— Павелецкого, 10.
— Павелецкого, 10.
— Я слышал. Выезжаем! Оставайтесь на месте. Никуда не уходите.
***
— Ты извини, если что не так…
— Ладно. Сама виновата. Меня Оксаной зовут, а тебя?
— Лёха. Для тебя. Для других — Алексей Владимирович. Чаю хочешь?
— Можно. Он на кухне, в правом верхнем ящике.
— Найду. Оставайся здесь, жди самую гуманную милицию в мире… Наша служба и опасна и трудна…
— А у тебя красивый голос.
— Ты не первая, кто говорит мне об этом: я вообще-то певец. Звезда, не звезда, но по клубам со своим джаз-бэндом зажигаю.
— А я очень люблю джаз. Эллингтон, Миллер с его «Серенадой Солнечной Долины».
— Ну, до Миллера нам ещё далековато… Кстати, чай уже почти готов. Давай к столу.
— Ты же сказал ждать посетителей.
— Этих «посетителей» ждать бесполезно – они всегда приходят без предупреждения. А пока служителей закона поблизости нет, предлагаю пригубить чашу мира.
— Ты знал его?
— Кого? Ты пей лучше – успокоишься.
— Его… Ну…
— Знал. Он был моим лучшим другом. Когда-то…
— Почему когда-то?
— Не подумай ничего. Просто мы не виделись лет десять, с выпускного бала.
— А-а…
— Чёрт, я же его на наш концерт пригласил, а билет отдать не успел… Кто мог подумать, что…
— Понимаю.
— Ты же говорила, что джаз любишь. Пойми, билет пропадает, а билет – деньги, а у меня шесть небритых голодных мужиков, у каждого из которых семеро по лавкам сидят… Придёшь?
— Ты серьёзно?
— Серьёзнее некуда. Держи.
Девушка прикоснулась к гладкому, слегка холодноватому глянцу бумажного прямоугольника, и в тот же миг раздался неожиданно громкий звонок в дверь сменившийся вежливым, но настойчивым стуком.
— В общем, встретимся завтра. Завтра и поговорим. Иди, открой.
***
За дверью оказался мужчина весьма привлекательной наружности. Правильный овал лица, гармоничная конституция тела, врождённая кошачья грация в движениях. Всё в нём было до боли правильно, настолько близко к совершенству, что не вызывало ничего, кроме внутреннего сопротивления, зависти и отвращения. Голосом достойным великого оперного тенора некто представился: «Майор Никонов, «убойный» отдел», и церемонно поцеловал руку ни о чём не подозревающей дамы.
— Очень приятно. Ксюша, — не растерялась дама, и сделала приглашающий жест рукой.
Никонов вошёл, присел на заботливо поставленную в прихожей табуретку и нарочито медленно начал снимать начищенные до блеска кожаные туфли с заострённым носком, в это время Ксюша захлопнула входную дверь и демонстративно ушла на кухню. Расправившись, наконец, с непокорной обувью, следователь отправился на поиски девушки с присущей ему педантичностью, распахивая каждую встречающуюся дверь, коих было три штуки: ванная, туалет и искомая кухня.
***
Первое, что бросилось в глаза Никонову – распахнутое окно. Он бросился к нему, внутренне опасаясь, что девушка попалась неуравновешенная, и её самоубийство повесят на него. А зарываться в макулатуре и получать нагоняи от начальства майору, ой как не хотелось…
Возглас облегчения вырвался из его лёгких, как только он увидел чистый, не испорченный кровью асфальт. Отсутствие под окном такой портящей пейзаж детали, как распластанное, словно бабочка под стеклом или цыплёнок табака, тело в луже собственной крови, вселило в Ивана Ивановича столько сил и уверенности в себе, что он решился посмотреть назад.
Сжавшись в комок, уткнувшись лицом в колени, прижавшись изогнутой спиной к прохладе холодильника, сжимая в руке билет, тихо плакала Ксюша. На столе стыл чай. Майор, не теряя ни секунды, бросился успокаивать девушку. Успокаивал, как умел. У него, чёрт возьми, была дочка примерно Ксюшиного возраста, жена ушла от него давно – не вынесла ежедневного страха потерять любимого человека навсегда, звонков в любое время дня и ночи, вечного безденежья. Она сказала ему, уходя: «Я устала бояться» и вышла замуж за инженера – тихого, спокойного мальчика, который ей в сыновья годился. Дочка, конечно же, осталась на Иване Ивановиче: жене нужно было строить новую семью, личную жизнь…
Никонов гладил Ксюшу по голове, шептал что-то ласково на ушко, в конце концов, поднял на руки и унёс в спальню.
Он заботливо подоткнул одеяло, подтянул его до подбородка, поцеловал Ксю в лоб и вышел из комнаты, деликатно прикрыв за собой дверь.
Только в прихожей, сев на привычную табуретку, майор посмотрел на бумажку, которую он позаимствовал у спящей. Клочок бумаги был входным билетом в модный джаз-клуб – Алка, дочь майора, очень любила туда ходить. Иван Иванович положил билет на трюмо рядом с телефоном. Затем, не спеша, натянув медицинские перчатки, прошествовал в кухню.
***
Дымом было заполнено всё пространство тесноватого клуба. Ксю приходилось задерживать дыхание и с помощью импровизированного противогаза (платка) продвигаться к сцене на низкий и глубокий звук саксофона…
Из-за жуткого запаха застарелого табака смешивающегося с запахом человеческого пота Ксюша чуть не упала в обморок, но усилием воли сдержала себя… Разумеется, в таком чаду она никак не могла заметить наблюдающей за ней пары очень злых и жестоких глаз, в свою очередь обладатель колючего взгляда никак не мог предположить, что следит за девушкой не он один.
Иван Иванович сидел за маленьким столиком на возвышении рядом с барной стойкой. Отсюда открывался прекрасный обзор, таким образом, майор видел и девушку, и человека, который неотрывно следил за ней, и каждого человека, получающего искреннее удовольствие от музыки, звучащей со сцены…
— Шмель, Шмель, я Оса. Как слышно?
— Всё в норме, Иван Иванович. То есть…Оса. Да, всё в норме.
— По моему сигналу начнёшь операцию. Конец связи.
Как только отзвучали последние аккорды, девушка в белом платье бросилась на сцену и, вцепившись в руку вокалиста, закричала на весь клуб: «Почему ты вчера сбежал?!».
Дальше события развивались как в очень плохом и низкобюджетном боевике: бравые молодцы в чёрных масках, камуфляже и АКМ наперевес ворвались в клуб, уложили всех на пол и окружили Алексея, живой стеной, встав между ним и Ксю.
— Это ты, ты всё подстроила! Зачем ты так со мной?! Зачем ты всё им рассказала?! Отпустите меня, мусора позорные! – мощный удар прикладом в лицо сбил джазмена с ног и слегка остудил его пыл. Из клубов дыма материализовалась фигура.
— Она ничего и никому не рассказывала.
— А ты кто? — кровь из разбитого носа заливала рубашку и стекала на пол.
— Дед Пыхто. (показывает удостоверение, подносит его прямо к лицу Алексея) Майор милиции Никонов Иван Иванович, убойный отдел. Ты задержан по подозрению в двойном убийстве, совершённом по адресу проспект Павелецкого, 10 вчера в районе 6-7 часов вечера. Вас (поворачивается к Оксане) я тоже попрошу пройти с нами.
***
Макс был очень зол: он снова вынужден был отпустить её, снова… Снова эти грязные черви встали на его пути! Как же он ненавидел эту белёсую, одинаковую, копошащуюся в помойках массу… Как же он хотел избавить Её от подобной участи! А она, как назло, не понимала, и никто не понимал, никто и никогда … Черви – одно слово!
Около мусорного бака, подложив драную шапку под голову вместо подушки, спал бомж. Бедняга очнулся, когда чьи-то сильные руки оторвали его за ноги от земли. Он кричал, истошно кричал, пока не погрузился по горло в мусорное болото… Несколько минут и всё было кончено.
Макс вдохнул полной грудью свежий, холодноватый ночной воздух и прокричал, подняв взгляд к равнодушному небу: «Ты будешь моей!».
***
— Я приготовил тебе поесть, дорогая. Тебе нужно усиленно питаться, ты должна быть готова к самой важной встрече за всю свою жизнь… Кстати, тебе очень идёт твоё новое платье. Почему ты молчишь?!
Женское тело безжизненно распласталось по кровати, в уголке губ застыла слюна, под глазами бездонными пропастями вырисовывались круги, влажная подушка пропиталась кровью, потом, в комнате стоял запах грязного белья, немытого тела, человеческих экскрементов… Единственным признаком жизни была вздымающаяся время от времени грудь и свистящее, прерывистое дыхание, вырывающееся из покрытых струпьями губ… У девушки не было сил даже для того, чтобы открыть глаза…
— Ах, так?! Тогда я не буду больше тебя кормить! Ненавижу! Ты такая же, как все!
Плюнув себе под ноги и опрокинув на девушку тарелку горячего супа, парень выбежал из комнаты, захлопнув со всей силы за собой дверь.
Из плотно закрытых глаз Ксюши покатились слёзы…
***
— Что вы делали вчера в районе 7 часов вечера на улице Павелецкого?
— Ничего не делал. Мы…
— Ну?!
— Была встреча выпуска… Собирались у Марьи Сергеевны.
— Какой Марьи Сергеевны?
— Марьи Сергеевны Кручининой, нашей классной руководительницы. Она живёт на той же площадке – соседка Оксаны.
— Проверим. Кто нашёл труп?
— Стаса? Я. Я же и в милицию звонил…
— А таксиста?
— Клянусь, начальник, таксиста этого я никогда в жизни не видел…
— Ладно. Почему на твоих руках кровь потерпевшего Станислава Войко?
— Я пульс пытался прощупать, помочь как-то…
— Товарищ майор, тут к вам девушка рвётся.
— Какая девушка, Болтиков? Какая девушка?! Нет, это не убойный отдел, а дурдом какой-то! Впускай!
— Есть! Проходите.
Ксю, словно ураган влетела в тесное пространство кабинета, снесла с ближнего стола какие-то документы, веером рассыпавшиеся по недавно постеленному, но уже изгаженному множеством ног линолеуму, кинулась к майору с криком: «Это не он!».
— Спокойно, гражданочка. Спокойно. Болтиков!
— Слушаю, товарищ майор!
— Уведи подозреваемого в камеру.
— Есть! Встал, руки за спину, вперёд.
— Вот теперь можем и поговорить. Значит, вы утверждаете… Вы присаживайтесь, Оксана Олеговна. Может вам чайку или кофе… Мы ведь с вашим отцом Афган прошли… Кстати, как у него дела? Да что ж вы такая бледная?
— Не надо ни чая, ни кофе… Кофе… Какой чай или кофе, когда вы посадили невиновного человека?!
— Невиновного? Это почему ж, извольте спросить?
— Потому что он не убивал!
— Железная логика.
— Послушайте, Иван Иванович, я видела настоящего убийцу…
— А вот с этого места прошу поподробнее.
***
Девушка нервно теребила край выглаженной футболки, изучала рисунок на подошве правой ноги, ежесекундно поправляя идеально уложенные волосы, иногда посматривая в маленькое зеркальце…
— Я жду.
— Извините, Иван Иванович… О чём я? Ах, да. Я видела убийцу таксиста… И это был явно не Лёша.
— Что это был не Воронцов, я уже понял. Подробности, пожалуйста: как выглядел, во что был одет, что конкретно делал, знаете ли вы его.
— Зовут его Макс. По крайней мере, он называет себя так. Больше я ничего о нём не знаю… Я боюсь его. Он знает обо мне всё… Всё… До мельчайших деталей. Я не удивлюсь, если он знает, что я ела сегодня на завтрак.
— Ксюша… Можно мне вас так называть?
— Да, конечно.
— Так вот, Ксюша, всё это очень интересно, но никак не относится к нашему делу. Вот здесь (роется в карманах пиджака, протягивает девушке визитку) телефон и адрес Константина Сергеевича Рольского – профессионального психотерапевта. С манией преследования к нему. Давайте всё же ближе к делу.
— Но это и есть дело: я видела, как Макс… (футболка рвётся под пальцами) Чёрт, порвала футболку! Извините, я видела, как Макс задушил таксиста и…
— Так… Не против, если я закурю?
— Нет, в конце концов, это ваш кабинет.
— Ксюша, сейчас вы отправитесь этажом ниже к моим коллегам художникам и составите фоторобот этого Максима. Да, вы что-то хотели сказать?
— Я слышала, как он убивал второго человека…
— Почему вы не открыли дверь?
— Потому что на месте этого несчастного, скорее всего, должна была быть я…
***
Оксана не могла пошевелить пальцем, она не чувствовала своё тело и это было страшно. Не было даже боли… Она вспомнила всё до мельчайших деталей, нетрудно было догадаться о планах Макса, но Ксю не могла ничего сделать в состоянии, когда невозможно поднять голову от сплюснутой в блин подушки даже на миллиметр…
Невообразимо медленно, словно в старых чёрно-белых фильмах ужасов, открылась дверь, Ксюша попыталась повернуться на звук, но это ей не удалось… Тень, смутно напоминающая человеческое тело, заслонила свет, в непосредственной близости от лица девушки оказалось лицо её мучителя, она почувствовала тяжесть его ладони на своей руке…
— Опять молчишь… Что ж, если ты хочешь молчать – пожалуйста. Говорить буду я… Ты станешь моей, я покажу тебе другой мир, мир без слёз, плохих слов, мыслей, оскалов улыбок и холодных сердец… Ты знаешь, почему падают листья с деревьев, разбиваясь о холодность земли? Молчишь. Конечно: червю нет смысла задумываться о чём-либо — у него есть дом, еда, вода, что ещё нужно? Ты была такой же, как они, но станешь другой. С моей помощью… А листья разбиваются только потому, что не могут терпеть этот мир – им слишком холодно в нём. Тебе тоже слишком холодно здесь и нужно согреться, просто ты не задумываешься об этом. Я люблю тебя, и хочу спасти… Скоро ты познаешь настоящее тепло, тепло милосердной Тьмы, я открою дверь, ведущую к ней, и присоединюсь к тебе. Тьма свяжет наши души навечно, мы станем одним целым… Одним целым… Одним целым… (уходит, открывает дверь, оборачивается к Ксю) Скоро. (Закрывает за собой дверь).
— Н…Е…Т, – сорвалось с иссохших, покрытых струпьями и незаживающими язвами губ.
***
— Никон, привет!
— Извините, кто вам нужен?
— Чёрт возьми! А с кем я разговариваю?
— Лейтенант Васнецов. Дежурный.
— Ах ты…
— Попрошу не выражаться, иначе положу трубку и доложу о случае телефонного хулиганства. Вам смогут выписать штраф или посадить на пятнадцать суток за оскорбление лица при исполнении им своих служебных обязанностей.
— Докладывай, кому хочешь и что хочешь. Соедини меня с Иваном Ивановичем. Срочно.
— Иван Иванович просил ни с кем не соединять.
— А ты скажи: «Привет от Сокола». Он поймёт.
Васнецов, молоденький карьерист с лицом молодого поросёнка и соответствующими глазками, отложил трубку на край стола, словно ядовитую змею, поправил воротничок формы (он всегда ходил в форме), сбил с неё несуществующие пылинки и, приняв соответствующий вид побитой собачки, робко постучался в дверь Никонова.
— Входи. Открыто.
— Там… Вас просят.
— Кто?! У меня через два часа совещание в ГЛАВКЕ, а я не представляю, что мне там говорить! Это двойное убийство, словно заноза в седалищной мышце! А тут ты ещё, поросёнок рождественский, дурья башка! Я же человеческим языком просил: НЕ СОЕДИНЯТЬ МЕНЯ НИ С КЕМ! Мне что надо было это на лбу тебе выжечь раскалённым прутом?! Ладно, что-то я разошёлся… Кто там?
— Не знаю. Сказали: «Привет от Сокола»…
— От Сокола? Что ж ты молчал, russo idioto?! Соединяй. Срочно. И дверь за собой закрой, чтобы я тебя часа два не видел и не слышал.
— Есть! – дверь мягко притворилась за Васнецовым, улыбнувшись давним воспоминаниям, Иван Иванович поднял трубку.
***
Жара под сорок градусов, сухой до изнеможения воздух, пот, градом льющийся из-под наспех повязанной банданы, заливающий глаза до такой степени, что невозможно отличить в прорези прицела куст от человеческой головы… В засаде пятый день. На второй кончились съестные припасы (спасибо пищеблоку), на третий – вода, на четвёртый – гашиш…
