– А теперь скажи мне, Маратик… что будет жрать тебя сильнее? То, что ты оставил слепую жену на произвол судьбы? Или то, что ты своими собственными руками убьёшь собственного ребёнка? Да, да, не прячься от меня, – ты убьёшь его! я это знаю! потому что знаю таких как Сабина… она обязательно выскоблится если ты её бросишь… Маратик? Ты ещё здесь?
Марат убирает с ушей руки, потому что нужно вытереть слёзы.
– Я здесь…
– Самая страшная вещь в жизни это – со-жа-ле-ни-е! Ты меня понимаешь? Оно будет прожигать твой череп каждый день, каждую минуту, отравляя твою жизнь… а что, если твоя жена вообще никогда не сможет подарить тебе ребёнка? Она же… она же… *баный инвалид!
– Ох…
Слишком много желчи было в последнем слове, что Баке от страха аж сразу захлопнул свой рот ладонью, чтобы не дай бог оставшийся яд не вырвался наружу. Он опять наговорил лишнего. Он бросается к окну, совсем позабыв что минуту назад уже закрыл его. По-идиотски смотрит на тёмную парковку, делает затяжку, но сигарета уже давно умерла. Он бросается на своё место. Вонизма в подсобке достигает своего апогея: целая стая промокших уличных псов сидят и смотрят на наших страдальцев. А все стены вокруг облеплены прокисшим тестом, запах которого чувствуется уже даже языком. И смола – повсюду смердящая смола.
– А Сабинка-то наша… какая красавица! – голос Баке резко сменился, в нём столько добра и меланхолии: – Эх, был бы я на твоём месте, Маратик, и было бы мне сейчас лет двадцать пять, то я бы сейчас с тобой даже и не разговаривал… эх, ты абсолютно прав, Маратик. Ты конченый дурак, ей-богу…
– Ох. – выдыхает вконец разбитый Маратик.
Он всем своим нутром понимает, что уже в достаточной степени исповедался. Он молча встаёт, делает два шага к двери и в друг понимает, что время буцукари пришло: то ли из-за последней рюмки, то ли из-за прокисшего теста что свисает с потолка, – линолеум под ногами ласково выгибается. Марат упирается носом в дверь и вспоминает тот роковой вечер.
Это был новогодний корпоратив в ресторане, где кучка брокеров наслаждалась тринадцатой зарплатой. Зелёных соплей и поросячьего визга не было (пока), но базовая «премедикация» перед праздником в «Помещении службы безопасности», давала о себе знать.
А у красавицы Сабины – зрение хищницы, её добыча редко имеет шанс на спасение. Пока все зажигали, она незаметно схватила полукоматозного Марата за руку, на безымянном пальце которой золотилось колечко и потащила его к служебному выходу. Скользкая, холодная и гремящая под их ногами лестница. Ох эти чёрные глаза, ох этот третий размер под глубоким декольте! О породистых лодыжках на высокой шпильке можно вообще и не упоминать.
На утро Марат много чего не помнил, но слова двадцатилетней секретарши шефа крепко врезались в его память.
– Я глаз оторвать от тебя не могу! – сорвалось с её красных губ, а её зрачки были размером с монету. – А эти твои руки… пальцы… губы… – Сабину аж передёрнуло. – Эй… ладно! К чёрту! Я так хочу тебя! С первой встречи, с самого первого взгляда хочу!
Поцеловать тогда Марата на обледеневшей лестнице она не посмела, совесть ведь нужно иметь. Но заняться с ним любовью вполне себе позволила. Ибо слова без последующих за ними действиями – слова мёртвые. А Сабина любила жизнь во всех её проявлениях, как и всякий зрячий человек. Вот она и взяла то, чего хотела. А что же до Маратика? А наш Маратик – фаталист, особенно когда переполнен журавлями. И что же может получится из такого союза? Ангелы скажут, что – смерть, а бесы ничего не скажут, лишь посмеются. Так или иначе, после корпоратива они провели рождественскую ночь вместе в Горном Гиганте, в большой четырёхкомнатной квартире Сабины.
– А где твои родители? – напряжённо прошептал Марат на ухо спящей Сабине. Было уже позднее утро. На экране было восемь пропущенных от «мамы №2». А Сабина по-кошачьи выгнулась, потянулась и сказала:
– Родители? Они в Кентау живут, а что?
– А квартира? – шепчет Марат. – Ты её снимаешь?
– Нет, это моя квартира… личная…
Похмелье напомнило о себе резким уколом в затылок – будто кто-то провернул там лезвие кинжала. Марат поморщился, но решил додавить:
– Родители подарили?
Сабина окончательно проснулась и более не отвечала на столь идиотские вопросы, но пожелала кофе в постель. К слову сказать, это была их первая и последняя совместная ночь в этих «хоромах», потому что мужское эго было больно уколото: «Я тебя, конечно, люблю, Маратик! Но пускать в свой дом женатого мужчину я больше не стану! Пущу только свободного!».
Марат курил вторую подряд сигарету на кухне под мощной вытяжкой и думал о любви.
– Только скажи мне правду, хорошо? Ты действительно не знала, что я женат? – это последнее что услышала Сабина от Марата перед тем, как захлопнуть перед его носом дверь.
Долгий спуск по лестнице. Когда ты – половая тряпка, ты не пользуешься лифтами.
А может быть она и знала! И что с того? Что, у людей с кольцом на пальце член как-то «не так» встаёт? Она же на самом берегу сказала, что всего лишь… хочет меня.
Так начался служебный роман. Так начинаются все служебные романы.
Марат продолжил спать с Сабиной. То есть не спать, конечно, а сношаться словно дикое голодное животное в саване: почти каждый день, или через день; то на офисном столе после работы, то в мужском туалете в перерывах; в какой-то момент они даже двери за собой перестали запирать, потому что гиены в офисе входили в их положение и не мешали. Конечно, гиены при этом изменяли своим диким правилам – нагло мешать другим животным, когда те утоляют свой голод. Но зато наши падальщики получали иную, более сытную пищу.
Сладкие сплетни.
Сколько журавлей было угроблено в подсобке Баке после тех откровений на холодной лестнице. Сколько километров пробежал после службы Марат по проспекту Толе би до самого озера Сайран, чтобы переступить порог своего священного дома трезвым. И сколько же картин было нарисовано его женой в полном и холодном одиночестве за эти два с небольшим месяца.
– База?… пш… это – Маяк… пш… операция стекло!
А в кармане Марата, тем временем завибрировал телефон, на экране которого высветилось: «мама №2». В который раз за вечер его посетила горькая мысль, что давно пора присвоить ей первый номер. Она ведь звонит часто и только по важным вопросам: «нормально ли Маратик питается?» или «как дела у Маратика на работе?» или «можно ли приехать в субботу чтобы прибраться в доме?». В общем и целом, – золото, а не тёща. А его родная мать, эта спиногрызка, звонит всегда исключительно к десятому числу каждого месяца, аккурат в день зарплаты.
Чёртова алкашка! Ненавижу алкашей…
За пять лет брака это был первый раз, когда Марат не нашёл в себе сил ответить, хоть на экране светилось: «Мама №2». Это мучительно больно. Но он обязательно ей перезвонит, когда достигнет берега озера Сайран и протрезвеет. Ну а пока, звонок отклоняется и на домашнем экране появляются обои: то бишь одна из картин Малики, автор которой дал ей название – «Ответ». Марат знает, что именно изображено на этой картине и почему эти «помои», размазанные по холсту, называются «Ответом». Он знает и ему от этого тошно. Искусство ведь порой так обманчиво: на переднем плане мы видим чёткую ложь, а на заднем – размытую правду. Потеряешь фокус и всё, сразу подступает тошнота. А в работах Малики всё ещё сложнее… чем больше ты в них погружаешься, тем меньше тебе хочется продолжать это делать.
Сама душа начинает вибрировать. До тошноты.
– Бакытжан ага… – бросает Марат охраннику, с трудом поймав дверную ручку. – Если через час я не отзвонюсь, то вызывай полицию.
– База… пш… это Маяк… пш… как слышно?
Баке заёрзал на стуле, но далеко не из-за операции «Стекло».
– Жаль… жа-аль… – горько произносит он. – А кто за журавлями теперь пойдёт?
Не колеблясь, Марат кивнул на рацию и с усмешкой процедил:
– Смотритель маяка сходит...
Баке моментально взорвался.
Уверенный, что это никакой не сарказм, а отличная шутка, он сразу зашёлся хохотом. Ура! Наконец-то мальчишка образумился! Он встал на верный путь и новые журавли вскоре будут откупорены в нашем царстве!
Баке ржёт как конь, ведь такие люди как Марат никогда не шутят просто так. Этот желторотик домой сегодня не пойдёт. Нет! Ещё слишком рано! Отпущу его под утро…
Смех будто отрезает в тот самый момент, когда Марат молча давит на дверную ручку и открывает дверь.
– Возьми ещё хлеба, Маратик… кхе… кхе… будь так добр.
– Нет, с меня на сегодня хватит, Бауыржан ага.
Чёрт побери, этих слов достаточно чтобы разрушить крепкую дружбу.
– Постой-ка… а как же цветы? – Баке указывает пальцем на раскладной столик что у окна. – Нафига они мне? Забери их, порадуй жену…
В глазах Марата вспыхивает ненависть.
– Может лучше ты свою порадуешь? – проскрипел брокер. – Куда ты там завтра собирался? На кладбище кажись? Вот и положишь их на могилку…
Старик хлопает глазами. Такого поворота событий он никак не ожидал.
Он поднимается с места, его руки скрючились дрожат, словно он хочет вцепиться в шею этому малолетнему выродку и придушить.
– А знаешь, что я тебе скажу, балам... – на губах Баке вскипает белесое кружево пены. – Лучше иметь мёртвую жену, чем слепую!
Дальнейшее событие просится на экран телевизора, потому что слова для такой ярости слишком лейкемичны. Но всё же: Марат сгребает со стола банку из-под корнишонов. Тяжёлое стекло в его правой руке, на дне которого рассол с какой-то укропной жижей.
– Э-экх... – всё что успевает вырваться из ядовитого рта Баке.
Удар.
Звук получается хлюпающим и тошнотворно-влажным, будто гнилая груша упала с ветки на бетон. Укроп шлепает в монитор, а Баке исчезает под столом.
Убийца замирает в абсолютном вакууме. Руки и ноги продирает дрожь. Он смотрит на рацию. Надо срочно звать на помощь. Нет. Нет. Нет. Нужно сначала проверить.
– Баке?.. Баке, ты живой? – голос Марата звучит чужо и тонко. Как-то по-детски.
Он обходит стол, двигаясь со скоростью черепахи, под ногами которой смердящее тесто и огуречный рассол.
– Бакытжан ага… Баке? ах ты ж сукин сын...
Старик стоит на четвереньках. Как собака. Плечи беззвучно вздрагивают в конвульсиях. Марат наклоняется почти вплотную, ожидая увидеть слёзы или предсмертный оскал, но натыкается на хриплое, булькающее веселье. Тот смеётся.
– Живой… сукин сын…
– Кхе.. кхе.. кхе..
Марат садится на одно колено и начинает:
– Я тебе триста раз говорил, ублюдок: моя жена НЕ ЛЮБИТ РОЗЫ! – он срывается на ультразвук прямо в ухо старику. – Что ты за человек такой, Бакытжан-ага?! Я тебе кто – пацан с улицы? Ты думал, об меня можно ноги вытирать? Если я прихожу в этот гадюшник с тобой посидеть, это ещё не значит, что я опустился до твоего уровня! И если честно...
– А ну-ка здесь поподробней, балам. – перебивает Баке, подняв руку. Затем он поднимает глаза, всё ещё находясь в позе рака. – До какого это уровня?
– Ты хочешь знать до какого уровня?
– Хочу! – левый висок Баке залит кровью.
– До всем известного, бл*дь!
На физиономии охранника – кровь и замешательство, а Марат выпрямляется, поворачивает своё туловище к выходу и, не отпуская дверной ручки, замирает у выхода. Этот желторотик понятия не имеет что такое «уходить по-английски». Главное сейчас не бурогозить. Это чревато последствиями. Мы сотрём со своей памяти этот инцидент. Айбека вон, сменщика, уволили так в прошлом месяце: слово за слово и прощай работа, а ведь Айбек даже и не пьёт совсем… Подобрать слова сейчас будет труднее всего, а отпускать домой этого птенчика в таком состоянии тоже никак нельзя. Ну что же, значит сейчас самое время для убийства. Конечно, речь идёт о смерти – образной. В противном случае, он точно возьмёт, да и уйдёт к этому своему ангелу, и никто уже не сходит в магазин за журавлями. Но ещё есть надежда, она ведь всегда умирает последней.
Тошнило ли так Толстых или Золей от их текстов, как нас тошнит сейчас? Мы этого не узнаем. А Баке, тем временем, достаёт из своей сумеречной души большой последний гвоздь. Он с трудом поднимается с пола и усаживается на своё место.
– Пойди-ка сюда, присядь… – голос Баке серьёзный, слова будут бить молотом, почти по-отцовски. На всякий случай, Марат оставляет дверь распахнутой. Ему вдруг становится жалко старика, и он решает подарить ему шанс на последнее откровение. Он возвращается к столу, садится на своё место и смотрит прямо в сердце красных «отцовских» глаз.
– Дрянь эта твоя Сабина! Понятно тебе? – резко, с громом и ненавистью рявкнул Баке, но Марат и глазом не дрогнул. Подобные раскаты грома в нашей подсобке – в порядке вещей. – Ни дать ни взять – последняя дрянь! Не веришь? Посмотрите-ка, он ещё мне и не верит! – Баке лихо разворачивается на своём стуле, хватает мышку и начинает тыкать невпопад. – Сейчас, сейчас… я тебе покажу… вот! Глянь-ка сюда! Видишь? – он вытирает заплывший кровью глаз, тычет пальцем на второе слева верхнее окошко, которое обозревает большой кусок парковки перед маяком. – Знаешь сколько раз я видел нашу красотку, садящуюся в разные машины на этой самой парковке, пока ты сидел допоздна там, наверху, за своим компьютером? Твоё окно выходит на Зенкова, так? Тебе же не видно оттуда парковку, так? Ты же совсем ничего не видишь, Маратик…
– Такси…
– Че-ево? – Баке смотрит на Марата как на умалишённого.
– Она ездит домой на такси…
– Ну да, ну да… – на лице охранника болезненная улыбка. – А я летаю домой на дельтаплане, бл*дь. Как только её сладкая задница впервые появилась в нашем офисе, то я сразу приметил белую «камрюху», я видел её трижды, чёрный «рейнджик» – четыре раза, и раз пять, не меньше, – чёрный «эр икс». Таксисты на таких машинах не ездят, Маратик.
Маратик опускает голову.
– Конечно, камеры смогут подтвердить лишь только «эр икс», на котором она уезжала со своим… па-апиком. Ты же знаешь, плёнка стирается в конце каждого месяца, но… это не меняет сути. Кстати, какая там сейчас неделя беременности у этой потаскухи?
Гвоздь заколочен. А на лице Марата – отвращение. А змей всё жалит:
– И это только то, что я видел в свою смену, Маратик… А ты слепой! Ты абсолютно ничевошеньки не видишь! Ты ещё больше слепой, нежели твоя жена… инвалидка!!!
Последнее слово аж подбросило Маратика с места так, что журавли в животе подскочили до самого кадыка. Баке опять запер рот, уже двумя руками. Сейчас его точно прибьют.
– Да, пошёл ты… – прошипел Марат. – Долбанный ты старый хрен…
– Ох! Ох! Ох! Прости… чёрт… я не хотел… прости меня, старого дурака… эй…
Марат вылетает из подсобки, со сжатыми кулаками, которые с трудом сдержались от удара по наглой роже. У порога он задевает одного пустого журавля, который сносит остальных и комнату за его спиной заполняет дребезг разлетающегося стекла.
– Мара-ат, посто-ой!
В какой-то иной, параллельной вселенной, Баке всё же настигает обречённого Марата. Рванув его на себя, он силой берёт его в охапку и возвращает беглеца в свою маленькую пещеру, намертво привязывает его к табурету. И только эти узлы теперь отделяют разум бедного Марата от погибели, которая пропитана зовом Сирены.
Но реальность куда прозаичнее. Наш Марат – никакой не Одиссей, а за окном вовсе не Эллада с её лазурными берегами, а самый что ни на есть настоящий, холодный и бескрайний Алматы.
Марат убирает с ушей руки, потому что нужно вытереть слёзы.
– Я здесь…
– Самая страшная вещь в жизни это – со-жа-ле-ни-е! Ты меня понимаешь? Оно будет прожигать твой череп каждый день, каждую минуту, отравляя твою жизнь… а что, если твоя жена вообще никогда не сможет подарить тебе ребёнка? Она же… она же… *баный инвалид!
– Ох…
Слишком много желчи было в последнем слове, что Баке от страха аж сразу захлопнул свой рот ладонью, чтобы не дай бог оставшийся яд не вырвался наружу. Он опять наговорил лишнего. Он бросается к окну, совсем позабыв что минуту назад уже закрыл его. По-идиотски смотрит на тёмную парковку, делает затяжку, но сигарета уже давно умерла. Он бросается на своё место. Вонизма в подсобке достигает своего апогея: целая стая промокших уличных псов сидят и смотрят на наших страдальцев. А все стены вокруг облеплены прокисшим тестом, запах которого чувствуется уже даже языком. И смола – повсюду смердящая смола.
– А Сабинка-то наша… какая красавица! – голос Баке резко сменился, в нём столько добра и меланхолии: – Эх, был бы я на твоём месте, Маратик, и было бы мне сейчас лет двадцать пять, то я бы сейчас с тобой даже и не разговаривал… эх, ты абсолютно прав, Маратик. Ты конченый дурак, ей-богу…
– Ох. – выдыхает вконец разбитый Маратик.
Он всем своим нутром понимает, что уже в достаточной степени исповедался. Он молча встаёт, делает два шага к двери и в друг понимает, что время буцукари пришло: то ли из-за последней рюмки, то ли из-за прокисшего теста что свисает с потолка, – линолеум под ногами ласково выгибается. Марат упирается носом в дверь и вспоминает тот роковой вечер.
Это был новогодний корпоратив в ресторане, где кучка брокеров наслаждалась тринадцатой зарплатой. Зелёных соплей и поросячьего визга не было (пока), но базовая «премедикация» перед праздником в «Помещении службы безопасности», давала о себе знать.
А у красавицы Сабины – зрение хищницы, её добыча редко имеет шанс на спасение. Пока все зажигали, она незаметно схватила полукоматозного Марата за руку, на безымянном пальце которой золотилось колечко и потащила его к служебному выходу. Скользкая, холодная и гремящая под их ногами лестница. Ох эти чёрные глаза, ох этот третий размер под глубоким декольте! О породистых лодыжках на высокой шпильке можно вообще и не упоминать.
На утро Марат много чего не помнил, но слова двадцатилетней секретарши шефа крепко врезались в его память.
– Я глаз оторвать от тебя не могу! – сорвалось с её красных губ, а её зрачки были размером с монету. – А эти твои руки… пальцы… губы… – Сабину аж передёрнуло. – Эй… ладно! К чёрту! Я так хочу тебя! С первой встречи, с самого первого взгляда хочу!
Поцеловать тогда Марата на обледеневшей лестнице она не посмела, совесть ведь нужно иметь. Но заняться с ним любовью вполне себе позволила. Ибо слова без последующих за ними действиями – слова мёртвые. А Сабина любила жизнь во всех её проявлениях, как и всякий зрячий человек. Вот она и взяла то, чего хотела. А что же до Маратика? А наш Маратик – фаталист, особенно когда переполнен журавлями. И что же может получится из такого союза? Ангелы скажут, что – смерть, а бесы ничего не скажут, лишь посмеются. Так или иначе, после корпоратива они провели рождественскую ночь вместе в Горном Гиганте, в большой четырёхкомнатной квартире Сабины.
– А где твои родители? – напряжённо прошептал Марат на ухо спящей Сабине. Было уже позднее утро. На экране было восемь пропущенных от «мамы №2». А Сабина по-кошачьи выгнулась, потянулась и сказала:
– Родители? Они в Кентау живут, а что?
– А квартира? – шепчет Марат. – Ты её снимаешь?
– Нет, это моя квартира… личная…
Похмелье напомнило о себе резким уколом в затылок – будто кто-то провернул там лезвие кинжала. Марат поморщился, но решил додавить:
– Родители подарили?
Сабина окончательно проснулась и более не отвечала на столь идиотские вопросы, но пожелала кофе в постель. К слову сказать, это была их первая и последняя совместная ночь в этих «хоромах», потому что мужское эго было больно уколото: «Я тебя, конечно, люблю, Маратик! Но пускать в свой дом женатого мужчину я больше не стану! Пущу только свободного!».
Марат курил вторую подряд сигарету на кухне под мощной вытяжкой и думал о любви.
– Только скажи мне правду, хорошо? Ты действительно не знала, что я женат? – это последнее что услышала Сабина от Марата перед тем, как захлопнуть перед его носом дверь.
Долгий спуск по лестнице. Когда ты – половая тряпка, ты не пользуешься лифтами.
А может быть она и знала! И что с того? Что, у людей с кольцом на пальце член как-то «не так» встаёт? Она же на самом берегу сказала, что всего лишь… хочет меня.
Так начался служебный роман. Так начинаются все служебные романы.
Марат продолжил спать с Сабиной. То есть не спать, конечно, а сношаться словно дикое голодное животное в саване: почти каждый день, или через день; то на офисном столе после работы, то в мужском туалете в перерывах; в какой-то момент они даже двери за собой перестали запирать, потому что гиены в офисе входили в их положение и не мешали. Конечно, гиены при этом изменяли своим диким правилам – нагло мешать другим животным, когда те утоляют свой голод. Но зато наши падальщики получали иную, более сытную пищу.
Сладкие сплетни.
Сколько журавлей было угроблено в подсобке Баке после тех откровений на холодной лестнице. Сколько километров пробежал после службы Марат по проспекту Толе би до самого озера Сайран, чтобы переступить порог своего священного дома трезвым. И сколько же картин было нарисовано его женой в полном и холодном одиночестве за эти два с небольшим месяца.
– База?… пш… это – Маяк… пш… операция стекло!
А в кармане Марата, тем временем завибрировал телефон, на экране которого высветилось: «мама №2». В который раз за вечер его посетила горькая мысль, что давно пора присвоить ей первый номер. Она ведь звонит часто и только по важным вопросам: «нормально ли Маратик питается?» или «как дела у Маратика на работе?» или «можно ли приехать в субботу чтобы прибраться в доме?». В общем и целом, – золото, а не тёща. А его родная мать, эта спиногрызка, звонит всегда исключительно к десятому числу каждого месяца, аккурат в день зарплаты.
Чёртова алкашка! Ненавижу алкашей…
За пять лет брака это был первый раз, когда Марат не нашёл в себе сил ответить, хоть на экране светилось: «Мама №2». Это мучительно больно. Но он обязательно ей перезвонит, когда достигнет берега озера Сайран и протрезвеет. Ну а пока, звонок отклоняется и на домашнем экране появляются обои: то бишь одна из картин Малики, автор которой дал ей название – «Ответ». Марат знает, что именно изображено на этой картине и почему эти «помои», размазанные по холсту, называются «Ответом». Он знает и ему от этого тошно. Искусство ведь порой так обманчиво: на переднем плане мы видим чёткую ложь, а на заднем – размытую правду. Потеряешь фокус и всё, сразу подступает тошнота. А в работах Малики всё ещё сложнее… чем больше ты в них погружаешься, тем меньше тебе хочется продолжать это делать.
Сама душа начинает вибрировать. До тошноты.
– Бакытжан ага… – бросает Марат охраннику, с трудом поймав дверную ручку. – Если через час я не отзвонюсь, то вызывай полицию.
– База… пш… это Маяк… пш… как слышно?
Баке заёрзал на стуле, но далеко не из-за операции «Стекло».
– Жаль… жа-аль… – горько произносит он. – А кто за журавлями теперь пойдёт?
Не колеблясь, Марат кивнул на рацию и с усмешкой процедил:
– Смотритель маяка сходит...
Баке моментально взорвался.
Уверенный, что это никакой не сарказм, а отличная шутка, он сразу зашёлся хохотом. Ура! Наконец-то мальчишка образумился! Он встал на верный путь и новые журавли вскоре будут откупорены в нашем царстве!
Баке ржёт как конь, ведь такие люди как Марат никогда не шутят просто так. Этот желторотик домой сегодня не пойдёт. Нет! Ещё слишком рано! Отпущу его под утро…
Смех будто отрезает в тот самый момент, когда Марат молча давит на дверную ручку и открывает дверь.
– Возьми ещё хлеба, Маратик… кхе… кхе… будь так добр.
– Нет, с меня на сегодня хватит, Бауыржан ага.
Чёрт побери, этих слов достаточно чтобы разрушить крепкую дружбу.
– Постой-ка… а как же цветы? – Баке указывает пальцем на раскладной столик что у окна. – Нафига они мне? Забери их, порадуй жену…
В глазах Марата вспыхивает ненависть.
– Может лучше ты свою порадуешь? – проскрипел брокер. – Куда ты там завтра собирался? На кладбище кажись? Вот и положишь их на могилку…
Старик хлопает глазами. Такого поворота событий он никак не ожидал.
Он поднимается с места, его руки скрючились дрожат, словно он хочет вцепиться в шею этому малолетнему выродку и придушить.
– А знаешь, что я тебе скажу, балам... – на губах Баке вскипает белесое кружево пены. – Лучше иметь мёртвую жену, чем слепую!
Дальнейшее событие просится на экран телевизора, потому что слова для такой ярости слишком лейкемичны. Но всё же: Марат сгребает со стола банку из-под корнишонов. Тяжёлое стекло в его правой руке, на дне которого рассол с какой-то укропной жижей.
– Э-экх... – всё что успевает вырваться из ядовитого рта Баке.
Удар.
Звук получается хлюпающим и тошнотворно-влажным, будто гнилая груша упала с ветки на бетон. Укроп шлепает в монитор, а Баке исчезает под столом.
Убийца замирает в абсолютном вакууме. Руки и ноги продирает дрожь. Он смотрит на рацию. Надо срочно звать на помощь. Нет. Нет. Нет. Нужно сначала проверить.
– Баке?.. Баке, ты живой? – голос Марата звучит чужо и тонко. Как-то по-детски.
Он обходит стол, двигаясь со скоростью черепахи, под ногами которой смердящее тесто и огуречный рассол.
– Бакытжан ага… Баке? ах ты ж сукин сын...
Старик стоит на четвереньках. Как собака. Плечи беззвучно вздрагивают в конвульсиях. Марат наклоняется почти вплотную, ожидая увидеть слёзы или предсмертный оскал, но натыкается на хриплое, булькающее веселье. Тот смеётся.
– Живой… сукин сын…
– Кхе.. кхе.. кхе..
Марат садится на одно колено и начинает:
– Я тебе триста раз говорил, ублюдок: моя жена НЕ ЛЮБИТ РОЗЫ! – он срывается на ультразвук прямо в ухо старику. – Что ты за человек такой, Бакытжан-ага?! Я тебе кто – пацан с улицы? Ты думал, об меня можно ноги вытирать? Если я прихожу в этот гадюшник с тобой посидеть, это ещё не значит, что я опустился до твоего уровня! И если честно...
– А ну-ка здесь поподробней, балам. – перебивает Баке, подняв руку. Затем он поднимает глаза, всё ещё находясь в позе рака. – До какого это уровня?
– Ты хочешь знать до какого уровня?
– Хочу! – левый висок Баке залит кровью.
– До всем известного, бл*дь!
На физиономии охранника – кровь и замешательство, а Марат выпрямляется, поворачивает своё туловище к выходу и, не отпуская дверной ручки, замирает у выхода. Этот желторотик понятия не имеет что такое «уходить по-английски». Главное сейчас не бурогозить. Это чревато последствиями. Мы сотрём со своей памяти этот инцидент. Айбека вон, сменщика, уволили так в прошлом месяце: слово за слово и прощай работа, а ведь Айбек даже и не пьёт совсем… Подобрать слова сейчас будет труднее всего, а отпускать домой этого птенчика в таком состоянии тоже никак нельзя. Ну что же, значит сейчас самое время для убийства. Конечно, речь идёт о смерти – образной. В противном случае, он точно возьмёт, да и уйдёт к этому своему ангелу, и никто уже не сходит в магазин за журавлями. Но ещё есть надежда, она ведь всегда умирает последней.
Тошнило ли так Толстых или Золей от их текстов, как нас тошнит сейчас? Мы этого не узнаем. А Баке, тем временем, достаёт из своей сумеречной души большой последний гвоздь. Он с трудом поднимается с пола и усаживается на своё место.
– Пойди-ка сюда, присядь… – голос Баке серьёзный, слова будут бить молотом, почти по-отцовски. На всякий случай, Марат оставляет дверь распахнутой. Ему вдруг становится жалко старика, и он решает подарить ему шанс на последнее откровение. Он возвращается к столу, садится на своё место и смотрит прямо в сердце красных «отцовских» глаз.
– Дрянь эта твоя Сабина! Понятно тебе? – резко, с громом и ненавистью рявкнул Баке, но Марат и глазом не дрогнул. Подобные раскаты грома в нашей подсобке – в порядке вещей. – Ни дать ни взять – последняя дрянь! Не веришь? Посмотрите-ка, он ещё мне и не верит! – Баке лихо разворачивается на своём стуле, хватает мышку и начинает тыкать невпопад. – Сейчас, сейчас… я тебе покажу… вот! Глянь-ка сюда! Видишь? – он вытирает заплывший кровью глаз, тычет пальцем на второе слева верхнее окошко, которое обозревает большой кусок парковки перед маяком. – Знаешь сколько раз я видел нашу красотку, садящуюся в разные машины на этой самой парковке, пока ты сидел допоздна там, наверху, за своим компьютером? Твоё окно выходит на Зенкова, так? Тебе же не видно оттуда парковку, так? Ты же совсем ничего не видишь, Маратик…
– Такси…
– Че-ево? – Баке смотрит на Марата как на умалишённого.
– Она ездит домой на такси…
– Ну да, ну да… – на лице охранника болезненная улыбка. – А я летаю домой на дельтаплане, бл*дь. Как только её сладкая задница впервые появилась в нашем офисе, то я сразу приметил белую «камрюху», я видел её трижды, чёрный «рейнджик» – четыре раза, и раз пять, не меньше, – чёрный «эр икс». Таксисты на таких машинах не ездят, Маратик.
Маратик опускает голову.
– Конечно, камеры смогут подтвердить лишь только «эр икс», на котором она уезжала со своим… па-апиком. Ты же знаешь, плёнка стирается в конце каждого месяца, но… это не меняет сути. Кстати, какая там сейчас неделя беременности у этой потаскухи?
Гвоздь заколочен. А на лице Марата – отвращение. А змей всё жалит:
– И это только то, что я видел в свою смену, Маратик… А ты слепой! Ты абсолютно ничевошеньки не видишь! Ты ещё больше слепой, нежели твоя жена… инвалидка!!!
Последнее слово аж подбросило Маратика с места так, что журавли в животе подскочили до самого кадыка. Баке опять запер рот, уже двумя руками. Сейчас его точно прибьют.
– Да, пошёл ты… – прошипел Марат. – Долбанный ты старый хрен…
– Ох! Ох! Ох! Прости… чёрт… я не хотел… прости меня, старого дурака… эй…
Марат вылетает из подсобки, со сжатыми кулаками, которые с трудом сдержались от удара по наглой роже. У порога он задевает одного пустого журавля, который сносит остальных и комнату за его спиной заполняет дребезг разлетающегося стекла.
– Мара-ат, посто-ой!
В какой-то иной, параллельной вселенной, Баке всё же настигает обречённого Марата. Рванув его на себя, он силой берёт его в охапку и возвращает беглеца в свою маленькую пещеру, намертво привязывает его к табурету. И только эти узлы теперь отделяют разум бедного Марата от погибели, которая пропитана зовом Сирены.
Но реальность куда прозаичнее. Наш Марат – никакой не Одиссей, а за окном вовсе не Эллада с её лазурными берегами, а самый что ни на есть настоящий, холодный и бескрайний Алматы.
