Старый охотник, которого звали шаманом за привычку разговаривать с лесом, положил Матвею ладонь на плечо.
— Север меру любит, — сказал он. — И шаг терпеливый. Иди так, чтоб назад тропа оставалась.
Матвей оглядел людей.
Мария стояла у ствола, ладонь лежала на животе. Она не плакала. Только дышала глубже обычного — и в этом было её «справлюсь».
— Берегите дом, — сказал Матвей. — И друг друга.
Марфа фыркнула:
— Вернёшься — лечить буду. Героем не прикидывайся.
Матвей коротко усмехнулся. На один вдох стало легче.
Они вышли до полного света.
Шли пятеро.
Матвей — так, чтобы видеть всех.
Мирон — рядом, с палкой и железным наконечником: проверять.
Пётр — третьим, собранный, молчаливый.
Молодой острожный казак — крепкий, плечи уже знали вес щита.
И Слушатель — последним, чтобы слышать, как меняется земля за спиной.
Слушатель ступал так, что снеговая корка почти не отзывалась.
Дважды за день он поднимал руку и уводил цепочку на полшага в сторону — раньше, чем Мирон успевал простучать палкой.
Там, где они не прошли, удар уходил вниз и не возвращался.
***
Весна была мокрая. Днём сверху схватывало, ночью подтаивало снизу.
В низинах стояли тёмные лужи, пахло прошлогодней травой и дымом. Река шевелилась подо льдом; местами он был серый, местами прозрачнее, и от этого ноги сами просили шаг короче.
По ночам огонь разводили в ямке.
Мирон заставлял каждого держать своё: чтобы руки были заняты, а страх не лез к горлу.
Матвей слушал, как потрескивают ветки, как в котелке бьётся вода, как в тёмной траве возятся птицы — живое, упрямое, не про узлы.
На второй ночёвке Слушатель долго сидел у огня и почти не грелся. Смотрел в темноту так, словно слушал расстояние.
— Что там? — спросил Матвей, когда остальные притихли.
Слушатель ответил не сразу.
— Под снегом глухо, — сказал он наконец. — Не вода.
Пётр лежал, не закрывая глаз.
— Чуешь? — тихо спросил Матвей.
Пётр кивнул, не глядя.
— Внутри всё на натяжке, — сказал он. — Шаг хочется считать.
— Пусть предупреждает, — ответил Матвей. — Не ведёт.
Пётр коротко усмехнулся, без веселья.
— Я нынче как весенняя корка: сверху держусь, внутри уже каша.
Матвей промолчал. В темноте это звучало честнее любых обещаний.
На третью ночь Матвей проснулся раньше остальных.
Вышел за кусты, вдохнул мокрый холод и поймал в себе ясность — рабочую.
Стоял и слушал: не стало ли чужим то, что ещё вчера было своим.
Всё было на месте.
Просто внутри лежало то же упрямое «пора».
***
На третий день лес стал редким. Деревья стояли отдельными тёмными точками. Ветер был суше, звук шагов глуше.
Под ногами пошла гладкая корка, белёсая, уверенная — пока держит.
А потом вдруг начинает уходить вниз, без треска, словно под настом нет опоры.
Слушатель поднял руку. Все остановились.
Он присел, снял рукавицу и приложил пальцы к поверхности на секунду, словно пробовал столешницу — ровная ли. Поднял голову.
— Здесь.
Мирон простучал палкой. Звук был разный: то плотный, то короткий и пустой.
— Тоня, — сказал Мирон.
Молодой казак сглотнул.
— Это… под снегом?
— Под ним и под тобой, — ответил Мирон. — По одному. Свяжемся.
Они связались. Узлы сделали простые, чтобы не резало пояс.
Линию пустили через руки так, чтобы каждый чувствовал чужой рывок сразу.
— След в след, — сказал Мирон. — Плечи опусти. Шаг держи.
Слушатель пошёл первым. Не торопясь. Будто отмерял путь по чужой границе.
Пётр пошёл за ним, повторяя темп.
Матвей следил за линией, чтобы не было провиса.
Мирон и казак страховали сзади — весом и руками.
Первые шаги прошли тихо. Слишком гладко, будто снег вылизали.
Слушатель сделал ещё шаг — и корка под ним не лопнула.
Он просто ушёл вниз между слоями, как будто его сняли с поверхности аккуратно. Без всплеска, без брызг.
Тяга ударила сразу.
Матвей рухнул на живот. Пётр упал рядом и перехватил рывок.
Молодой казак упёрся коленом, выжимая из себя всё, что было в плечах.
Мирон распластался первым.
— На брюхо! Шире! — рявкнул он. — Тянем вместе, без дёрга!
Они разнесли вес по корке.
Тягу пустили по рукам — ровной, злой ей быть не давали. Линия заскрежетала о кромку, резанула слух.
— Федя! — выдохнул Матвей.
Ответа не было.
Снизу дёрнуло коротко. Потом второй раз — сильнее, будто там проверяли: выдержите ли.
— Вместе, — сказал Мирон низко. — Без ярости.
Они тянули спинами и ладонями. Под локтями похрустывало жалобно.
На одном усилии тяга вдруг стала легче — словно там отпустили.
Они вытянули линию обратно.
Конец был пустой.
Только мокрый иней на волокнах — и узел, который уже никого не возвращал.
Молодой казак отвернулся и зажал лицо рукавицей. Плечи у него ходили, но звука не было — он глотал его так же, как глотают морозный воздух.
Пётр смотрел прямо, белея лицом, и молчал: слова застряли вместе с дыханием.
Матвей сел на колени, хватая воздух. Во рту стало сухо и горько, будто насыпали пепла.
Мирон поднялся первым. Посмотрел на тёмную складку под снегом — без злости, как на границу, которую не уговоришь.
— Взяло, — сказал он. — Теперь метка. И уходим.
Архипа рядом не было, но у Матвея в мешке нашлась тонкая береста и уголь.
Он торопливо вывел — криво, от холода и бессилия:
«Тоня. Здесь взяло Фёдора Слушателя. Не ходить. Только по делу. Связь обязательна».
Мирон с казаком вбили в корку крест?накрест два длинных кола из сухого стволика, привязали к ним обрывок ткани — чтобы видно было издалека.
Пётр молча завязал отметный узел на линии: здесь потеря.
Матвей поднял голову.
— Значит, я.
Пётр шагнул сразу.
— Я рядом.
Матвей качнул головой.
— Ты остаёшься на краю. Если меня поведёт — тяните назад. Без лихости.
Пётр посмотрел тяжело.
— Коль начнёшь отдавать больше, чем можешь, — сказал он, — вытащу. Хоть силой.
— Делай, — ответил Матвей.
***
Мирон и казак вбили в снег два топора накрест и привязали к ним линию.
Под колени подложили доску с нарты, чтобы вес лёг шире.
Пётр сел ближе к краю и взял линию в руки — крепко, без суеты.
Матвей перебрался к серому кругу. Остановился на границе и прислушался.
В середине не было снега. Только гладкая тёмная глубина, в которую глаз проваливался слишком охотно.
Матвей сделал вдох и сказал тихо:
— Отец.
Сначала ничего не произошло.
Потом край тёмной линзы дрогнул. По белому потянулись тонкие нити инея.
В глубине проступил силуэт — собранный из света и холода, с привычным наклоном головы.
Матвей узнал его не глазами — болью под рёбрами. Так жгло только в тот день, когда он закрывал отцу глаза.
Значит, не человек. Значит, то, что место собирает из памяти и цены.
Стоит напротив — близко, до дрожи, и всё равно не схватить.
Сергей сказал коротко, как всегда:
— Пришёл.
Матвей сглотнул. Горло свело.
— Ты… — начал он и осёкся. — Ты подпирал.
Сергей кивнул едва заметно.
— Подпирал. Сколько вынес.
— Сколько? — спросил Матвей.
Сергей посмотрел так, как смотрел всегда — меряя, не давя.
— Сколько сможешь отдать и остаться человеком, — сказал он.
Матвей кивнул.
— Дам.
Сергей поднял ладонь навстречу — прозрачную, как первый лёд. И всё равно в этой прозрачности было знакомое: рядом.
Матвей шагнул ближе. Корка дрогнула и выдержала.
Он положил свою ладонь на ладонь отца.
Внутри щёлкнуло — как закрывают замок.
Сила пошла рывком.
Сначала Матвею показалось, что он просто промёрз глубже обычного. Потом стало ясно иначе: тяжесть вышла из костей и тут же легла в суставы.
Поясницу обожгло тупой болью. Колени стянуло.
Дыхание стало короче; каждый вдох требовал усилия, как подъём на кручу с мешком.
Пётр увидел, как у Матвея за несколько ударов сердца осели плечи. Лицо стало суше, словно с него сняли тонкий слой тепла.
В глубине силуэт Сергея на миг стал плотнее. Нити инея собрались тесней.
Тёмная середина перестала дёргать изнутри — не исчезла, но успокоилась.
— Хватит, — сказал Пётр.
Он дотянулся, обхватил Матвееву руку обеими ладонями и потянул назад — без рывка, бережно и упрямо.
— Хватит, — повторил он. — Ты уж платишь.
Матвей попробовал задержаться — больше привычкой, чем упрямством.
Пётр держал крепко. От его рук шёл жар — человеческий, злой на место и внимательный к своему.
Сергей смотрел спокойно. В уголке лица мелькнуло что?то похожее на короткую улыбку.
— Правильно, — сказал он. — Довольно.
Он первым убрал ладонь.
Матвей отшатнулся на шаг и едва не сел прямо на снег. Мирон и казак подхватили его под локти.
Матвей дышал часто. Воздух в горле стал грубым. Пальцы на левой руке плохо слушались.
Сергей посмотрел на него и сказал короткое, которое могло стоять вместо прощания:
— Дом береги.
Матвей кивнул. Голос нашёлся не сразу.
— Берегу.
— И людей береги, — добавил Сергей тише.
Мирон поднял ладонь.
— Уходим, — сказал он. — Пока место даёт.
Серый круг стал спокойнее. Глубина не исчезла, но перестала рвать на себя.
Место согласилось молчать какое?то время.
***
Обратная дорога заняла больше дней, чем им хотелось считать.
Вёрсты были те же. Матвей стал другим.
Он шёл на упрямстве и на помощи Петра. Иногда мутило от пустого желудка и от того, как внутри сдвинулись силы.
Иногда ломило суставы так, будто он всю жизнь таскал брёвна и только теперь это заметил.
Мирон заставлял пить тёплое, укладывал так, чтобы ветер не выбивал дыхание.
Молодой казак шёл тише прежнего, чаще смотрел под ноги и на линию, чем на небо.
Слушателя он не называл — имя не возвращало.
К концу пути запах дыма издалека ударил по памяти так, что у Матвея дрогнули губы.
Дом.
Острог встретил мокрым деревом, тёплым паром от печей и голосами — живыми, не клятвенными.
Мария выбежала первой. Колени у неё дрогнули, но она устояла.
За её спиной выглянула Настя, соседская девчонка, маленькая, серьёзная; уцепилась за подол, как за якорь.
Матвей шагнул на порог и сразу почувствовал: суставы тугие, словно песком набитые.
Но он стоит. Он дошёл.
Мария смотрела на него жадно, будто боялась моргнуть.
— Папа…
— Я устал, — сказал он. — И стал старше. Но я дома.
Она подошла ближе осторожно — как к человеку после тяжёлой болезни. Положила ладонь ему на плечо.
— Дымом пахнешь, — сказала она и коротко всхлипнула. — Значит, живой.
Матвей попробовал усмехнуться. Вышло криво, но по?настоящему.
Пётр довёл его до лавки, усадил у окна, чтобы был воздух.
Марфа пришла почти сразу — как всегда, с делом в руках.
Положила у изголовья чистую тряпицу, нашла пульс на запястье, посмотрела на лицо.
— Тело взяло своё, — сказала она. — Теперь бы ему лежать. Только ты ведь лежать не горазд.
Матвей не ответил. Дыхание стало дороже слова.
Мария ходила по избе без лишнего шума.
Подносила воду, поправляла одеяло, следила за огнём.
Иногда останавливалась у печи и касалась ладонью тёплой глины — проверяла, держит ли дом.
К вечеру стало ясно: это не простая усталость. Силы уходили рывками.
То отпустит на минуту, то сожмёт так, что слова не пролезают.
Матвей позвал:
— Мария.
Она подошла сразу.
— Береги дом, — сказал он. Голос стал тоньше, чем утром.
Мария кивнула.
— Берегу. И детей не брошу.
Настя сидела на полу у печи и что?то крутила в пальцах. На Матвея посмотрела быстрым взглядом — и спрятала лицо.
Матвей перевёл глаза на Петра. Тот стоял у двери, как у границы.
— Пётр, — тихо сказал Матвей.
Пётр подошёл, сел рядом и взял его руку — крепко, без дрожи.
— Я здесь, — сказал он.
Матвей попробовал вдохнуть глубже. В груди словно прикрыли дверцу — аккуратно, без хлопка.
Он выдохнул коротко, как после тяжёлой работы.
— Ты меня вытащил.
Пётр сжал пальцы сильнее.
— Ты сам вышел, — ответил он.
Матвей повернул голову к окну. За стеклом Яблоня стояла, как стояла: кора в трещинках, маленькие почки, которые ещё не решились распускаться.
— К Яблоне… потом, — выдохнул он. — Когда силы дойдут.
Пётр кивнул.
Матвей прикрыл глаза на минуту и услышал в себе тот самый зов — уже не северный, домашний.
Время вело его к точке, которую он носил в груди много лет.
Он открыл глаза и сказал тихо, почти буднично:
— Если спрошу про часы — отвечай честно.
— Отвечу, — сказал Пётр.
И этого пока было достаточно.
***
Через несколько дней Матвей уже не вставал сам.
Мария говорила в избе тише.
Марфа не ругалась — только делала.
Пётр ставил воду у постели, открывал окно на щёлочку, следил, чтобы в комнате был воздух.
Делал это без суеты, как следят за огнём в ветреную ночь: не давая ему погаснуть и не давая ему разгореться.
А Яблоня во дворе стояла так же, как стояла всегда: живая кора, тёплая лунка у корней и почки, которые не торопятся раскрыться раньше времени.
Глава 18. Ни минутой позже
Мария проснулась без звука.
Проснулась так, словно внутри повернули ключ. Сердце на миг сбилось, пропустило удар. Она лежала неподвижно, пока дыхание не выровнялось.
Ладонь сама легла на живот. Там мягко перекатилось — коротко, тяжело, живо. Ребёнок отзывался на важное сразу, без промедления.
Во сне отец шёл к ней по дороге из светлого тумана. Свет был знакомый — как на мокрой коре после дождя.
Отец обернулся молодым, таким Мария видела его только на старом рисунке, и сказал что?то беззвучно. Смысл дошёл не словами: сейчас.
За окном темнота уже посинела. Светало.
По двору шуршала снежная крупа — ночью снова присыпало, мокро и рыхло, поверх земли. Где?то хлопнула дверь, и тут же кто?то прикрыл её мягче.
Утро в остроге начиналось шагами, паром от трубы, скрипом полозьев.
Мария поднялась, накинула шубу — отцовский подарок. Тяжёлый мех собирал плечи, выпрямлял спину.
На крыльце доски под босыми ступнями хранили остаточное тепло. Из трубы тянулся тонкий дымок. На притолоке висел пучок трав.
Мария поймала себя на том, что отмечает мелочи: сучок на косяке, шероховатость дерева под ладонью, запах дыма. Так легче не уплыть.
Полозья скрипнули ближе.
Пётр нёс Матвея — сначала на руках, пока выносили из избы и перекладывали. Отец стал лёгким, почти невесомым.
Лицо тонкое, под глазами — тени не от сна. После северного разлома каждый вдох стоил дороже; грудь поднималась коротко, будто воздух приходилось брать по крупице.
— Маша, — сказал Пётр тихо.
Это было не приветствие. Это было: не рассыпься.
Матвей открыл глаза. Смотрел внимательно, как всегда, но взгляд уже не держался надолго.
Мария присела рядом, чтобы быть на уровне лица.
— Я здесь, папа, — сказала она.
Он чуть кивнул. Пальцы легко сжали край рукава Петра — проверить, рядом ли, как на льду держат связь: не отпуская и не дёргая.
— К дереву, — выдохнул Матвей.
Мария оглянулась и увидела, что острог уже просыпается.
