– Вот ты где… так… так… чёрт…
Свежие тёплые капли падают поверх запекшегося чуда.
– Чудо… чудо моё… дай мне знак… может хоть ты дашь мне какой-нибудь знак, если уже все остальные меня оставили?
Как долго это длится никто не знает, но вдруг, словно к гадалке с кофейной гущей, к Марату приходит прозрение:
– Так… так… это же… ножки? ну конечно! как же иначе? Вот пяточки, вот крохотные коленки… а это у нас ручки… а вот это, конечно же головка! ну разве не прелесть? Маленький родничок тёплый и ещё пульсирует… да, я вижу тебя, малыш, да, да, я вижу… хоть я и ослеп, но я тебя вижу очень хорошо… ведь мой ангел научил меня видеть и без глаз.
Яркая вспышка.
– Ох…
Яркая вспышка сменилась заснеженным парком.
– Господи…
Тьма, казавшаяся плотным монолитом, даёт трещину, и в нее врывается первый луч света – бесцеремонный, острый как лезвие. Но свет исчезает также быстро, как и появился. Марат хватается за голову, готовый провалиться сквозь землю.
– Нет! Нет! Нет!
– С вами всё порядке? – мужской голос с того света. Нет, в той стороне – Толе би.
– Иди куда шёл, твою мать!
И он, кажется, уходит.
В стене вдруг появляется окно. Затем в это окно, медленно пробивается свет. Это солнце? Нет, – скорей луна, ведь свет не такой яркий. Прозрение приходит лаской. Так изящно, что захватывает дух.
Невероятно!
Всевышний услышал молитвы Марата и смилостивился над ним. Он отправил ему очередной знак. Сначала белизна, затем общая проекция, до боли зажмурить и широко открыть глаза. Окно свет превращается в белый Алматинский снег. А вот и сама картина, которую минуту назад он мог познать только лишь своей кожей.
Это же… человеческий эмбрион! Господи… он… он…
И гадалкой быть не нужно. То, что Марат почувствовал замерзшей кожей своих пальцев, теперь прояснилось и на его сетчатке.
– Невероятно… – Марат не верит своим глазам и ещё раз крепко зажмуривается, так что текут слёзы. – Чудо… это настоящее чудо! – парк разрывает возглас прозревшего.
Из центра невинного живота выходит толстый, пульсирующий жгут – чёрная запекшаяся магистраль, соединяющая его с внешним теплом. Малыш сладко спит в снегу, свернувшись в невесомый клубок, прислушиваясь к звукам беспощадного мегаполиса.
Ты убил его, Маратик! – голос Баке в голове. Ты убил его своими собственными руками!
– Не-ет! – голос срывается. – Заткнись! Я не убийца!
Марат вытирает снегом лицо, вскакивает на ноги и мчится через парк обратно на священную Толе би.
– Я кто угодно! Я… я… буцукари… я – джохатсу! Но я точно не убийца!
Марат хромает, но бежит.
Нужно найти цветочный магазин. Срочно! Чёрт! Ведь сегодня седьмое марта, и они все должны быть открыты. А может лучше вернуться в офис? Тот старый вонючий имбецил, наверняка уже сожрал всю клубнику, но цветы вряд ли посмел выбросить.
Нет! Не поеду я обратно: слишком далеко, слишком мало времени! Я не успею!
Марат перебегает Гагарина по диагонали и машины сигналят ему со всех сторон.
– Куда прёшь! – слышаться глухие ругательства на фоне ледяного визга покрышек. – Твою мать! Мал, щщс!
Пять или шесть машин могли бы сровнять его с асфальтом, но судьба бережёт Маратика: не суждено ему покинуть этот свет под колёсами таксиста. Его лицо сияет счастьем: там, в парке, возле своей же замёрзшей ссанины, всевышний протянул ему Свою руку и указал верный путь.
Вверх по гремящей железной лестнице к яркой неоновой вывеске и окоченевшей рукой в карман за кошельком. Спасибо ещё раз Всевышнему за то, что не позволил тем трём тополям отобрать у него деньги.
– Все розы уже разобрали. – говорит продавщица, не отрывая глаз от скрюченного багрового носа. – Остались только тюльпаны.
– Вы смеётесь? – Марат не может одышаться.
А все стены усеяны разнокалиберными ангелочками.
Бл*дь? Сегодня что, день святого Валентина?
– Можете взять пионы. Но они по полторы за штуку.
– Сойдёт. – выдыхает Марат и выгребает содержимое портмоне. – Давайте пионы, на все…
Затем, с тяжёлым букетом на перевес пешком до остановки. Он такой холодный и мягкий, этот букет, и в нём нет ни одного шипа. Проклятые наушники молчат. Их вообще нет. Они замолчали навсегда. Никогда больше Марат не послушает Марсельезу. И ноги так приятно гудят… а на лице – умиротворение. Марат думает о японцах, которые потеряли свою работу…
– Слабаки. Какие же вы слабаки! А я сильный… сильный как никогда.
Он обгоняет женщину в шапке и с пакетом.
– Добрый вечер! – говорит он с улыбкой. Все зубы чёрные от крови.
Женщина мгновенно прирастает к асфальту как столб, но Марат даже не оборачивается.
Сейчас на берегу Сайрана, наверное, много людей.
Но Марату туда уже не нужно, ведь он абсолютно трезв. Ему лишь добраться до остановки, здесь не далеко – минуты три всего, если быстрым шагом. А там его ждёт тёплый и надёжный автобус. Семидесятый маршрут отвезёт его сначала вверх по Тургут Озала, а затем и до самых гор, сквозь холод и смог, туда, где над городом возвышается Горный Гигант
Тем временем, на окраине маленького города К., что в сорока километрах от Алматы, бледная как пергамент девушка сидит перед мольбертом, на котором изображена «Смерть». В руке Малики кисть, на кончике которой белая краска. Рука застыла на секунду в раздумьях, но кисть всё же опустилась. Несколько ловких мазков и шёлк вдруг становится не только мягким, он обретает цвет и запах. Теперь не только слепые смогут это «увидеть», но и весь остальной прогнивший мир: прекрасная бабочка вскоре расправит свои большие белые крылья и окажется на свободе.
Улыбка не исчезает с лица Малики, когда за спиной раздаются шаги. Это приехала мама. Она поможет дочери забрать с собой мольберт, кисти и краски. Больше им ничего не нужно.
Но зато в этом доме останется много картин, их штук двести – не меньше. И все они достанутся человеку, который однажды сделал ангела счастливым. Хоть на миг, но всё же.
Новый хозяин картин, если захочет, сможет крепко разбогатеть. Ведь искусство в этом мире имеет ценность если в нём есть контекст. Глиняные горшки однорукого мастера стоят в десять раз дороже чем у двурукого, все это знают. Тоже самое и с картинами. Возьмите, к примеру, «Чёрный квадрат» Малевича. Главное в этом деле не полагаться на судьбу, а лучше подключить хороших маркетологов.
Но покроют ли богатства те слёзы, которые никогда не кончатся? Нет, он не посмеет продать ни одной картины. Со временем, он перестанет включать в доме свет, когда будет возвращаться с работы. И в этой темноте картины буду звать его. Манить его своим запахом. Как оказалось, аттары «живут» в красках не больше двух месяцев, но об этом пока знает только Малика.
Когда ароматы покинут дом, ОН потеряет сон. Ночи напролёт ОН будет искать «ответы» в каждой из картин, наощупь. До самого конца своей долгой и полной жизни.
– База… пшш… База, – рация хрипела уставшим, надтреснутым голосом смотрителя Маяка. – Как голова? Может, всё-таки вызвать скорую?
Операция «Стекло» давно закончилась, но бедный смотритель никак не может угомониться. Маяк – суровая клетка из пластика и там совсем нет места для сна, нет даже клочка пространства, чтобы вытянуть затёкшие ноги.
Совсем другое дело – наша подсобка. Тёплая, надёжная, запертая на все засовы от внешнего мира. Единственным источником света служит монитор, разбитый на пятнадцать окошек. Света в них уже нет. Двери в этих квадратах застыли и макушки брокеров больше не шарахаются по южному крылу. Здание спит своим железобетонным сном.
Остатки зловония цветов с шипами надёжно выветрены.
Возле окна на раскладном столике растянулось блаженное босоногое тело. Не смотря на кривой кусок пластыря на виске, лицо Бакытжан ага впитало в себя нечто, напоминающее улыбку. А его живот, подрагивая как при землетрясении, огромным заснеженным пиком возвышался над тёмным мирком подсобки. Завтра суббота и вставать рано утром не нужно. Видит бог, ехать куда-то спозаранку тоже некуда. Возле импровизированной кровати, аккурат рядом с улыбающимся композитным бесёнком, на линолеуме лежит наполовину опустошённая коробка. Бакытжан ага прожил долгую жизнь, но никогда прежде не пробовал на вкус клубнику в шоколаде.
Она была великолепна.
Сладкий, раскатистый храп заполнял комнату. От этой мягкой вибрации на полу едва заметно подрагивали стеклянные оболочки журавлей. А на столе под монитором, среди живописных развалин «рыбного» и «копчёного» вдруг ожила кнопочная «Нокиа». Она завибрировала, царапая пластиком пластик.
Желторотик отзвонился. Как и обещал. Он добрался до дома – целый, и по-своему обыкновению – невредимый.
Свежие тёплые капли падают поверх запекшегося чуда.
– Чудо… чудо моё… дай мне знак… может хоть ты дашь мне какой-нибудь знак, если уже все остальные меня оставили?
Как долго это длится никто не знает, но вдруг, словно к гадалке с кофейной гущей, к Марату приходит прозрение:
– Так… так… это же… ножки? ну конечно! как же иначе? Вот пяточки, вот крохотные коленки… а это у нас ручки… а вот это, конечно же головка! ну разве не прелесть? Маленький родничок тёплый и ещё пульсирует… да, я вижу тебя, малыш, да, да, я вижу… хоть я и ослеп, но я тебя вижу очень хорошо… ведь мой ангел научил меня видеть и без глаз.
Яркая вспышка.
– Ох…
Яркая вспышка сменилась заснеженным парком.
– Господи…
Тьма, казавшаяся плотным монолитом, даёт трещину, и в нее врывается первый луч света – бесцеремонный, острый как лезвие. Но свет исчезает также быстро, как и появился. Марат хватается за голову, готовый провалиться сквозь землю.
– Нет! Нет! Нет!
– С вами всё порядке? – мужской голос с того света. Нет, в той стороне – Толе би.
– Иди куда шёл, твою мать!
И он, кажется, уходит.
В стене вдруг появляется окно. Затем в это окно, медленно пробивается свет. Это солнце? Нет, – скорей луна, ведь свет не такой яркий. Прозрение приходит лаской. Так изящно, что захватывает дух.
Невероятно!
Всевышний услышал молитвы Марата и смилостивился над ним. Он отправил ему очередной знак. Сначала белизна, затем общая проекция, до боли зажмурить и широко открыть глаза. Окно свет превращается в белый Алматинский снег. А вот и сама картина, которую минуту назад он мог познать только лишь своей кожей.
Это же… человеческий эмбрион! Господи… он… он…
И гадалкой быть не нужно. То, что Марат почувствовал замерзшей кожей своих пальцев, теперь прояснилось и на его сетчатке.
– Невероятно… – Марат не верит своим глазам и ещё раз крепко зажмуривается, так что текут слёзы. – Чудо… это настоящее чудо! – парк разрывает возглас прозревшего.
Из центра невинного живота выходит толстый, пульсирующий жгут – чёрная запекшаяся магистраль, соединяющая его с внешним теплом. Малыш сладко спит в снегу, свернувшись в невесомый клубок, прислушиваясь к звукам беспощадного мегаполиса.
Ты убил его, Маратик! – голос Баке в голове. Ты убил его своими собственными руками!
– Не-ет! – голос срывается. – Заткнись! Я не убийца!
Марат вытирает снегом лицо, вскакивает на ноги и мчится через парк обратно на священную Толе би.
– Я кто угодно! Я… я… буцукари… я – джохатсу! Но я точно не убийца!
Марат хромает, но бежит.
Нужно найти цветочный магазин. Срочно! Чёрт! Ведь сегодня седьмое марта, и они все должны быть открыты. А может лучше вернуться в офис? Тот старый вонючий имбецил, наверняка уже сожрал всю клубнику, но цветы вряд ли посмел выбросить.
Нет! Не поеду я обратно: слишком далеко, слишком мало времени! Я не успею!
Марат перебегает Гагарина по диагонали и машины сигналят ему со всех сторон.
– Куда прёшь! – слышаться глухие ругательства на фоне ледяного визга покрышек. – Твою мать! Мал, щщс!
Пять или шесть машин могли бы сровнять его с асфальтом, но судьба бережёт Маратика: не суждено ему покинуть этот свет под колёсами таксиста. Его лицо сияет счастьем: там, в парке, возле своей же замёрзшей ссанины, всевышний протянул ему Свою руку и указал верный путь.
Вверх по гремящей железной лестнице к яркой неоновой вывеске и окоченевшей рукой в карман за кошельком. Спасибо ещё раз Всевышнему за то, что не позволил тем трём тополям отобрать у него деньги.
– Все розы уже разобрали. – говорит продавщица, не отрывая глаз от скрюченного багрового носа. – Остались только тюльпаны.
– Вы смеётесь? – Марат не может одышаться.
А все стены усеяны разнокалиберными ангелочками.
Бл*дь? Сегодня что, день святого Валентина?
– Можете взять пионы. Но они по полторы за штуку.
– Сойдёт. – выдыхает Марат и выгребает содержимое портмоне. – Давайте пионы, на все…
Затем, с тяжёлым букетом на перевес пешком до остановки. Он такой холодный и мягкий, этот букет, и в нём нет ни одного шипа. Проклятые наушники молчат. Их вообще нет. Они замолчали навсегда. Никогда больше Марат не послушает Марсельезу. И ноги так приятно гудят… а на лице – умиротворение. Марат думает о японцах, которые потеряли свою работу…
– Слабаки. Какие же вы слабаки! А я сильный… сильный как никогда.
Он обгоняет женщину в шапке и с пакетом.
– Добрый вечер! – говорит он с улыбкой. Все зубы чёрные от крови.
Женщина мгновенно прирастает к асфальту как столб, но Марат даже не оборачивается.
Сейчас на берегу Сайрана, наверное, много людей.
Но Марату туда уже не нужно, ведь он абсолютно трезв. Ему лишь добраться до остановки, здесь не далеко – минуты три всего, если быстрым шагом. А там его ждёт тёплый и надёжный автобус. Семидесятый маршрут отвезёт его сначала вверх по Тургут Озала, а затем и до самых гор, сквозь холод и смог, туда, где над городом возвышается Горный Гигант
***
Тем временем, на окраине маленького города К., что в сорока километрах от Алматы, бледная как пергамент девушка сидит перед мольбертом, на котором изображена «Смерть». В руке Малики кисть, на кончике которой белая краска. Рука застыла на секунду в раздумьях, но кисть всё же опустилась. Несколько ловких мазков и шёлк вдруг становится не только мягким, он обретает цвет и запах. Теперь не только слепые смогут это «увидеть», но и весь остальной прогнивший мир: прекрасная бабочка вскоре расправит свои большие белые крылья и окажется на свободе.
Улыбка не исчезает с лица Малики, когда за спиной раздаются шаги. Это приехала мама. Она поможет дочери забрать с собой мольберт, кисти и краски. Больше им ничего не нужно.
Но зато в этом доме останется много картин, их штук двести – не меньше. И все они достанутся человеку, который однажды сделал ангела счастливым. Хоть на миг, но всё же.
Новый хозяин картин, если захочет, сможет крепко разбогатеть. Ведь искусство в этом мире имеет ценность если в нём есть контекст. Глиняные горшки однорукого мастера стоят в десять раз дороже чем у двурукого, все это знают. Тоже самое и с картинами. Возьмите, к примеру, «Чёрный квадрат» Малевича. Главное в этом деле не полагаться на судьбу, а лучше подключить хороших маркетологов.
Но покроют ли богатства те слёзы, которые никогда не кончатся? Нет, он не посмеет продать ни одной картины. Со временем, он перестанет включать в доме свет, когда будет возвращаться с работы. И в этой темноте картины буду звать его. Манить его своим запахом. Как оказалось, аттары «живут» в красках не больше двух месяцев, но об этом пока знает только Малика.
Когда ароматы покинут дом, ОН потеряет сон. Ночи напролёт ОН будет искать «ответы» в каждой из картин, наощупь. До самого конца своей долгой и полной жизни.
***
– База… пшш… База, – рация хрипела уставшим, надтреснутым голосом смотрителя Маяка. – Как голова? Может, всё-таки вызвать скорую?
Операция «Стекло» давно закончилась, но бедный смотритель никак не может угомониться. Маяк – суровая клетка из пластика и там совсем нет места для сна, нет даже клочка пространства, чтобы вытянуть затёкшие ноги.
Совсем другое дело – наша подсобка. Тёплая, надёжная, запертая на все засовы от внешнего мира. Единственным источником света служит монитор, разбитый на пятнадцать окошек. Света в них уже нет. Двери в этих квадратах застыли и макушки брокеров больше не шарахаются по южному крылу. Здание спит своим железобетонным сном.
Остатки зловония цветов с шипами надёжно выветрены.
Возле окна на раскладном столике растянулось блаженное босоногое тело. Не смотря на кривой кусок пластыря на виске, лицо Бакытжан ага впитало в себя нечто, напоминающее улыбку. А его живот, подрагивая как при землетрясении, огромным заснеженным пиком возвышался над тёмным мирком подсобки. Завтра суббота и вставать рано утром не нужно. Видит бог, ехать куда-то спозаранку тоже некуда. Возле импровизированной кровати, аккурат рядом с улыбающимся композитным бесёнком, на линолеуме лежит наполовину опустошённая коробка. Бакытжан ага прожил долгую жизнь, но никогда прежде не пробовал на вкус клубнику в шоколаде.
Она была великолепна.
Сладкий, раскатистый храп заполнял комнату. От этой мягкой вибрации на полу едва заметно подрагивали стеклянные оболочки журавлей. А на столе под монитором, среди живописных развалин «рыбного» и «копчёного» вдруг ожила кнопочная «Нокиа». Она завибрировала, царапая пластиком пластик.
Желторотик отзвонился. Как и обещал. Он добрался до дома – целый, и по-своему обыкновению – невредимый.
