же. – подумал Марат, снимая ботинки в прихожей, размером с весь его дом.
– Какой необычный ворс, – удивился он, едва не утопая в покрытии. – Словно живой газон под ногами.
– Это спецзаказ, – мягко ответила хозяйка. – Мы застелили им весь дом. Сами понимаете, в нашем случае комфорт – это не прихоть, а… необходимость.
– Хех, это карма, дружок! – смеётся Баке из соседней комнаты. – Хе-хе-хе! Я ведь говорил тебе не прикасаться к бутылке. – его голос уже где-то на четвёртом этаже. Там, где обитают гиены.
Марат тихо приземляется на свою табуретку. По обеим щекам текут две слезы. Голос камыша на ветру заставляет его открыть глаза и в мутной пелене перед ним предстаёт не старый охранник, а его собственный отец. Журавли наконец-то спустились: они больше не обжигают, а нежно просачиваются внутрь, мягко взбалтывая на дне души остатки прошлого. Марат снова делает непоправимое – он опять закрывает глаза. И слышит ЕГО голос:
Твои ошибки – это твой личный груз, сынок. Как бы не было тяжело – поднимаешь и несёшь. Молча. До тех пор, пока тебе не станет легко. Пока ты не станешь настоящим мужиком.
Я уже слышал это от тебя, папа. Тогда, в детстве.
Маленький Маратик стоял возле гаража, держа в одной руке лопату, в другой – мёртвого «Свистка». Да, он не успел вовремя запереть дверцу в клетке. Да, волнистые попугайчики могут насрать где угодно, ведь они процесс своего обсирания совсем не контролируют. Да, Маратик не успел вовремя прибрать говно за своим другом. И что с того? Ведь на кухонном полу этих какашек размером с чечевицу и не заметить, если не присматриваться.
Ты крепко облажался, Маратик! – сказала мама, заглянув в детскую комнату. – Папа ждёт тебя на улице. – добавила она с каким-то злорадством в голосе.
У отца всегда был хороший нюх и хорошее зрение. И он всегда решал вопросы по-своему. И вот, тело шестилетнего мальчика дрожит, на щеках слёзы, в одной маленькой ручке лопата, в другой «Свисток» со свёрнутой шеей. Маленький мозг впервые в жизни понимает, что же такое – ответственность. Маленькие руки впервые копают маленькую могилу на заднем дворе у забора.
Но сейчас у нашего Марата большие руки и большой мозг.
Сабина.
Вот она где! А ведь папа был прав. Вот она! Наконец-то! НАСТОЯЩАЯ ответственность! Я ведь скоро стану отцом…
Лицо Марата опять засветилось и в его ушах снова зазвучала чудесная мелодия.
Я никогда не буду обижать своего сына, клянусь богом.
Камыш продолжает играть свою песню. Это сухое, вкрадчивое шуршание, словно тысячи невидимых пальцев перебирают страницы старой пожелтевшей книги. Ветер путается в его длинных стеблях, и камыш отвечает ему смиренным шепотом, в котором слышится то ли вздох уставшей земли, то ли тихая колыбельная самой воды. Марат идёт сквозь завесу камыша, раздвигает его перед собой руками по колени в воде; ничего не видно вокруг, ибо камыш на голову выше него. Правая нога вдруг застревает в трясине, Марат хватается за штанину и пытается её вытащить, но нога никак не поддаётся. Когда ветер затихает и камыш прекращает свою песню, застрявшая нога покрывается иглами.
– Ты живой?
Марат открывает глаза и понимает, что он, как и прежде, сидит в подсобке Баке на табуретке со скрещёнными ногами, одна из которых порядком затекла.
– Маратик, ты живой? – снова спрашивает Баке.
Маратик поднимает глаза и видит перед собой испуганное лицо друга. Это была не песня камыша, это был шорох ладони, скользящей по наждаку трёхдневной щетины. Баке частенько это проделывает. И отец тоже любил это занятие. В глазах охранника пропала ледяная мудрость – сейчас там только лёгкая озадаченность.
– А я уж думал, что ты…
– Я так рад… – перебивает Марат. В его голосе истинное блаженство: – Я… так… рад… тебя… видеть… мой друг…
Марат переисполнен счастьем: не зря он сегодня накрыл своему другу такую прекрасную поляну.
«Приеду сразу после работы. Ты где? В ГГ??»
Вот такое ответное сообщение Марат отправил Сабине, потому что на звонки она не отвечала. Скорей всего уснула. Беременные ведь любят поспать. А ещё беременные не любят отвечать на идиотские вопросы. К слову, «ГГ» – это аббревиатура на «Горный Гигант» – самый дорогой район в городе, где у Сабины имеется квартирка площадью в сто двадцать квадратов.
Вот и ждут теперь своего часа розы и клубника на «кровати» старого пердуна. Цветы вдруг снова начали благоухать, перебивая запах носков. Какое счастье что в офисе сегодня именно Баке, а не его сменщик, ведь только этот прохиндей способен навести порядок в любом хаосе.
– Да-а, уж-ж... интереснейший ты человек, Мара-атик! – протягивает Баке, позабыв про рюмку в руке. И только он о ней вспоминает, хочет поднести к губам, как вдруг просыпается рация:
– База!?… пш… это – Маяк!… пш… операция стекло!… пш… как приняли?
– До-олго они молчали. – с театральной горечью произносит Баке и доводит дело до конца – губы, сложенные буквой «ю», с печалью всасывают в себя журавлей. Затем, не отпуская взглядом Марата, берёт в руку рацию и процеживает:
– Маяк… пш… это база… пш… две минуты…
Затем он бросает обречённый взгляд на своего молодого собутыльника.
– Я скоро вернусь, хорошо? Товарищей ведь тоже уважить надо... – он указывает пальцем на окошко в мониторе, которое обозревает главный вход в здание. – Последишь, ладно?
– Как же вы задолбали со своими «опера-ациями»… – говорит Марат и поднимается с табуретки.
– Эй, постой-ка… ты чего это вскочил? – Баке испугался не на шутку. – Ты куда это собрался?
– Душно здесь. – ответил Марат, направляясь к окну. – Не переживай, не убегу я никуда. Иди уже…
И Баке молча собирается, предварительно тщательно поправив полы своего потрёпанного хакама. И так уже в третий раз за вечер. Он долго натягивает свои тёплые сухие берцы. Вид у него при этом – как у последнего самурая перед решающей битвой: спина прямая, словно стальной клинок, а в глазах такая скорбь, будто он один держит оборону на два фронта в безнадежной осаде, и этот последний путь вот-вот его доконает.
– Рацию я оставлю… на всякий случай.
– Да иди ты уже. – кривится Марат.
И Баке уходит. А наш Марат уже стоит у распахнутого окна, гладит пальцами розы и вдыхает носом «свежий» мартовский воздух. Но это продолжается не долго. Когда со стороны «Маяка» доносится ослиный смех, палец пронзает острая боль:
– Ай, бл*дь!
Маленькая капелька крови. Раненный палец сразу же помещается в рот.
Зачем я купил розы? Почему именно розы? Ведь я никогда их раньше не покупал! Ведь я никогда… твою мать…
С «Маяка» опять доносится смех ослов. А Марат словно в тумане возвращается к столу. Сердце бешено колотится, а в голове кто-то бьёт в шаманский бубен. Как он умудрился забыть о том, что у него есть жена? Жена, которая в данный конкретный момент ждёт его дома. Жена, которая до дрожи любит цветы. Но только не розы. Ведь у роз очень много шипов, о которые так легко уколоться.
Глаза Марата становятся мокрыми. Двумя пальцами он берёт за горлышко изящную журавлиную шейку и делает четыре хороших глотка.
Нужно поскорей закончить это дерьмо, ведь БУЦУКАРИ уже не за горами.
К слову сказать, Баке верно подметил, – наш Маратик действительно интересный человек. В противном случае, стал бы он увлекаться культурой Японии, ни разу не побывав в этой стране? Но тому были весьма веские причины. Но об этом позже…
Чтобы окончательно убедиться в том, что время буцукари пришло нужно собраться с мыслями и пораскинуть мозгами. Марата крепко покачивает, поэтому он широко расставляет ноги и смотрит на линолеум. Сколько же на нём интересных пятен и узоров!
В каждом хорошем бойце живет настоящий художник, ибо победа рождается не в кулаках, а в воображении...
А если ещё у тебя есть только свет от монитора, который так скудно озаряет этот маленький мир...
Шаг за шагом в маленькой подсобке, кругами и носом в пол. Под ногами Марата вырастают руины древнего города, погрязшего в грехах и он словно Гулливер, с лёгкостью пересекает сложную сетку лилипутских улиц, в которых так легко потеряться, словно в лабиринте. Город вдруг исчезает, когда ботинок великана спотыкается об отлепившийся бахромчатый лоскуток. Делаем шаг назад, опускаемся на колени и всматриваемся в темноту. А оттуда маленький демон с рожками глядит на нас с низу вверх и посмеивается. Поднимаемся на ноги, улыбаемся, размазываем подошвой наглого бесёнка и идём дальше. Пол под ногами вдруг проваливается, и мы оказываемся в океане, в котором нет воды. А раз воды нет, то ты не тонешь, ты стремительно падаешь в эту бездну. Скоро оказавшись на дне, мы видим под ногами безмолвные равнины, бездонные ущелья и непостижимую тяжесть тишины. Продолжаем свой изнуряющий путь кругами, шаг за шагом, носом в пол.
Марат кружит так очень долго. Ему приходится преодолевать океанские впадины и хребты, от чего Ноги крепко устают: икры наполняются свинцом, становятся тяжёлыми и толстыми как у бойцов сумо…
Весь смысл сумо – в первом столкновении, в этой бешеной вспышке, где две огромные туши влетают друг в друга. Этот удар как приговор: либо ты устоишь, либо ты умрёшь. Да, смерть здесь не редкость, а скорая помощь в этом спорте – такая нерасторопная, даже для Японии. Часто бывает так, что пока врачи расчехляют свои носилки, поверженный колосс уже отлетает в лучший мир, оставляя на дохё лишь неподвижную гору японской откормленной плоти.
Что-то слишком далеко мы отошли от нашей фабулы, но не зря же вас изначально предупредили, что нам далеко до Толсты?х и Золе?й?
Да ладно вам. Всё что вам нужно знать, так это то, что первый удар – решает всё. Тот самый хлёсткий щелчок, который разносится на сотни метров вокруг при столкновений двух огромных потных туш и есть – «буцукару», – глагол, от которого и получается производное, на манер великого и могучего, – «толкач» или «ударник», как вам будет удобней. Но не будет же наш Маратик называть себя такими простыми и пошлыми словами.
Как правило, когда под покровом ночи, Марат покидает пещеру Баке, он уже истинный буцукари. Ну а пока он всё кружит и кружит в подсобке охранника. И ждёт:
Когда же наконец этот пол начнёт выгибаться?
Словно спинка бродячего кота. Да, такой изгиб – это абсолютный и однозначный признак того, что время буцукари пришло.
Словно сумоист, присев ещё раз на корточки и достоверно убедившись, что пол под ногами пока что не хочет никуда выгибаться, бедный Маратик возвращается на свою табуретку и закрывает лицо руками. Дождаться напарника с маяка всё-таки придётся. Ведь Баке не из тех, кто спускает на тормозах подобное: закончить бутылку без него – значит положить конец настоящей дружбе.
Опять веки смыкаются. Очередная ошибка.
Детство.
Маратик начал практиковать буцукари ещё, кажись, классе в восьмом. Хотя называлось это совсем по-другому. Да что там, у этой шалости вообще тогда никакого названия даже и не было.
Это была всего лишь детская шалость.
И пришёл Маратик к этому как-то совсем случайно. Но, стоит признать, это было сущей закономерностью, как и многое другое в бешеной жизни подростка.
Когда друзья наливали, отказать им не было никакой возможности, но и удары отца дома тоже терпеть совсем не хотелось. А бил отец всегда, к слову, только в основном и по башке. Вот и плывёт наш восьмиклассник, покачиваясь после пьянки на стадион, предварительно проблебавшись. Не меньше двенадцати кругов требовалось Маратику если давеча по пластиковым стаканчикам разливался «Смирнофф», а если же в подворотне поцеживалась «Балтика», скажем, – «семёрочка», то было достаточно пробежать кругов десять. Этот абсурдный марафон всегда легко давался Маратику; ему подобные спортивные мероприятия нравились даже больше, чем тусовка с кентами. Если учитывать тот факт, что у школьника с голыми подмышками все события в жизни происходят стремительно, то кайф от быстрого протрезвления можно считать ещё более ярким, нежели кайф от быстрого опьянения.
Весь трезвый, потный, липкий и до смерти уставший, он проникал в прихожую и ровными шагами шёл к себе в комнату.
– Мама, папа, я дома.
Никто ни разу ничего не заподозрил. Он даже несколько раз проходил дыхательный тест. И каждый раз успешно.
Пройдут года? и оперившийся Марат покинет семейное гнездо. Судьба крепко возьмётся за него и впредь будет к нему всегда цинично благосклонна: однажды, забрав отца – этого демона, она тихонько-так, как бы взамен, подсунет Маратику ангела. Но чтобы жизнь совсем уж мёдом не казалась, оставит прежний устав: пьяным домой являться запрещено, пусть даже пряжка ремня больше никогда и не прилетит в голову. Но Малике вовсе и не нужно оружие для причинения боли, у неё есть кое-что пострашнее. А ещё этот её нюх, такой острый что бедному Маратику несколькими кругами вокруг стадиона просто так не отделаться, нужно было придумать что-то более оригинальное.
Так и появился буцукари.
– Маликуша… – шепчет Марат в маленькой тёмной подсобке, делает глубокий вдох и чтобы в конец не расплакаться закрывает лицо руками, которые пахнут рассолом и ненавистными розами.
Мой ангел, моя Маликуша…
Однажды после школы, она переходила дорогу на зелёный свет и какой-то пьяный мудак сбил её на своём Ленд Крузере. Эта бедная девочка, кстати сказать, тоже училась тогда в восьмом классе. Вполне возможно, что когда гашеный Маратик нарезал круги по стадиону в безымянной эйфории, где-то в это же время врачи боролись за жизнь его будущей жены.
Открытая черепно-мозговая травма, кровоизлияние в зрительный нерв и длительная кома, вызванная отёком головного мозга – со слов мамы Малики, всё это диагностировали тогда у девочки. К слову, мама Малики тоже всегда была сущим ангелом, хоть детских фотографий своей дочери никогда и не показывала. Но Марат всегда был уверен, что те восемь операций что пришлось пережить его будущей жене, совсем не испортили её невероятной и природной красоты. Окружённая родительской любовью, она жила, росла и хорошела, но зрение к ней так и не спешило возвращаться. Зато однажды, на выставке своих (и не только) картин, она повстречала свою первую и настоящую любовь.
До глубины души Марата тронули её картины. Точнее то, что картинами назвали бы в очень узких кругах. И кто же это, по-вашему, не захочет проникнуть в столь узкие круга?
Марату повезло оказаться в нужное время и в нужном месте. Непреодолимое желание пригласить слепую девушку на свидание, да ещё и такую красавицу сразу разбилось в пух и прах – мама воспротивилась. Но эта большая и добрая женщина оказалась столь любезной, что пригласила Марата домой. Он не стал отказываться.
В таких домах наш бедный брокер прежде не бывал. Дворец удивлял избыточной тишиной и тоннами полированного мрамора. Каждая деталь – от массивных дубовых дверей до медного отлива на крыше – кричала о том, что здесь живут люди, способные купить себе многое.
Когда-нибудь у меня будет такой же. – подумал Марат, снимая ботинки в прихожей, размером с весь его дом.
– Какой необычный ворс, – удивился он, едва не утопая в покрытии. – Словно живой газон под ногами.
– Это спецзаказ, – мягко ответила хозяйка. – Мы застелили им весь дом. Сами понимаете, в нашем случае комфорт – это не прихоть, а… необходимость.
