Его суть. Он был просто человеком. Он был измученной душой, которая искала избавления от тяжести прошлого. Пусть и многие бы попытались это оспорить. Сегель отстранился от этих чувств, от влияния извне, стараясь не поддаваться этой волне, которая его захватывала с головой, и шагнул дальше. Шаг за шагом, шаг, за шагом — повторил он себе. Только на звуке своих шагов сосредоточить слух и на виде лестницы сосредоточить свой взгляд.
— Сегель! — Окликнул его знакомый жизнерадостный голос. Голос, появление которого здесь он никак не ожидал. Сначала он понял, что это знакомый голос, а потом он понял, что здесь его не должно быть. — Сегель, ну что же ты застыл? Неужели не признал меня?
Наемник нехотя поднял взгляд. Перед ним стоял мужчина: среднего роста, крупного телосложения. Его наставник, командир, и верный друг. Ему казалось, что, подняв глаза, он увидит мертвенный взгляд, и глаз один будет отсутствовать вовсе. Он явственно помнил зияющую дыру на месте этого болотно-зеленого глаза.
— Я… просто не ожидал тебя увидеть здесь, Диор — выдавил нервную улыбку Сегель.
Покойник с искренним изумлением склонил голову, и покачал головой, тяжело вздохнул, и взглянул на Сегеля снова. Он не мог выбросить из головы видение прошлого, и чувство вины заново захлестнуло его с головой, как много лед назад. Откуда эти чувства? Что он сделал? Стыд, жалость к себе и попытки оправдать свой поступок. Он зябко обнял себя за правую руку. Отсеченная по локоть конечность будто бы налилась кровью. Это иллюзия, подумал наёмник. Это просто... что-то. Что-то, чего я не могу понять.
— Все еще болит? — Капитан сочувственно было протянул руку, но Сегель инстинктивно отшатнулся на несколько шагов, пробормотав: «прости». Нескорое время они стояли в напряженном молчании, пока наемник не нашел в себе силы ответить ему.
— Она болит каждую ночь, как напоминание о том, что мы сделали тогда. Точнее, я не знаю, что мы сделали, но это было что-то ужасное. Хотя она уже давно ничего не должна ничего чувствовать. — Сегель говорил сдавленно. Ком в горле мешал ему не то что говорить, но даже дышать. — Я почти не помню, как это было. Всё смешалось, я... просто помню, как было больно и холодно, как было страшно, как ты читал эти дурацкие молитвы, что меня ещё больше сводило с ума в этих подземельях. — Прорвало наёмника на откровения, и он сделал судорожный вздох. Ему так хотелось извиниться за то, что он сделал, за то, каким образом выкупил себе путь на свободу, но не смог, слова застряли комом в горле вместе с удушающим чувством вины.
— В ту ночь, мы совершили благо, и Он это знает. Он тебя ждет, ждет, чтобы вознаградить за столь долгое ожидание. Он рад был, что мы тогда выступили на Его стороне. Он вознаградил каждого из нас.
— Каждого..? Но как же это? — Сегель не заметил, как защипало глаза от горечи. — Вы же все были мертвы! Тот… тот наниматель со скрежетом отдал мне оговоренную сумму, и даже сверх того, когда узнал, что случилось!
Ему улыбнулись. Искренне, тепло, и во взгляде его капитана не было ни капли осуждения его трусости. Это не то, что он ожидал увидеть. Он не заслуживал этого. Он бросил их всех. Даже хуже.
— Он вознаграждает тех, кто верно ему служит. Особенно тебя, Сегель, он хотел напомнить, что вы связаны уже много-много лет, и хотел напомнить об этом долге. — Капитан склонил голову. — Но мне ужасно жаль, что всю свою жизнь я поклонялся глухим божествам, когда единственный, кто нас действительно слышит, это — Он. О, как мне жаль, ты не представляешь!
Наемнику всегда казался странным религиозный фанатизм его наставника, но он никогда бы не подумал, что это обернется так. В поклонение Ваканту, Пустому — как угодно. Много лет назад он представился Сегелю как Эмпати, что было созвучнее. Никто не знал, что он действительно существует, и может помогать смертным. И всё-таки, они здесь. Это ведь его Цитадель?
— Мне пора идти, Сегель.
Сегель промолчал, опуская голову. Слова извинений так и не сорвались с его губ. Он только кивнул. Просить прощения он сил не нашёл. Сначала он услышал шаги, а потом то, как они стихли. Впереди была арка, и лестница вниз, ведущая в «шейку» песочных часов.
За такой длинный спуск он смог успокоиться и собраться с мыслями. Это — подземный мир? Это — посмертие? Теперь это место после встречи с Диором виделось иначе: тут и там скользили по ступеням тени. Словно их разговор пробудил обитателей этого места от сна. Потусторонний шепот заполнял тишину, и наемник уже готов был взмолиться о том, чтобы они все заткнулись, и давящее безмолвие снова опустилось на это место, но этого не происходило. Он спускался, как ему казалось, целую вечность к парящей в «нигде» поверхности, высеченной из, напротив, какого-то чёрного камня. Это было кольцо, где внутри расположено было ещё одно, поменьше, и там в самой сердцевине на своеобразном диске его ждал человек.
«Человек» отставил лампу с чёрнотой в сторону, и держал в руках небольшой свёрток. Его белые глаза, с маленькими, как две точки зрачками, следили неотрывно за подходящим к нему Сегелем. Механические «лапы», как паук, встроенный в тело, окутывали плоть Ваканта. Обычно его изображали как сущность в литой серебряной маске, где нет прорезей для глаз, но, видимо, реальность резко отличалась от учения в местных церквях.
— Мы много лет не виделись, Сегель, — произнёс он, совершенно не шевеля губами. Голос его был тих, но эхом прокатывался по пространству. Этот дессонанс тоже накладывал на наёмника долю ужаса, и он поежился под его взглядом. Молчание божество явно не смутило. — За столько лет ты раз за разом отвергал мой дар, хотя другой носишь по сей день.
Сегель понимал, о чём он. И словно в ответ на его мысли, сверток развернули, и протянули на «паучьих» лапках ему необычный клинок. Ониксовая рукоять была осторожно оплетена белыми нитями, как и много лет назад. Бронзовое лезвие было покрыто рунами, а само оно было разделено на три лезвия. Хорошее оружие, как припоминал Сегель, рассекал плоть и кость так, как ни какой другой клинок не смог бы, и обжигал рану, которую после себя оставлял, не оставляя возможности кровоточить.
Столько лет, после того, как Сегель покинул город, он продавал этот клинок, и раз за разом он каким-то немыслимым образом возвращался к нему в руки. То на задании найдётся владелец его, то его продадут ему в закрытых ножнах, задарма. Сколько бы раз он не пытался от него избавиться — а он даже бросал его в реку — проклятый клинок возвращался к нему раз за разом.
Теперь его, видимо, вручает его сам владелец.
— У меня нет выбора: отказаться от него? — Без надежды спросил наёмник.
— Ты принял его в дар в ту же ночь, в которую принял и свою судьбу вместе с тем, заказом. Он запустил цепь занимательных событий, которые мне были на руку, и теперь, поскольку ты уже принадлежишь мне, я дам тебе ещё одно задание. Если ты выполнишь его успешно, считай... твой долг будет полностью погашен, и ты будешь свободен. Выбора здесь у тебя нет, Сегель — мы ведь желаем одного и того же, просто обосновываем это по-разному. Город застыл во времени, и, — Пустой прошёл по платформе к лестнице, спускающейся вниз, — неизбежно скоро погибнет, вместе со всеми жителями города. Я дарую на эти ночи некоторым из проклятых бессмертие — это один из моих даров, какой фанатики считают ещё одним проклятием. Они считают, что мои дары есть причина их болезни, но это — ложь. — Божество снова обернулось к темноволосому. — Это нужно остановить. Ты хочешь вывести свою семью, но твоя музыка скоро подойдёт к концу, и искомая тобой сестра больна уже несколько лет.
Я рад поощрять «Просветлённых» вроде тебя, но люди зачастую слишком глупо растрачивают мои дары. Мэйнард от отчаяния перед страхом смерти обратилась ко мне. Теперь мой дар — единственное, что поддерживает в ней жизнь, проклиная всех, кто с ней связан. Ты можешь забрать у неё мой дар, как и дар, какой я давал другим людям в этом городе. Лишь тебе решать, кого его стоит лишить, а кого нет. Никаких рекомендаций, кроме просьбы убить эту глупую женщину. Пока она жива — у этого города, а значит, и у твоей семьи нет будущего. Ты не сможешь покинуть город в эти дни, даже если захочешь.
Сегель осматривал лезвие. В нем чувствовалось что-то... что-то странное. Что-то не из нашего мира.
— Почему я? — Поднял взгляд наёмник.
— Потому что ты должен мне за свою жизнь, пусть об этом почти ничего и не помнишь. — Сегель мог поклясться, что стоящее спиной к нему существо улыбается. — Что же, теперь тебе пора. У вас, смертных, это место быстро истощает разум, хоть я и бесконечно рад питаться твоим страхом.
...До скорой встречи, Просветлённый.
...Дворец. Гротенберг. Десять лет назад.
Капли срывались, стуча о камни в своём легко уловимом размеренном ритме. Кап. Кап. Кап. Это было похоже на песочные часы, где вместо песчинок время отсчитывала вода. Темнота окутывала его, холод — сковывал все его тело. Наёмник дернул руками, чтобы осознать, что кандалы протяжно лязгнули, а всё тело отозвалось болью. Избитое и израненное тело налилось свинцом, стянуло, словно каждую мышцу натянули до предела, стянули иглами, и воткнули ещё с десяток других. Правда, ручаться Сегель за то, что этого действительно не было не мог. Не помнил. Вся голова была в тумане. Мысли путались. Боль заглушала всё. Расцарапанные запястья, кажется, вновь кровоточили. Загудела голова. Глаза не могли разглядеть в темнице ничего. Уши закладывало, будто тьма вокруг была океаном, и он погружался в него всё глубже.
— Пс, — позвал его знакомый голос. Голос капитана был совсем близко, и в то же время ему показалось, что недосягаемо далеко. Ноги не чувствовали опоры. Голова была также жёстко зафиксирована, как показалось ему. Он лежал на чём-то, — Сегель, — шёпотом снова позвал его Диор, — проклятье, да я же точно слышал, как ты дёрнул кандалами! Или не ты...? Проклятая тьма!
Сегель и рад был бы ответить, если бы мог. Когда он открыл рот, ничего, кроме сдавленного хрипа, не смог издать.
— Хвала Анно, ты живой.
Живой ли?
— Боги, я видел, как убили Огюста и Керо. Я уж было решил, что и тебя постигла их участь. Я не знаю, где Сиола. Может, её утащил кто-то из стражников — ты видел, как они на неё смотрели. Мрази. — Он услышал явный плевок. — Кои через две камеры. Ох, я был уверен, что я слышал её крик некоторое... время назад.
Сегель хотел спросить, каким образом они умерли, но ничего не мог сказать. Ему страшно хотелось пить, тело желало полноценного сна и отдыха, а раны требовали обработки. Он боялся момента, когда придётся осознать, какие раны у него есть. Зачем только они согласились на этот чёртов заказ? Хотелось разрыдаться, и впервые за свою жизнь, помолиться божествам. Он не верил в них. Совершенно не верил, считая большую часть жителей — религиозными фанатиками, или одержимыми мистиками. Ведь, если бы они существовали и существовали так, как их описывают в талмудах и писаниях, то они бы приходили на помощь людям? Тогда не было бы ни насилия, ни жестокости. Был бы мир меж всеми, похожий и представляемый Сегелем как блаженный сон, где счастливы, где нет боли и страданий, нет голода и чумы, нет надобности в воровстве и наёмной жизни, нет зависти — нет тех пороков, которые толкают людей вроде него на кривую дорожку.
Ведь так? Ведь так это должно работать, если бы всё описанное этими фанатиками было бы правдой. Только всё это есть, и именно поэтому Сегель не мог в голове взмолиться о помощи. Никто не придёт к нему. Он был уверен в том, что Диор последний час — или сколько они уже в этом подземелье? — только и делал, что молился. Это было в его духе: просить божеств о помощи, и перед каждым новым делом просить благословения на его свершение — что Сегелю всегда казалось чем-то неправильным, учитывая, чем они занимались — и каждый раз им везло.
Каждый, кроме этого.
Сегель обречённо приподнял голову, пытаясь хоть что-то разглядеть в этой тьме, но быстро упёрся в металлическую раму, холодом обжигающую кожу, и тут же затылком приложился о дерево. Кажется, снова задел рану, и ощутил, как огнём прилила к голове кровь.
Тогда он всё-таки смежил веки так плотно, как мог, прошептав одними губами: «кто-нибудь... хоть кто-нибудь, помогите, если слышат этот зов. Я не хочу погибнуть здесь, не хочу погибнуть так» — прошептал, и смолк. Прислушался. Он ждал чего-нибудь. Знак, символ, чувство, предчувствие, голос в голове — то, что обычно описывали как «проведение», но ничего не услышал в ответ. Он вслушивался в тишину, которую нарушала капель, и слышал собственное дыхание, чувствовал стук своего сердца, но более ничего не слышал. Ни шагов, не ответа. Он не чувствовал ничего, кроме своего страха.
Божества их не слышат. Они брошены ими.
...Настоящее время. Трактир «Обжигающее пламя».
Сегель распахнул глаза, и глубоко вдохнул. Он чувствовал, как холодный пот скатывается по лбу, виску, попадает на линию подбородка, и теряется в одежде. Очередной кошмар, и темнота в комнате только ещё раз резанула по его нервам. На мгновенье ему показалось, что он всё ещё в камере, смрад темницы стоял в носу отчётливо: сырость, кровь, смешанная с потом и боги знают с чем ещё. Он замер, давая глазам привыкнуть к темноте вокруг, и уже скоро различил контуры комнаты. Вдох, выдох. Как учил один знакомый стражник, когда его накрывало панической атакой. Сосредоточиться на дыхании, на ритме сердца.
Наёмник поднялся с кровати, и зажёг пламя свечи. За окном была уже глубокая ночь, которую едва разгоняли уличные фонари. По улицам ходили люди в белых одеяниях. Видимо, это тот самый орден, о котором говорил трактирщик. Мужчина взглянул на стол, где лежали ножны со знакомым ему кинжалом. Ему хотелось бы верить, что это был сон. Просто очередной кошмар, который он переживал несколько раз. Просто в этом городе они были насыщеннее.
Он хотел бы верить, что разговор с Пустым был лишь сном, но сверток из чёрного атласа, в который были завёрнуты серебряные ножны, доказывал обратное. Сегель тяжело вздохнул, и вытащил ремонтный набор из мешка. Снял плащ, перчатки, открывая механический протез, вместо правой руки. Его нужно было периодически проверять. Только вот стоило взяться за инструмент, как он заметил одно изменение: металл протеза изменился. Теперь он был чёрным, исписанным рунами, и легче откликался.
Его дар. Да, за его плату ему был предложен этот дар. Сегель сжал механическую руку в кулак. Быстрый отклик, и будто бы лёгкость. И эта лёгкость была и не только в обновленной руке, но и во всем теле. Он почувствовал себя духом, и казалось, что вот-вот, и сможет воспарить над землёй — хотя к его сожалению, это оказалось ошибочным чувством — или стать заметно быстрее, если того захочет. Только вот... какова цена будет у этих даров? Пустой никогда не раздавал всё просто так. Он это прекрасно знал.
Сегель осмотрел карту. Его голову посетило осознание.
Центр города ещё со старых времён был огорожен высокими крепостными стенами. Это была сама старинная крепость, и форпост, насколько он знал старую древнюю историю — ещё никогда никем не был взят. Архитектор, проектировавший это здание, потом разросшееся до полноценного города, был чертовски умён.
— Сегель! — Окликнул его знакомый жизнерадостный голос. Голос, появление которого здесь он никак не ожидал. Сначала он понял, что это знакомый голос, а потом он понял, что здесь его не должно быть. — Сегель, ну что же ты застыл? Неужели не признал меня?
Наемник нехотя поднял взгляд. Перед ним стоял мужчина: среднего роста, крупного телосложения. Его наставник, командир, и верный друг. Ему казалось, что, подняв глаза, он увидит мертвенный взгляд, и глаз один будет отсутствовать вовсе. Он явственно помнил зияющую дыру на месте этого болотно-зеленого глаза.
— Я… просто не ожидал тебя увидеть здесь, Диор — выдавил нервную улыбку Сегель.
Покойник с искренним изумлением склонил голову, и покачал головой, тяжело вздохнул, и взглянул на Сегеля снова. Он не мог выбросить из головы видение прошлого, и чувство вины заново захлестнуло его с головой, как много лед назад. Откуда эти чувства? Что он сделал? Стыд, жалость к себе и попытки оправдать свой поступок. Он зябко обнял себя за правую руку. Отсеченная по локоть конечность будто бы налилась кровью. Это иллюзия, подумал наёмник. Это просто... что-то. Что-то, чего я не могу понять.
— Все еще болит? — Капитан сочувственно было протянул руку, но Сегель инстинктивно отшатнулся на несколько шагов, пробормотав: «прости». Нескорое время они стояли в напряженном молчании, пока наемник не нашел в себе силы ответить ему.
— Она болит каждую ночь, как напоминание о том, что мы сделали тогда. Точнее, я не знаю, что мы сделали, но это было что-то ужасное. Хотя она уже давно ничего не должна ничего чувствовать. — Сегель говорил сдавленно. Ком в горле мешал ему не то что говорить, но даже дышать. — Я почти не помню, как это было. Всё смешалось, я... просто помню, как было больно и холодно, как было страшно, как ты читал эти дурацкие молитвы, что меня ещё больше сводило с ума в этих подземельях. — Прорвало наёмника на откровения, и он сделал судорожный вздох. Ему так хотелось извиниться за то, что он сделал, за то, каким образом выкупил себе путь на свободу, но не смог, слова застряли комом в горле вместе с удушающим чувством вины.
— В ту ночь, мы совершили благо, и Он это знает. Он тебя ждет, ждет, чтобы вознаградить за столь долгое ожидание. Он рад был, что мы тогда выступили на Его стороне. Он вознаградил каждого из нас.
— Каждого..? Но как же это? — Сегель не заметил, как защипало глаза от горечи. — Вы же все были мертвы! Тот… тот наниматель со скрежетом отдал мне оговоренную сумму, и даже сверх того, когда узнал, что случилось!
Ему улыбнулись. Искренне, тепло, и во взгляде его капитана не было ни капли осуждения его трусости. Это не то, что он ожидал увидеть. Он не заслуживал этого. Он бросил их всех. Даже хуже.
— Он вознаграждает тех, кто верно ему служит. Особенно тебя, Сегель, он хотел напомнить, что вы связаны уже много-много лет, и хотел напомнить об этом долге. — Капитан склонил голову. — Но мне ужасно жаль, что всю свою жизнь я поклонялся глухим божествам, когда единственный, кто нас действительно слышит, это — Он. О, как мне жаль, ты не представляешь!
Наемнику всегда казался странным религиозный фанатизм его наставника, но он никогда бы не подумал, что это обернется так. В поклонение Ваканту, Пустому — как угодно. Много лет назад он представился Сегелю как Эмпати, что было созвучнее. Никто не знал, что он действительно существует, и может помогать смертным. И всё-таки, они здесь. Это ведь его Цитадель?
— Мне пора идти, Сегель.
Сегель промолчал, опуская голову. Слова извинений так и не сорвались с его губ. Он только кивнул. Просить прощения он сил не нашёл. Сначала он услышал шаги, а потом то, как они стихли. Впереди была арка, и лестница вниз, ведущая в «шейку» песочных часов.
За такой длинный спуск он смог успокоиться и собраться с мыслями. Это — подземный мир? Это — посмертие? Теперь это место после встречи с Диором виделось иначе: тут и там скользили по ступеням тени. Словно их разговор пробудил обитателей этого места от сна. Потусторонний шепот заполнял тишину, и наемник уже готов был взмолиться о том, чтобы они все заткнулись, и давящее безмолвие снова опустилось на это место, но этого не происходило. Он спускался, как ему казалось, целую вечность к парящей в «нигде» поверхности, высеченной из, напротив, какого-то чёрного камня. Это было кольцо, где внутри расположено было ещё одно, поменьше, и там в самой сердцевине на своеобразном диске его ждал человек.
«Человек» отставил лампу с чёрнотой в сторону, и держал в руках небольшой свёрток. Его белые глаза, с маленькими, как две точки зрачками, следили неотрывно за подходящим к нему Сегелем. Механические «лапы», как паук, встроенный в тело, окутывали плоть Ваканта. Обычно его изображали как сущность в литой серебряной маске, где нет прорезей для глаз, но, видимо, реальность резко отличалась от учения в местных церквях.
— Мы много лет не виделись, Сегель, — произнёс он, совершенно не шевеля губами. Голос его был тих, но эхом прокатывался по пространству. Этот дессонанс тоже накладывал на наёмника долю ужаса, и он поежился под его взглядом. Молчание божество явно не смутило. — За столько лет ты раз за разом отвергал мой дар, хотя другой носишь по сей день.
Сегель понимал, о чём он. И словно в ответ на его мысли, сверток развернули, и протянули на «паучьих» лапках ему необычный клинок. Ониксовая рукоять была осторожно оплетена белыми нитями, как и много лет назад. Бронзовое лезвие было покрыто рунами, а само оно было разделено на три лезвия. Хорошее оружие, как припоминал Сегель, рассекал плоть и кость так, как ни какой другой клинок не смог бы, и обжигал рану, которую после себя оставлял, не оставляя возможности кровоточить.
Столько лет, после того, как Сегель покинул город, он продавал этот клинок, и раз за разом он каким-то немыслимым образом возвращался к нему в руки. То на задании найдётся владелец его, то его продадут ему в закрытых ножнах, задарма. Сколько бы раз он не пытался от него избавиться — а он даже бросал его в реку — проклятый клинок возвращался к нему раз за разом.
Теперь его, видимо, вручает его сам владелец.
— У меня нет выбора: отказаться от него? — Без надежды спросил наёмник.
— Ты принял его в дар в ту же ночь, в которую принял и свою судьбу вместе с тем, заказом. Он запустил цепь занимательных событий, которые мне были на руку, и теперь, поскольку ты уже принадлежишь мне, я дам тебе ещё одно задание. Если ты выполнишь его успешно, считай... твой долг будет полностью погашен, и ты будешь свободен. Выбора здесь у тебя нет, Сегель — мы ведь желаем одного и того же, просто обосновываем это по-разному. Город застыл во времени, и, — Пустой прошёл по платформе к лестнице, спускающейся вниз, — неизбежно скоро погибнет, вместе со всеми жителями города. Я дарую на эти ночи некоторым из проклятых бессмертие — это один из моих даров, какой фанатики считают ещё одним проклятием. Они считают, что мои дары есть причина их болезни, но это — ложь. — Божество снова обернулось к темноволосому. — Это нужно остановить. Ты хочешь вывести свою семью, но твоя музыка скоро подойдёт к концу, и искомая тобой сестра больна уже несколько лет.
Я рад поощрять «Просветлённых» вроде тебя, но люди зачастую слишком глупо растрачивают мои дары. Мэйнард от отчаяния перед страхом смерти обратилась ко мне. Теперь мой дар — единственное, что поддерживает в ней жизнь, проклиная всех, кто с ней связан. Ты можешь забрать у неё мой дар, как и дар, какой я давал другим людям в этом городе. Лишь тебе решать, кого его стоит лишить, а кого нет. Никаких рекомендаций, кроме просьбы убить эту глупую женщину. Пока она жива — у этого города, а значит, и у твоей семьи нет будущего. Ты не сможешь покинуть город в эти дни, даже если захочешь.
Сегель осматривал лезвие. В нем чувствовалось что-то... что-то странное. Что-то не из нашего мира.
— Почему я? — Поднял взгляд наёмник.
— Потому что ты должен мне за свою жизнь, пусть об этом почти ничего и не помнишь. — Сегель мог поклясться, что стоящее спиной к нему существо улыбается. — Что же, теперь тебе пора. У вас, смертных, это место быстро истощает разум, хоть я и бесконечно рад питаться твоим страхом.
...До скорой встречи, Просветлённый.
Глава 3 — Ночь. День первый
...Дворец. Гротенберг. Десять лет назад.
Капли срывались, стуча о камни в своём легко уловимом размеренном ритме. Кап. Кап. Кап. Это было похоже на песочные часы, где вместо песчинок время отсчитывала вода. Темнота окутывала его, холод — сковывал все его тело. Наёмник дернул руками, чтобы осознать, что кандалы протяжно лязгнули, а всё тело отозвалось болью. Избитое и израненное тело налилось свинцом, стянуло, словно каждую мышцу натянули до предела, стянули иглами, и воткнули ещё с десяток других. Правда, ручаться Сегель за то, что этого действительно не было не мог. Не помнил. Вся голова была в тумане. Мысли путались. Боль заглушала всё. Расцарапанные запястья, кажется, вновь кровоточили. Загудела голова. Глаза не могли разглядеть в темнице ничего. Уши закладывало, будто тьма вокруг была океаном, и он погружался в него всё глубже.
— Пс, — позвал его знакомый голос. Голос капитана был совсем близко, и в то же время ему показалось, что недосягаемо далеко. Ноги не чувствовали опоры. Голова была также жёстко зафиксирована, как показалось ему. Он лежал на чём-то, — Сегель, — шёпотом снова позвал его Диор, — проклятье, да я же точно слышал, как ты дёрнул кандалами! Или не ты...? Проклятая тьма!
Сегель и рад был бы ответить, если бы мог. Когда он открыл рот, ничего, кроме сдавленного хрипа, не смог издать.
— Хвала Анно, ты живой.
Живой ли?
— Боги, я видел, как убили Огюста и Керо. Я уж было решил, что и тебя постигла их участь. Я не знаю, где Сиола. Может, её утащил кто-то из стражников — ты видел, как они на неё смотрели. Мрази. — Он услышал явный плевок. — Кои через две камеры. Ох, я был уверен, что я слышал её крик некоторое... время назад.
Сегель хотел спросить, каким образом они умерли, но ничего не мог сказать. Ему страшно хотелось пить, тело желало полноценного сна и отдыха, а раны требовали обработки. Он боялся момента, когда придётся осознать, какие раны у него есть. Зачем только они согласились на этот чёртов заказ? Хотелось разрыдаться, и впервые за свою жизнь, помолиться божествам. Он не верил в них. Совершенно не верил, считая большую часть жителей — религиозными фанатиками, или одержимыми мистиками. Ведь, если бы они существовали и существовали так, как их описывают в талмудах и писаниях, то они бы приходили на помощь людям? Тогда не было бы ни насилия, ни жестокости. Был бы мир меж всеми, похожий и представляемый Сегелем как блаженный сон, где счастливы, где нет боли и страданий, нет голода и чумы, нет надобности в воровстве и наёмной жизни, нет зависти — нет тех пороков, которые толкают людей вроде него на кривую дорожку.
Ведь так? Ведь так это должно работать, если бы всё описанное этими фанатиками было бы правдой. Только всё это есть, и именно поэтому Сегель не мог в голове взмолиться о помощи. Никто не придёт к нему. Он был уверен в том, что Диор последний час — или сколько они уже в этом подземелье? — только и делал, что молился. Это было в его духе: просить божеств о помощи, и перед каждым новым делом просить благословения на его свершение — что Сегелю всегда казалось чем-то неправильным, учитывая, чем они занимались — и каждый раз им везло.
Каждый, кроме этого.
Сегель обречённо приподнял голову, пытаясь хоть что-то разглядеть в этой тьме, но быстро упёрся в металлическую раму, холодом обжигающую кожу, и тут же затылком приложился о дерево. Кажется, снова задел рану, и ощутил, как огнём прилила к голове кровь.
Тогда он всё-таки смежил веки так плотно, как мог, прошептав одними губами: «кто-нибудь... хоть кто-нибудь, помогите, если слышат этот зов. Я не хочу погибнуть здесь, не хочу погибнуть так» — прошептал, и смолк. Прислушался. Он ждал чего-нибудь. Знак, символ, чувство, предчувствие, голос в голове — то, что обычно описывали как «проведение», но ничего не услышал в ответ. Он вслушивался в тишину, которую нарушала капель, и слышал собственное дыхание, чувствовал стук своего сердца, но более ничего не слышал. Ни шагов, не ответа. Он не чувствовал ничего, кроме своего страха.
Божества их не слышат. Они брошены ими.
***
...Настоящее время. Трактир «Обжигающее пламя».
Сегель распахнул глаза, и глубоко вдохнул. Он чувствовал, как холодный пот скатывается по лбу, виску, попадает на линию подбородка, и теряется в одежде. Очередной кошмар, и темнота в комнате только ещё раз резанула по его нервам. На мгновенье ему показалось, что он всё ещё в камере, смрад темницы стоял в носу отчётливо: сырость, кровь, смешанная с потом и боги знают с чем ещё. Он замер, давая глазам привыкнуть к темноте вокруг, и уже скоро различил контуры комнаты. Вдох, выдох. Как учил один знакомый стражник, когда его накрывало панической атакой. Сосредоточиться на дыхании, на ритме сердца.
Наёмник поднялся с кровати, и зажёг пламя свечи. За окном была уже глубокая ночь, которую едва разгоняли уличные фонари. По улицам ходили люди в белых одеяниях. Видимо, это тот самый орден, о котором говорил трактирщик. Мужчина взглянул на стол, где лежали ножны со знакомым ему кинжалом. Ему хотелось бы верить, что это был сон. Просто очередной кошмар, который он переживал несколько раз. Просто в этом городе они были насыщеннее.
Он хотел бы верить, что разговор с Пустым был лишь сном, но сверток из чёрного атласа, в который были завёрнуты серебряные ножны, доказывал обратное. Сегель тяжело вздохнул, и вытащил ремонтный набор из мешка. Снял плащ, перчатки, открывая механический протез, вместо правой руки. Его нужно было периодически проверять. Только вот стоило взяться за инструмент, как он заметил одно изменение: металл протеза изменился. Теперь он был чёрным, исписанным рунами, и легче откликался.
Его дар. Да, за его плату ему был предложен этот дар. Сегель сжал механическую руку в кулак. Быстрый отклик, и будто бы лёгкость. И эта лёгкость была и не только в обновленной руке, но и во всем теле. Он почувствовал себя духом, и казалось, что вот-вот, и сможет воспарить над землёй — хотя к его сожалению, это оказалось ошибочным чувством — или стать заметно быстрее, если того захочет. Только вот... какова цена будет у этих даров? Пустой никогда не раздавал всё просто так. Он это прекрасно знал.
Сегель осмотрел карту. Его голову посетило осознание.
Центр города ещё со старых времён был огорожен высокими крепостными стенами. Это была сама старинная крепость, и форпост, насколько он знал старую древнюю историю — ещё никогда никем не был взят. Архитектор, проектировавший это здание, потом разросшееся до полноценного города, был чертовски умён.
