Они одновременно отпустили руки, как будто обожглись.
— Это… что это было? — хрипло спросил Никита.
— Это было… не по инструкции, — выдохнула Стася, прислоняясь к колонне. Её руки дрожали. — Но это сработало.
— Мы их уничтожили?
— Развеяли. Временно. Без подпитки от разрыва и от человеческих эмоций они нежизнеспособны. Но он теперь знает, что мы можем это делать. Что мы… усиливаем друг друга.
— Отлично, — Никита провёл рукой по лицу. — Значит, следующий тест будет сложнее. С миньонами покрупнее. И, кажется, мы только что громко хлопнули дверью перед его носом.
Они молча сели в подошедший поезд. Шум и толчея теперь казались удивительно мирными.
— Твоя рука… — вдруг сказала Стася, глядя в окно на мелькающие туннельные огни.
— Что с ней?
—Она… якорь, — она сказала это так тихо, что он едва расслышал. — Когда ты схватил меня… я перестала бояться. Смогла сосредоточиться. Это… необычно.
— Для меня тоже, — признался Никита. — Обычно, когда я хватаю девушек за руку, они либо дают в глаз, либо требуют номер телефона. Никогда не было варианта «совместное заклинание щелчка».
На её губах дрогнуло подобие улыбки. Быстрой, как вспышка.
— Значит, мы теперь… команда? — спросил он, смотря на её отражение в стекле.
— Похоже на то, — она вздохнула, но в этом вздохе была уже не злость, а принятие. — Странная команда. Хакер и глючный сканер. С котом в придачу.
— Славно, — Никита откинулся на сиденье. — Значит, план «сбежать в разные стороны» отменяется?
— Отменяется, — подтвердила Стася. — Потому что он теперь знает, что мы вместе. И, кажется, мы только что объявили ему войну. Вместе. Так что… да. Команда.
Поезд нырнул в следующий тоннель, унося их прочь от места битвы. Но они оба знали — это было только начало. Первая совместная схватка. И они выиграли её. Не по правилам. Не по книгам. А потому что были вместе. И это «вместе» оказалось оружием посильнее любых древних заклинаний.
Глава 8. Объяснение за борщом
Дом в Старой Слободе встретил их запахом, от которого у Никиты сразу засосало под ложечкой. Да, это был он — густой, наваристый, с дымком и чесноком, легендарный борщ Глафиры Семёновны. Запах был таким ядрёным и жизнеутверждающим, что на секунду отогнал все мысли о разрывах и тварях.
— Ну что, герои? — раздался с кухни голос, в котором угадывалась и тревога, и плохо скрываемая гордость. — Вернулись живы, невредимы, и, судя по ауре, немного помяты, но не сломаны. Рысь уже доложил.
Кот, встретивший их у порога, действительно выглядел как начальник штаба, получивший рапорт от агентурной сети. Он кивнул им и величественно прошёл на кухню, явно намекая, что пора бы и его покормить за хорошую службу.
Глафира Семёновна уже расставляла на столе тарелки с дымящимся борщом, сметану, гору пахучего ржаного хлеба и тарелку с пирожками. Взгляд её, острый и всевидящий, скользнул по ним обоим.
— Что-то случилось, — констатировала она, не как вопрос. — Не по плану. И пахнет сгоревшей эфирной связью и… совместной импровизацией.
— Можно сказать и так, — Анастасия скинула куртку и упала на стул. — Мы… действовали по обстоятельствам.
Никита сел напротив, с благоговением глядя на тарелку. Он решил, что объяснения подождут. Сначала священный ритуал.
Первые несколько минут прошли в молчаливом поглощении пищи. Это был лучший борщ в жизни Никиты. Он восстанавливал не только силы, но и веру в то, что мир всё ещё стоит на чём-то прочном и хорошем — вроде этого бульона, свёклы и говядины.
Когда первая острота голода утихла, Глафира Семёновна положила ложку.
— Так. Теперь, с полными желудками и более-менее ясными головами, рассказывайте. Что произошло на станции? И главное — как?
Стася и Никита переглянулись. И начали. Говорили по очереди, перебивая и дополняя друг друга. Про ощущение разрыва, про паникующую толпу, про тварей-паразитов, про безвыходность ситуации. И про то, как Никита схватил Стасю за руку. И про странный «хлопок». Глафира Семёновна слушала, не перебивая, лишь её брови медленно поползли вверх, а потом сомкнулись в глубокую, озабоченную складку.
— …и потом просто… хлопок, — закончила Стася. — Тишина. И разрыв схлопнулся. Как будто мы… как будто мы вместе нажали какую-то кнопку. Без ритуала, без подготовки.
— Не кнопку, — поправила Глафира Семёновна, откидываясь на спинку стула. — Рычаг. Очень тяжёлый, который в одиночку не дёрнуть. — Она вздохнула, и её взгляд стал далёким, будто она смотрела сквозь них в прошлое. — Расскажу-ка я вам одну старую историю. Вернее, не историю даже, а… инструкцию по применению. Которая передаётся у нас, у ведуний, из поколения в поколение. Садись удобнее, внук, это тебе тоже знать надо.
Никита отложил ложку, насторожившись.
— Говорится в ней, — начала бабка, обводя их взглядом, — что когда Тьма надумает прорваться в наш мир не случайной щелью, а воротами настежь, явятся двое. Зрячий, что видит бреши. И Ведьмина Дочь, что умеет ткань мира штопать. Вместе они — печать. Но! — она ткнула в воздух костлявым пальцем. — Но сила их будет чистой, незамутнённой, только если сердца их свободны от земных страстей. Любовь, вожделение, сильная привязанность — всё это шум в эфире. Помеха. Она собьёт фокус в самый ответственный момент, и печать лопнет, как мыльный пузырь. Поэтому герои должны быть… как монахи. Отрешённые. Служащие только одной цели. Их союз — дело, а не душа.
В кухне повисла тяжёлая, давящая тишина. Ложка Никиты глухо стукнула о тарелку.
— То есть… — он с трудом подбирал слова, чувствуя, как по щекам разливается глупая краска. — То есть нам, получается, нельзя… дружить? Слишком близко? А как же «команда»?
— Командой быть можно, — кивнула Глафира Семёновна. — Но без личного. Без этого самого. — Она сделала неопределённый жест между ними. — Энергия, что пробегает между мужчиной и женщиной, — она мощная, но… горячая. Неуправляемая. Ею нельзя жонглировать с хирургической точностью, которая нужна для запечатывания портала. Это всё равно что пытаться делать микрочип паяльной лампой. Для вашего маленького «хлопка» хватило искры.
Для большого дела нужен холодный, чистый лазер.
Анастасия сидела, опустив глаза в свою тарелку. Щёки её горели ярким румянцем. Никита чувствовал, как по его спине бегут мурашки — то ли от страха, то ли от возмущения.
— Но… мы же сегодня сделали это! — выпалил он. — Схватились за руки, и у нас получилось! Разве это не доказательство, что мы можем?
— Вы сделали лёгкий щелчок по небольшой дыре, — сурово парировала бабка. — Как двумя пальцами заткнуть течь в лодке. А вам предстоит… забетонировать плотину, которую прорывает цунами. Разница в масштабах, молодой человек. Для плотины нужен чистый, холодный, идеально рассчитанный цемент. Не гремучая смесь из адреналина, страха и… того, что у вас там ещё могло вспыхнуть в момент опасности.
— У нас ничего не «вспыхнуло»! — горячо возразила Анастасия, наконец подняв голову. В её глазах стояли слёзы — от злости или от чего-то ещё. — Был только страх и желание выжить!
— А уверена? — Глафира Семёновна посмотрела на неё так, что Стася снова опустила глаза. — Уверена, что в тот миг, когда он тебя схватил, в мыслях не промелькнуло ничего, кроме тактики? Ни капли облегчения, что ты не одна? Ни искорки удивления, что его хватка оказалась такой… надёжной?
Никита покраснел ещё сильнее. Он вспомнил. Вспомнил мимолётную мысль: «А рука у неё, оказывается, мягкая. И тёплая». Это, конечно, была не страсть. Но это было личное. Не относящееся к миссии. Запретное.
Он вдруг громко рассмеялся. Коротким, нервным смехом. Все посмотрели на него.
— Простите, — выдохнул он, вытирая глаза. — Это просто… это же полный бред! Нас нашли по какому-то древнему объявлению: «Ищем парочку для спасения мира. Без взаимных симпатий. Опыт работы с потусторонним приветствуется». А что, если мы друг другу просто не понравились бы? Тогда печать не сработает? Ну, знаете, пришёл на собеседование, посмотрел на весь этот трэш и на предполагаемого напарника и подумал: "Не, не хочу. Не нравится. Сто пудов, не сработаемся. И ещё этот глаз косой, и одна нога другой короче... не, не моё."
— Если не понравитесь — будет проще, — без тени улыбки ответила Глафира Семёновна. — Раздражение и презрение — тоже чистые, холодные эмоции. Их легче контролировать. Гораздо опаснее — обратное.
— Значит, что? — спросил он, и в его голосе зазвучала привычная дерзость, прикрывающая растерянность. — Значит, нам теперь вообще не общаться? Или общаться только по рации? «Зрячий — Ведьминой Дочери. Вижу тварь на позиции альфа. Пресечь. Конец».
— Общаться можно, — вздохнула Глафира Семёновна. — Но держать дистанцию. В мыслях, в чувствах. Не позволять этому… заряду накапливаться. Вы — инструменты. Очень важные, уникальные. А инструменты не должны соприкасаться друг с другом. Чтобы не окислиться. Ну, или чего доброго, не влюбиться.
Слово «влюбиться» грохнуло в тишине кухни, как гром среди ясного неба. Анастасия аж подпрыгнула на стуле. Никита закашлялся.
— Да кто сказал про… это! — выпалила Стася, и её голос наконец сорвался. — Мы едва друг друга терпим! Он мне мозг выносит своими дурацкими вопросами и сравнениями всего с пивом!
— А она меня презирает за моё невежество в вопросах энергетических вампиров и правильного заваривания чая для ритуалов! — парировал Никита.
— Вот и славно, — кивнула Глафира Семёновна, но в её глазах читалась усталая грусть. — Так и держитесь. За этой стеной взаимного раздражения легче будет скрыть всё остальное. А теперь доедайте борщ и пирожки. И запомните раз и навсегда: ваш главный враг сейчас — не только этот Артём-тенежор. Ваш главный враг — ваши же сердца. Не дайте им вас обмануть. Потому что, если обманут — проиграете всё. И себя, и город, и все наши пирожки.
Она поднялась и, не сказав больше ни слова, вышла из кухни, оставив их в полном оцепенении.
Никита и Анастасия сидели, не глядя друг на друга. Приятное чувство товарищества, возникшее после штопки на станции, было отравлено. Теперь между ними висела не просто стена — целый неприступный бастион с табличкой «Вход воспрещён. По пророчеству».
— Ну что ж, — наконец с натужной лёгкостью сказал Никита. — Значит, так. Работаем. Как коллеги. Суровые, бесчувственные, сосредоточенные на задаче. Без лишних… рукопожатий.
— Да, — коротко бросила Анастасия, вставая и унося свою тарелку к раковине. Голос её был плоским, безжизненным. — Без лишнего. Я пойду… полистаю книги. Насчёт постоянного портала. Нужно понять его структуру.
— А я… пойду, — Никита махнул рукой, не зная, куда именно. — Потренируюсь. Нащупывать границы. Без посторонней помощи.
Они разошлись по разным углам комнаты, как по разным окопам. Но оба ловили себя на одной мысли: запретный плод, даже если он вовсе не сладкий, а колючий и раздражающий, отчего-то становится в тысячу раз притягательнее, когда на нём висит табличка «Не для тебя».
Рысь, доевший свою порцию паштета в углу, наблюдал за ними. Он зевнул, показав все острые зубы, и умыл лапу. Глупые двуногие. Они думают, что могут обмануть природу правилами и старыми бумажками. Он-то знал: рано или поздно у этих кожаных инстинкт возьмёт своё. И это будет громко, с треском и, возможно, весьма разрушительно для окружающей обстановки. Он лишь надеялся, что это случится не тогда, когда на них будет нападать очередная тварь. Хотя… с его, кошачьей, точки зрения, это сделало бы зрелище ещё интереснее.
Глава 9. Тренировки и троллинг
На следующий день дом в Старой Слободе превратился в подобие странного фитнес-клуба для экстрасенсов с крайне скверным настроением инструктора и скептически настроенным клиентом.
— Нет! — голос Анастасии, хриплый от напряжения, прозвучал как выстрел. — Не «упирайся взглядом», словно ты собираешься просверлить им стену! Ты должен ощутить границу, как… как натянутую резинку. И аккуратно, мысленно, надавить на неё, а не врезаться в неё лбом!
Никита, стоя посреди гостиной с завязанными глазами, скривился. Перед ним висел старый бабушкин ковёр — по задумке Стаси, он был «условным разрывом», его наслоившаяся энергетика должна была служить мишенью.
— Резинку, резинку… — бормотал он. — Пытаюсь. Чувствую… что-то пушистое, пыльное и явно враждебное. Это оно?
— Это ковёр, болван! — Анастасия зажмурилась, считая до десяти про себя. — Концентрируйся на ощущении пространства вокруг него! На искажении!
— Ага, пространство искажено тем, что тут висит уродливый ковёр. Мешает фэн-шую и циркуляции воздуха. Я правильно чувствую?
Рысь, наблюдавший с верха книжного шкафа, издал звук, очень похожий на вздох.
Глафира Семёновна, сидевшая в кресле с вязанием, лишь покачивала головой, но не вмешивалась. Она понимала: это их война. Им самим нужно найти общий язык, даже если это будет язык взаимных оскорблений.
— Снимай повязку, — скомандовала Стася, сдаваясь. — Сегодня с «ощущением границ» не выгорело. Переходим к силовой практике. Нужно учиться не только чувствовать, но и временно стабилизировать малый разрыв. Чтобы я могла подойти и наложить временную заплатку.
— А где мы возьмём малый разрыв? — поинтересовался Никита, с облегчением сдирая с глаз тёмную ткань. — Закажем с доставкой? Я быстро. Я знаю короткие пути. Я сделаю скидку.
Анастасия не успела парировать очередной колкостью.
— У меня есть, — мрачно сказала Анастасия и вытащила из-под дивана… обычную фоторамку. В ней вместо фото зияла чёрная дыра, затянутая полупрозрачной, мерцающей плёнкой. От неё веяло холодком и тихим, назойливым шепотом, похожим на помехи в эфире.
Никита отшатнулся.
— Вы держали это под диваном?! Рядом с тем местом, где я вчера видел, Вы ели печенье! Это же антисанитария!
— Это контролируемый карманный разрыв, — парировала Стася, ставя рамку на стол. — Его создала бабушка для тренировок ещё моей мамы. А я-то про него и забыла. Он абсолютно безопасен, если не совать в него пальцы и не слушать, что он шепчет. Обычно он предлагает безлимитный интернет, знание всех языков мира и пиццу за полцены.
— Заманчиво, — Никита присел на корточки, разглядывая мерцающую плёнку. Шепот действительно был: «…всё твоё… слава… богатство… всего одна крошечная сделка…» — Чёткий спам-бот, — заключил он. — Итак, что делать, о великий Бильбо-ведьма?
Анастасия скривилась от этого прозвища, но проигнорировала.
— Тебе нужно «упереться» в его границы и удерживать их от колебаний. Хотя бы тридцать секунд. Чтобы я могла провести над ним ритуал простого запечатывания.
— Понял. Уперлись.
Никита сконцентрировался. На этот раз без шуток. Он вспомнил ощущение, которое было на вокзале — ясность, фокус. Он смотрел не на саму дыру, а на её края, где реальность будто заворачивалась внутрь. Он мысленно упёрся в эту границу. Представил, что держит руками край тяжёлого, колышущегося полотна.
Рамка на столе дрогнула. Мерцание внутри замедлилось. Шепот стал тише, перейдя на малоразличимое шипение.
— Хорошо! — невольно вырвалось у Стаси, и в её голосе прозвучала неподдельная радость, которую она тут же попыталась заглушить деловым тоном. — Держи. Сейчас я…
Она поднесла к рамке руки, пальцы сложились в сложную, красивую фигуру.
