— В спальне, то есть в зале…
— Так в спальне или в зале?
— В зале, который стал спальней.
— Я ничего не понимаю.
— Я тоже.
— Хватит! Веди.
Дверь зала так и была открыта: Никону некогда было её закрывать. На тахте распластался Сокол, он храпел, пел, ругался с кем-то во сне, даже пытался драться…Боря на предательски трясущихся ногах подошёл к спящему и брезгливо потряс его за плечо. Незнакомец отреагировал на это нечленораздельным возгласом крайнего неудовольствия и перевернулся на бок.
— Так. Алка, неси воду. Сейчас мы этого чудика искупаем.
— А можно? Просто здесь обычно папа спит – он рассердится.
— А мы ему потом всё объясним в лучшем виде. Или ты не хочешь узнать, что сей гарный хлопец забыл в твоей «хрущёвке»?
— Хочу.
— Тогда чего стоим?
Через пару мгновений, как по мановению волшебной палочки на полу, будто бы из ниоткуда, материализовался эмалированный красавец, полный холодной водопроводной классической жидкости. Боря, опустив в воду палец удовлетворённо хмыкнул: «Вернейшее средство от алкогольной и иной интоксикации организма – холодный душ. Одна штука. На счёт три… Три!».
Волна ледяной, пробирающей до самых отдалённых косточек скелета воды обрушилась на ничего не подозревающего полковника ВДВ в отставке Олега Соколова.
— Ты чё, Никон, офонарел?!
— Вы кто, гражданин?
— А? Где я? Ты кто?
— Я – Борис Томильский, практикующий врач. Хирург. Почти.
— Как это почти?
— Я в аспирантуре, но это к делу не относится! Кто вы? Извольте представиться, или я звоню в милицию.
— А где Никон?
— Какой Никон? Аллочка, ты знаешь какого-нибудь Никона?
— Нет.
— И я не знаю.
— Зато я знаю. Никонов Иван Иванович. Майор «убойного отдела».
— Это же папа.
— Кто папа? Это твой папа? Прошу прощения, Иван Иванович. С вашей дочерью у меня всё серьёзно. Я даже хочу жениться. И прошу у вас…
— Дурачок! Я не знаю кто это. Мой папа Иван Иванович Никонов.
— А я знал твою маму. Мы дружили семьями пока…
— Пока что?
— Пока… Не важно. Так где Никон?
— Понятия не имею.
— Вижу, я здесь лишний. Аллочка, позвони вечером. Пока.
Слегка обиженно в коридоре хлопнула дверь. Боря оставил последнее слово за собой. В комнате остались Алла и Сокол. Алла собрала всё самое лучшее от родителей, по крайней мере, судя по внешнему виду создавалось такое впечатление. От матери ей досталась смугловатая кожа, как у цыганки из небезызвестного романа Гюго, густые, непослушные чёрные локоны, тяжёлым грузом падающие на умело подчёркнутую грудь, тонкие, изящные ручки будто созданные для игры на фортепьяно и врождённая грация — величественная красота чёрной пантеры, ночной охотницы, повелительницы джунглей и мужских сердец. Отец же одарил её прямым холодным взглядом пронзающих душу до самых потаённых уголков глаз.
— И всё же, кто вы?
— А ты не помнишь?
— Нет.
— Летний Сад. Твой день рождения. Нина, Никон, ты, я… Много сахарной ваты, мороженого, голова кружится от аттракционов. И хочется чего-то незабываемого…
— Самолёт?..
— Да. Меня после этого чуть не выперли из войск.
— Зато я подержалась за штурвал самолёта и даже смогла порулить. Дядя Олег, неужели вы?! Сколько лет!!!
— Очень много, Аллочка, очень много…
— Я знаю, что делать!
— Неужели?
— Конечно. Я заварю нам чай, и мы обо всём поговорим. И даже не думайте отказываться, — надулись губки, сдвинулись полумесяцы бровей, кажется, ещё миг и полетят из глаз искрящиеся щупальца молний, сжигающие всё на своём пути.
— А я и не думал. Чай сейчас для меня то, что нужно. Хотя…
— Что?
— Может у тебя найдётся рассол?..
Не спеша, Макс открыл калитку и вошёл в сад, что окружал его последнее пристанище. Уже очень много лет никто не ухаживал за садом и постепенно он превратился в пространство земли, заполненное травой в человеческий рост и гигантами-деревьями, ветви которых, сплетаясь под самыми причудливыми углами, образовывали нечто вроде непроницаемого зелёного купола. Так что даже в самый знойный полдень здесь царил пропитанный флюидами гниющих листьев прохладный полумрак. Никогда ещё Максу не было так хорошо и спокойно. Улыбка сияла на его лице, он смеялся, радовался, кричал деревьям, что птица не может оставаться на земле, что Земля отрывает крылья, но Небо милосердно и примет в свою бесконечно тёплую Вечность своих верных подданных. Нужно сделать только шаг. Один шаг. Всего один. Всего один. Повторяя как заклинание последнюю фразу, Макс вошёл в дом, не заперев входную дверь.
— Ну, что, орлы, удалось определить, где эта мразь засела?
— Работаем, товарищ майор, работаем.
— Давайте, ребятки не подведите. Может успеем ещё…
— Есть, Иван Иванович! Есть! Нашли машину.
— Где?! – не в силах сдержать эмоций, Никон рванул к монитору, запнулся о раздвижной столик и растянулся во весь рост на полу лаборатории, — Твою…! – кто-то из персонала помог майору встать, — Спасибо, удружил. Так где эта чёртова тачка?
— Село Макеевка. Заброшенное, старенькое. Там в своё время совхоз какой-то был. Обанкротился во время дефолта… Потом земли скупили, сделали коттеджный посёлок для тогдашней элиты. Дальше история тёмная… В общем, теперь там никто не живёт.
— Интересно. Воловской!
— Да? Я могу ещё чем-то вам помочь?
— Можешь. Тебе название Макеевка ни о чём не говорит?
— Макеевка… Макеевка…. Макеевка?
— Перестань корчить из себя попугая – неубедительно.
— Представьте себе, я в детстве хотел стать актёром.
— И я даже вижу тебя в роли…
— Гамлета?
— Бери выше: Йорика. Ладно, не обижайся. Так, что там с Макеевкой?
— Там была дача моего отца, то есть отчима, конечно.
— Арсений Кимович, мне прямо сейчас расстрелять вас по законам военного времени или не марать руки и подождать Небова?
— Ну, знаете ли, ваши шуточки…
— А я не шучу. Адрес! Живо!
— Какой адрес?
— Идиотом не притворяйся! Дачи.
— Вы думаете, я помню? Не забывайте, что я сбежал из дома в одиннадцать лет. Дача эта принадлежала семейству Вяземских задолго до моего рождения. Кстати сказать, я никогда не отличался любовью к природе и сказывался больным, когда семья отъезжала на дачу.
— Так, понятно. Значит, ты нам больше не нужен. Апраксин!
— Слушаю, товарищ майор! – молодой человек с явным неудовольствием оторвался от монитора, поставив на паузу очередную стрелялку.
— Во что играешь?
— В Postal, — лицо парня расплылось в широкой улыбке.
— Классно проводишь рабочее время. Дай-ка мне свой ПМ.
— Зачем?
— Ты ещё спрашивать будешь? Может, надоело резаться в комп и ползать на порно-сайты? Я тебе могу устроить долгое и увлекательное путешествие по подворотням района с вечно пьяным напарником, машиной, годной только в металлолом и зарплатой, которую можно увидеть только под микроскопом. Хочешь?
— Н-Н-Нет.
— Тогда давай сюда свой «ствол», — добившись необходимого результата, Никон с явным удовольствием повертел пистолет в руках, снял с предохранителя, передёрнул затвор и приставил оружие ко лбу Арсения, глаза последнего от подобных манипуляций поползли вверх. Несчастного пробила мелкая дрожь.
— Адрес, — спокойно процедил сквозь зубы Никон.
— Я действительно не знаю…
— Ты знаешь, я страдаю тремором верхних конечностей. Руки у меня дрожат, проще говоря, и палец мой дрожит на курке…
— Я могу показать…
— Вот это другое дело. Держи, герой. Передай Небову, что я жду его в машине.
Как только за майором захлопнулась дверь, опер дрожащими руками вынул из оружия обойму и перекрестился, когда увидел, что последняя оказалась пустой…
— Олег, ваш чай… — Алла вышла из кухни, улыбаясь, с кружкой горячего чая в руках (его свежий аромат разносился по всей квартире), увидела входную дверь открытой, сказала уже без улыбки поблёкшим тусклым, как раннее московское утро, голосом, — остывает.
Девушка поставила чашку рядом с телефоном, закрыла дверь, вернулась, набрала шесть знакомых цифр и нежно прошептала в трубку: «Привет. Я одна».
— Фамилия, имя, отчество. Адрес прописки.
— Воронцов Алексей Владимирович. Прописан по адресу город Армаевск, улица Красных Пахарей, 15. Квартира 65.
— Где проживаете?
— Там же. Послушайте…
— Нечего мне тебя слушать. Не перебивай. Тебе дадут слово.
— Но…
— Не понял? – следователь бьёт Воронцова носком ботинка по голени. Лицо Алексея искривляет боль. – Женат? Дети имеются?
— Нет на оба вопроса. Сколько ещё вы меня допрашивать будете?
— Сколько надо – столько и будем.
— Я пить хочу.
— Потерпишь. В обезьяннике напьёшься.
— Каком обезьяннике?! По какому праву?
Следователь привстаёт из-за стола, хватает музыканта за воротник и рывком приближает к себе.
— Слушай сюда. Я два раза повторять не буду, — голос тихий, будто шёпот тысяч змей – таит в себе едва сдерживаемую ярость, ненависть… Воронцову был слишком хорошо знаком подобный тип людей с бычьими глазами и шеями. Разум их, правда, тоже можно было сравнить с разумом быка, однако этот субъект резко выделялся на фоне себе подобных: он обладал искрой сознания, интеллекта. Пусть в весьма извращённой форме. Это было похоже на акулу, которой вдруг дали мозг человека – идеальная машина для убийства, не знающая пощады и не задающая вопросов. «У матросов нет вопросов».
— Товарищ следователь…
— Я тебе не товарищ. Старший оперуполномоченный Кислицын.
— Хорошо, старший оперуполномоченный Кислицын, я не убийца. Я свидетель. И отпустите, в конце концов, мою рубашку. Она парадная, а я артист…
— Значит так, артист, — мерзкая ухмылка тонким стилетом разрезает небритую физиономию, обнажая жёлтый прокуренный клык, — свидетель ты или убийца покажет следствие. А пока мы устанавливаем твою личность, посидишь в обезьяннике. Уму разуму наберёшься, научишься, как со старшим по званию разговаривать. Артёмов!
— Здесь, товарищ лейтенант!
— Не ори так. Голова болит.
— Сочувствую, — сардонически улыбаясь, говорит Лёха.
— Себе лучше посочувствуй! (К Артёмову) Увести.
***
Олег ворвался в отделение милиции. Расстёгнутая куртка развевалась сзади, как полотнище флага, по которому только что ударили шрапнелью, да ещё и поваляли в грязи для окончательного подтверждения победы; дикие, другого слова не подобрать, вращающиеся глаза, всклокоченные седые волосы, где торчит, словно одинокий парус среди штормящего моря, кленовый лист.
— Извините, гражданин, вы к кому?
— А? Что?
— К кому вы, гражданин?
— Я? К Никону.
— Какому Никону?
— Ах ты, чёрт! Иван Ивановичу Никонову. Майору «убойки».
— Так они уехали…
— Как уехали?! Куда?
— Они докладывать не изволили. Да вы успокойтесь, успокойтесь. Сядьте вон на скамеечку, глаза закройте, вдохните глубоко носом, потом медленно выдыхайте…
— Не зли меня парень. Не советую. Давно?
— Да уж с час как… Вы тут можете подождать или передать через меня.
— Что передать?
— То, что вы хотели.
— Забудь. Может, ты что слышал? Пойми, мне очень надо. Дочь моя там. Дочь. У тебя дочь есть?
— Нет.
— А девушка?
— Тоже. Сирота я.
— Казанская.
— А я и вправду из Казани. Вы откуда знаете?..
— Долго ещё до дачи твоей ехать? – Никонов с наслаждением затянулся сигаретой и выпустил дым в раскрытое окно. Арсений поморщился, всем своим видом выдавая брезгливое отношение к окружающим его людям. Небов взглянул в зеркало заднего вида и недобро ухмыльнулся.
— Мы уже почти приехали. И, пожалуйста, не курите в машине…
— Ты будешь ещё указывать мне, что делать в служебной машине?
— Поймите, у меня аллергия на табачный дым. Я думаю, вам ни к чему мёртвый свидетель.
— Чёрт! – смачно выругался майор и одним щелчком отправил недокуренную сигарету в свободный полёт. Предательски запищал мобильный телефон в правом кармане брюк, Иван потянулся за ним, в этот момент Воловской плечом бросился на хлипенькую дверь «жигулёнка».
Небов слишком резко крутанул руль вправо, машина вылетела с трассы. Юзом её протащило ещё пару метров (всё это время Игорь пытался справиться с управлением, отчаянно борясь с озверевшим железным конём) и на полной скорости впечатало в бетонную опору линии электропередач.
К Ксю потихоньку возвращалось зрение и способность двигаться. Секрет был прост – она пила свою кровь. Запускала пальцы под давно не менявшуюся повязку, ногтями разрывала корку запёкшейся крови и гноя, а потом вынимала окровавленные конечности и облизывала их. Также, она слизывала свежую кровь с подушки, ела пропахшие супом и мочой простыни. Рядом с кроватью стояла тумбочка, простая тумбочка, весьма популярная в советское время, Ксю часто, когда Макс спал или бродил в саду, опираясь на неё, вставала с постели и заново училась ходить. Сначала была боль, нестерпимая, адская. Она прокусывала до крови губы и язык, желанная влага наполняла горло и плавно струилась по пищеводу. В то время Ксюша представляла собой замкнутую систему, ресурсов которой хватало только на обеспечение собственного существования. Отходов производства не было. Благо Макс не отличался особой наблюдательностью, щепетильностью и редко проверял её постель. Тем более ему не хотелось менять своей пленнице бельё… Оксана чувствовала, что времени остаётся всё меньше – Макс сказал, что скоро он заставит её «познать вечное тепло милосердной Тьмы»… Ей не хотелось даже думать о том, что этот псих имел в виду. Ксю, наконец, решилась – она доковыляла до двери своеобразной темницы и потянула ручку на себя.
Чтобы противостоять Максу, девушке были нужны силы, коих едва хватало на то, чтобы не рухнуть замертво, растянувшись на предательски скрипящих досках этого негостеприимного дома. Несложные размышления привели её к вполне однозначному выводу: в доме есть кухня, значит, есть еда. Еда обычно хранится в холодильнике. Следовательно, необходимо найти холодильник, поесть и сваливать отсюда. Да, именно в такой последовательности. Полностью поглощённая мыслительной деятельностью, Ксюша не заметила, что пол кончился. Сделав по инерции ещё шаг, несчастная кубарем скатилась с крутой и узкой лестницы и, больно ударившись о дощатый пол, потеряла сознание.
Воловской бежал, не оглядываясь, бежал отчаянно, задыхаясь, отплёвываясь, но всё же бежал. Падал и снова бежал. Он знал, что дача уже близко. Надо успеть предупредить брата, о том что его ищут, надо успеть, успеть… Наручники, сковавшие запястья ничуть не волновали Арсения — они ведь не мешали бежать… В сантиметре от головы беглеца просвистела пуля, опалив волосы на висках. От неожиданной боли несчастный вскрикнул, остановился, оглянулся. Никонов заметил, что парень остановился и выстрелил ещё раз. Воловской упал как подкошенный. Никонов выругался и побежал к беглецу.
В этот момент раздался взрыв. Никона отбросило взрывной волной, и, пролетев пять метров по прямой, он рухнул на асфальт, раскинув руки, словно пытаясь обнять его. Сознание покинуло тело.
— Ну, вспоминай же, сирота казанская, неужели не слышал ничего? – Сокол уже начал терять терпение.
— Не слышал. Да и кто я такой, чтобы мне сам майор «убойки» докладывался.
— Ты мне дурачка-то не строй! Кто такой, кто такой… Ты…
