Он посмотрел на дымящуюся воронку, потом на Ольгу. И в его взгляде промелькнула жалость.— Оль, тебе отдохнуть надо. Переутомилась ты с этим переездом. Городские нервы, стресс. Белый снег. Красная кровь. Всё как обычно. Пойдем в дом, чаю попьем, я меду привез.
Ольга отпустила его руку. Холод сковал её сердце, страшнее любого мороза.Он не видел.Тьма уже была в нём. Или она морочила ему глаза, застилая взор, или… его кровь уже изменилась. Стала чем-то иным. Ядом.
Вечером, когда Иван уехал, оставив после себя запах тревоги и недосказанности, Ольга не могла найти себе места. Ей нужно было что-то делать. Действовать. Искать ответы.Она вспомнила, что в подполе осталась картошка, которую бабушка хранила в ящиках с песком. И что Баюн постоянно сидел у люка.Она подошла к люку в полу кухни. Баюн тут же подбежал и начал бить хвостом по доскам, издавая низкие горловые звуки.— Тихо, Баюн. Мне нужна еда. И мне нужно знать, что там.Ольга подняла тяжелую крышку. Из черного зева пахнуло сырой землей, плесенью и старыми овощами.Она спустилась по шаткой деревянной лестнице, светя фонариком.Подпол был большим, с земляным полом. Банки с соленьями, покрытые серой пылью, стояли ровными рядами, как солдаты мертвой армии. В углу — деревянный закром с картошкой.
Луч фонарика скользнул по дальней стене, там, где фундамент дома соприкасался с землей.Там, в углу, в нише между кирпичами, что-то лежало. Что-то, чего здесь быть не должно.Ольга подошла ближе, преодолевая желание убежать.Это была кукла.Грубая, сшитая из грязной мешковины. У неё не было лица — просто крест, вышитый красными нитками. Руки-палочки были раскинуты в стороны.Ольга знала, что не должна её трогать. Всё её естество, инстинкты, память предков кричали: «Не трогай! Беги! Это зло!».Но руки, обтянутые резиновыми хозяйственными перчатками, сами потянулись к находке.Кукла была тяжелой. Неожиданно тяжелой для тряпичной игрушки. Внутри что-то перекатывалось с сухим стуком.
Ольга поднялась наверх, положила находку на кухонный стол под свет лампы.Баюн вздыбил шерсть, зашипел так, что показались десны, и забился под диван, сверкая оттуда глазами-блюдцами.Ольга взяла ножницы. Руки дрожали.— Прости, — прошептала она неизвестно кому.Она распорола грубый шов на "животе" куклы.На стол высыпалось содержимое.Горсть черной, жирной земли.Сушеные волчьи ягоды.И…Человеческие зубы. Старые, пожелтевшие коренные зубы с длинными, кривыми корнями. Штук десять.А следом выпал пучок длинных седых волос, перевязанный истлевшей черной лентой.К внутренней стороне мешковины была приколота пожелтевшая бумажка. Почерк был резким, угловатым — почерк деда Прохора.«Запечатано 1989. Игоша. Не выпускать. Кормить солью в новолуние. Если выйдет — роду конец».
Ольга отшатнулась от стола, уронив ножницы. Зубы рассыпались по клеенке с сухим стуком, похожим на смех маленького старичка.Игоша. Демон нерожденного ребенка. Или проклятого.Дед запечатал его здесь. В основании дома.И теперь Ольга держала его тюрьму в руках. А новолуние было завтра.
В ту ночь Ольга не спала.Она не могла заставить себя лечь в постель. Ей казалось, что одеяло будет душить её, а подушка пахнет землей.Она сидела на кухне, завернувшись в плед. На столе, в пятне света от настольной лампы, лежал распоротый сверток: кукла, горсть зубов и клочок волос. Ольга обильно засыпала всё это солью, как велела записка деда, но холод, исходящий от предметов, пробивался даже через толстый слой кристаллов.Ольге казалось, что сверток дышит. Едва заметно, в такт её собственному дыханию.
Часы на стене пробили три раза. А потом, с задержкой, звякнули еще раз, отмечая четверть часа.03:15.Баюн, который до этого дремал у неё в ногах, внезапно вскочил. Его движения были резкими, неестественными для сонного животного. Он не мяукал. Он издал низкий, вибрирующий рык, переходящий в гудение, похожее на звук высоковольтных проводов.Кот смотрел в одну точку — на дверь в прихожей. Ту самую, что вела к люку в подпол.
В абсолютной тишине дома раздался звук.Скрип.Это скрипнула деревянная ступенька лестницы, ведущей из подпола.Ольга замерла под пледом. Кровь отхлынула от лица.Она знала этот звук. Третья ступенька сверху всегда скрипела, когда на неё наступал дед.Скрип.Вторая ступенька.Кто-то поднимался. Медленно. Осторожно. Стараясь не шуметь, но вес тела выдавал его.Но люк был закрыт! Ольга сама, своими руками, задвинула тяжелый металлический засов, проржавевший от времени. И, повинуясь интуиции, поставила сверху ящик с инструментами Ивана весом в двадцать килограммов.
Тишина.Тот, кто поднимался, остановился прямо под люком.Ольга перестала дышать. В висках стучало так громко, что казалось, этот стук слышен во всей деревне.
— Олечка…Голос был тихим. Едва слышным. Он просачивался сквозь щели в полу, как ядовитый дым.Ольга вцепилась руками в край стола.Это был голос бабушки Марии.Тот самый. Мягкий, чуть дребезжащий, с характерным оканьем. Голос, который пел ей колыбельные. Голос, который утешал, когда она разбивала коленки.— Олечка, деточка… внученька…Слезы брызнули из глаз Ольги сами собой. Горячие, обжигающие. Разум кричал: «Это ложь! Бабушка умерла!», но сердце… сердце хотело верить.— Открой… мне так холодно там… сыро… косточки ломит… пусти бабушку погреться у печки… Я так соскучилась по тебе, моя ягодка…
В голосе было столько боли и одиночества, что Ольга не выдержала. Она встала. Ноги были ватными, непослушными. Она была как в трансе, как лунатик, идущий на зов луны.— Бабушка? — прошептала она. — Ты вернулась?— Да, милая, это я. Я пришла к тебе. Бог отпустил меня попрощаться. Я принесла тебе гостинцев. Пусти… отодвинь засов…Ольга сделала шаг к двери. Потом ещё один.Её рука потянулась к ручке двери в прихожую. Пальцы коснулись холодного металла.Ей хотелось плакать от счастья. Она не одна. Бабушка здесь. Всё будет хорошо. Они будут пить чай с вареньем, и бабушка расскажет, как там, на том свете.
— МЯЯЯУУУ!!!Баюн бросился ей под ноги.Это был не дружеский прыжок. Это была атака.Кот вцепился когтями в её шерстяной носок, прокусил кожу на лодыжке до крови.Резкая, острая боль пронзила ногу.Ольга вскрикнула и отдернула руку от двери. Боль разрушила морок, как камень разбивает стекло.Она посмотрела вниз. Баюн стоял между ней и дверью, выгнув спину дугой, шерсть дыбом, уши прижаты к черепу. Он шипел, глядя на дверь, и в его глазах был дикий, первобытный страх.
Ольга моргнула. Пелена с глаз спала.Она стояла в метре от двери. За дверью была тишина. Плотная, тяжелая, выжидающая тишина хищника перед прыжком.— Бабушка? — спросила Ольга, но теперь её голос дрожал от ужаса. — А скажи… как звали мою любимую куклу в детстве? Ту, без глаза, которую я везде таскала?Тишина за дверью сгустилась. Стала осязаемой.Тот, кто стоял там, не знал ответа. Он знал голос, знал интонации, знал слова любви, но он не знал деталей. Он не был бабушкой.
А потом голос изменился.Исчезла старческая дрожь. Исчезла теплота. Исчезло всё человеческое.Голос стал низким, скрежещущим, словно жернова перемалывали камни. Это был звук трескающихся костей и рвущегося мяса. Это был голос из самой глубокой, промерзшей могилы.— СУКА.
Удар в дверь был такой силы, что с потолка посыпалась штукатурка, а ходики на стене звякнули и остановились окончательно.— ОТКРЫВАЙ, ТВАРЬ! Я ЖРАТЬ ХОЧУ! Я ЧУЮ ТВОЮ КРОВЬ! ОНА ГОРЯЧАЯ!Еще удар. Дверь выгнулась дугой. Толстые доски затрещали. Засов жалобно застонал, гвозди начали выходить из пазов.— ТЫ НЕ СПРЯЧЕШЬСЯ! МЫ УЖЕ ВНУТРИ! МЫ В ТВОЕЙ ГОЛОВЕ! ОТКРОЙ! ОТКРОЙ!
Ольга завизжала. Инстинкт самосохранения включился на полную мощь.Она схватила со стола трехлитровую банку со святой водой, которую ей дала баба Люба («На всякий случай, деточка, вода крещенская, сильная»).Она швырнула банку в дверь со всей силы.Стекло разбилось вдребезги. Вода потекла по доскам и просочилась в щель под порогом.За дверью раздалось шипение, громкое и яростное, как если бы воду плеснули на раскаленную печь. Повалил густой пар, пахнущий серой.— ААААА!!!Вой был нечеловеческим. Полным ярости, боли и ненависти.Потом раздался топот — быстрый, дробный, удаляющийся вниз, словно огромное многоногое насекомое убежало обратно в нору.И всё стихло.
Ольга опустилась на пол, прижимая к себе дрожащего кота. Её трясло так, что она не могла сжать кулаки.— Спасибо, Баюн, — шептала она в его рыжую шерсть, плача навзрыд. — Спасибо, маленький.Она смотрела на дверь. Засов держался на одном гвозде. Еще один удар — и тварь вошла бы.До рассвета оставалось ещё четыре часа.И она знала: этой ночью они уже не уйдут. Они будут ждать под полом, скрестись в доски, слушая каждый её вздох, каждый удар сердца.
Утро после атаки было ослепительно солнечным. Снег искрился так ярко, что было больно смотреть. Это казалось злой иронией природы: мир сиял, пока внутри дома царил мрак.Ольга проснулась на полу кухни, сжимая в руке кочергу. Тело затекло, шея болела. Баюн спал у неё на животе, тяжелый и теплый, как живая грелка.
Ольга встала. Первым делом она подошла к двери в прихожую. Засов действительно висел на одном гвозде. Древесина вокруг него была расщеплена, словно её рвали когтями.Ей нужно было действовать. Просто сидеть и ждать следующей ночи — значит умереть. Следующий удар дверь не выдержит.
Она подошла к столу, где лежал распоротый сверток с куклой-Игошей. При свете дня находка выглядела не менее жутко: человеческие зубы тускло блестели, а пучок седых волос казался живым, шевелящимся от сквозняка.«Кормить солью в новолуние», — вспомнила она запись деда.Она взяла пачку соли, купленную у Зины, и щедро высыпала её в разрез на животе куклы, засыпая зубы и землю. Затем взяла иголку и нитку из швейного набора бабушки. Руки дрожали, но она зашила разрез грубыми, кривыми стежками.— Жри, тварь, — прошептала она. — Подавись.Она положила куклу в железную банку из-под чая и закрыла крышкой.
Потом она собралась к Деду Прокопу. В деревне говорили, что он безумен, что он разговаривает с белками, но Ольга помнила его другим. В детстве он чинил детям велосипеды, вырезал свистульки и знал названия всех трав в лесу. Если кто и мог знать, как укрепить защиту, то это он.Она оделась, взяла рюкзак и вышла. Солнце не грело. Мороз был лютым.
Дом Прокопа стоял на самой окраине, у леса, где деревья подступали вплотную к забору. Это была даже не изба, а землянка, наполовину вросшая в холм. Крыша поросла мхом, из трубы шел едкий желтый дым. Во дворе валялись странные конструкции из веток и костей.Прокоп был во дворе. Он стоял на коленях в снегу, одетый в лохмотья, и яростно чертил палкой какие-то знаки на снегу.— Дедушка Прокоп! — окликнула Ольга, не решаясь подойти ближе.Старик вскинул голову. Его борода была всклокочена, в ней застряли щепки и сухие листья. Глаза смотрели безумно, бегали из стороны в сторону, но в то же время были пронзительно ясными, видящими то, что скрыто.— Пришла! — закричал он, указывая на неё палкой. — Пришла, Смерть на хвосте принесла! Я чую запах! Запах могилы!— Я защиты прошу, дедушка. Они в дом ломятся. Они под полом.Прокоп вскочил. Движения его были быстрыми, как у подростка. Он подбежал к ней, схватил за плечи костлявыми руками. От него пахло немытым телом, дымом и полынью.— Ломятся! Треснула печать! Птицы мертвые не поют, а они слушают! Вороны падают!Он метнулся в землянку и через минуту выбежал обратно, сжимая что-то в кулаке.— На! Бери! Бери быстро!Он сунул ей в руку длинный, ржавый, кривой гвоздь. Это был не современный гвоздь, а старинный костыль, выкованный вручную, с квадратной шляпкой.— В порог вбей! В кровь свою макни и вбей! Иначе войдут! У них нет глаз, но они видят твое тепло!— В кровь? — переспросила Ольга, глядя на ржавое железо.— Кровь за кровь! — взвыл Прокоп, глядя на лес. — Живое за мертвое! Железо жжет их, кровь вяжет! Иди! Иди, пока тень твоя не оторвалась!
Ольга попятилась и побежала прочь. Гвоздь холодил руку даже через толстую варежку, словно он был сделан изо льда.
Возвращаясь, она заметила нечто странное.Напротив её дома, метрах в двадцати от забора, на пустыре, кто-то слепил снеговика.Он был непропорциональным. Нижний ком — огромный, грязный, с примесью земли. Верхний — маленький, вытянутый, похожий на палец. Рук-веток у него не было. Он стоял спиной к дому, глядя в сторону леса.«Дети?» — подумала Ольга. Но в деревне не было детей.«Иван? Чтобы меня развеселить?»Она зашла в дом, стараясь не думать об этом.
Через час она выглянула в окно кухни, ставя чайник.Снеговик стал ближе.Теперь он стоял у калитки.Ольга протерла стекло рукой. Ей показалось? Нет. Он сдвинулся на десять метров. И теперь он стоял боком.Сердце забилось чаще.«Это просто игра теней. Солнце садится, тени удлиняются. Оптическая иллюзия».
Ещё через час, когда сумерки начали сгущаться в синеву, Баюн вдруг запрыгнул на подоконник. Он выгнул спину, шерсть на загривке встала дыбом, и он зашипел, глядя на улицу.Ольга подошла к окну.Снеговик стоял вплотную к крыльцу.Он смотрел прямо в окно.У него не было лица из угольков и морковки. Вместо лица в рыхлый, грязный снежный ком была с силой вдавлена мертвая ворона. Её крылья были переломаны, торчали в стороны, клюв раскрыт в беззвучном крике, а глаза выклеваны. Черные перья на белом снегу выглядели как гниющая рана.Но самое страшное было не это.Грудь снеговика шевелилась.Снег ритмично вздымался и опадал. Тук-тук. Тук-тук.Внутри ледяного идола билось что-то живое. Огромное, пульсирующее сердце.
Ольгу охватила ярость. Страх перегорел, уступив место желанию уничтожить эту мерзость, эту насмешку над жизнью.Она схватила лопату для снега, стоявшую в сенях, и выскочила на крыльцо.— Убирайся! — закричала она, замахиваясь. — Пошел вон от моего дома!Она ударила снеговика лопатой со всей силы.ДЗЫНЬ!Звон.Лопата отскочила, как от гранита. Отдача отдалась болью в плечах, суставы хрустнули.Снеговик не рассыпался. Он был твердым, как камень.По снежной поверхности пошла трещина. Из неё потекла не вода. Из неё хлынула густая, темная, вонючая сукровица, пахнущая разложением.Снеговик дернулся. Ворона, вдавленная в «лицо», вдруг моргнула пустыми глазницами.— Кррррра… — прохрипела мертвая птица голосом человека. — Оля…
Ольга бросила лопату и вбежала в дом. Она захлопнула дверь, задвинула все засовы, придвинула к двери комод, царапая пол.Она сползла на пол, дрожа всем телом.Снаружи, за дверью, раздался влажный шлепок. Снеговик прижался к дереву. Он слушал.
Год 1933. Хлеб из глины.
Голод был не зверем. Зверь убивает быстро. Голод был медленным, вязким туманом. В Сосновке съели всех собак. Потом кошек. Потом начали варить кожаные ремни и лебеду. У Прохора в люльке умирала дочь. Годовалая Танюшка. Она уже не плакала — сил не было. Только лежала, глядя в потолок огромными, прозрачными глазами, и сосала кулачок, похожий на сушеную куриную лапку. Жена, Мария, сидела на лавке, качаясь из стороны в сторону. Она была серой, как пыль. — Проша… — шептала она. — Проша, сделай что-нибудь. Ты же мужик. Проша, она холодеет. Прохор встал. Его шатало. В доме не было ни крошки. В колхозном амбаре мыши передохли. Но он знал, где есть еда. Он надел дедов тулуп, который теперь висел на нем мешком, взял пустой мешок и пошел в лес.
Ольга отпустила его руку. Холод сковал её сердце, страшнее любого мороза.Он не видел.Тьма уже была в нём. Или она морочила ему глаза, застилая взор, или… его кровь уже изменилась. Стала чем-то иным. Ядом.
Вечером, когда Иван уехал, оставив после себя запах тревоги и недосказанности, Ольга не могла найти себе места. Ей нужно было что-то делать. Действовать. Искать ответы.Она вспомнила, что в подполе осталась картошка, которую бабушка хранила в ящиках с песком. И что Баюн постоянно сидел у люка.Она подошла к люку в полу кухни. Баюн тут же подбежал и начал бить хвостом по доскам, издавая низкие горловые звуки.— Тихо, Баюн. Мне нужна еда. И мне нужно знать, что там.Ольга подняла тяжелую крышку. Из черного зева пахнуло сырой землей, плесенью и старыми овощами.Она спустилась по шаткой деревянной лестнице, светя фонариком.Подпол был большим, с земляным полом. Банки с соленьями, покрытые серой пылью, стояли ровными рядами, как солдаты мертвой армии. В углу — деревянный закром с картошкой.
Луч фонарика скользнул по дальней стене, там, где фундамент дома соприкасался с землей.Там, в углу, в нише между кирпичами, что-то лежало. Что-то, чего здесь быть не должно.Ольга подошла ближе, преодолевая желание убежать.Это была кукла.Грубая, сшитая из грязной мешковины. У неё не было лица — просто крест, вышитый красными нитками. Руки-палочки были раскинуты в стороны.Ольга знала, что не должна её трогать. Всё её естество, инстинкты, память предков кричали: «Не трогай! Беги! Это зло!».Но руки, обтянутые резиновыми хозяйственными перчатками, сами потянулись к находке.Кукла была тяжелой. Неожиданно тяжелой для тряпичной игрушки. Внутри что-то перекатывалось с сухим стуком.
Ольга поднялась наверх, положила находку на кухонный стол под свет лампы.Баюн вздыбил шерсть, зашипел так, что показались десны, и забился под диван, сверкая оттуда глазами-блюдцами.Ольга взяла ножницы. Руки дрожали.— Прости, — прошептала она неизвестно кому.Она распорола грубый шов на "животе" куклы.На стол высыпалось содержимое.Горсть черной, жирной земли.Сушеные волчьи ягоды.И…Человеческие зубы. Старые, пожелтевшие коренные зубы с длинными, кривыми корнями. Штук десять.А следом выпал пучок длинных седых волос, перевязанный истлевшей черной лентой.К внутренней стороне мешковины была приколота пожелтевшая бумажка. Почерк был резким, угловатым — почерк деда Прохора.«Запечатано 1989. Игоша. Не выпускать. Кормить солью в новолуние. Если выйдет — роду конец».
Ольга отшатнулась от стола, уронив ножницы. Зубы рассыпались по клеенке с сухим стуком, похожим на смех маленького старичка.Игоша. Демон нерожденного ребенка. Или проклятого.Дед запечатал его здесь. В основании дома.И теперь Ольга держала его тюрьму в руках. А новолуние было завтра.
Глава 8. Чужой голос.
В ту ночь Ольга не спала.Она не могла заставить себя лечь в постель. Ей казалось, что одеяло будет душить её, а подушка пахнет землей.Она сидела на кухне, завернувшись в плед. На столе, в пятне света от настольной лампы, лежал распоротый сверток: кукла, горсть зубов и клочок волос. Ольга обильно засыпала всё это солью, как велела записка деда, но холод, исходящий от предметов, пробивался даже через толстый слой кристаллов.Ольге казалось, что сверток дышит. Едва заметно, в такт её собственному дыханию.
Часы на стене пробили три раза. А потом, с задержкой, звякнули еще раз, отмечая четверть часа.03:15.Баюн, который до этого дремал у неё в ногах, внезапно вскочил. Его движения были резкими, неестественными для сонного животного. Он не мяукал. Он издал низкий, вибрирующий рык, переходящий в гудение, похожее на звук высоковольтных проводов.Кот смотрел в одну точку — на дверь в прихожей. Ту самую, что вела к люку в подпол.
В абсолютной тишине дома раздался звук.Скрип.Это скрипнула деревянная ступенька лестницы, ведущей из подпола.Ольга замерла под пледом. Кровь отхлынула от лица.Она знала этот звук. Третья ступенька сверху всегда скрипела, когда на неё наступал дед.Скрип.Вторая ступенька.Кто-то поднимался. Медленно. Осторожно. Стараясь не шуметь, но вес тела выдавал его.Но люк был закрыт! Ольга сама, своими руками, задвинула тяжелый металлический засов, проржавевший от времени. И, повинуясь интуиции, поставила сверху ящик с инструментами Ивана весом в двадцать килограммов.
Тишина.Тот, кто поднимался, остановился прямо под люком.Ольга перестала дышать. В висках стучало так громко, что казалось, этот стук слышен во всей деревне.
— Олечка…Голос был тихим. Едва слышным. Он просачивался сквозь щели в полу, как ядовитый дым.Ольга вцепилась руками в край стола.Это был голос бабушки Марии.Тот самый. Мягкий, чуть дребезжащий, с характерным оканьем. Голос, который пел ей колыбельные. Голос, который утешал, когда она разбивала коленки.— Олечка, деточка… внученька…Слезы брызнули из глаз Ольги сами собой. Горячие, обжигающие. Разум кричал: «Это ложь! Бабушка умерла!», но сердце… сердце хотело верить.— Открой… мне так холодно там… сыро… косточки ломит… пусти бабушку погреться у печки… Я так соскучилась по тебе, моя ягодка…
В голосе было столько боли и одиночества, что Ольга не выдержала. Она встала. Ноги были ватными, непослушными. Она была как в трансе, как лунатик, идущий на зов луны.— Бабушка? — прошептала она. — Ты вернулась?— Да, милая, это я. Я пришла к тебе. Бог отпустил меня попрощаться. Я принесла тебе гостинцев. Пусти… отодвинь засов…Ольга сделала шаг к двери. Потом ещё один.Её рука потянулась к ручке двери в прихожую. Пальцы коснулись холодного металла.Ей хотелось плакать от счастья. Она не одна. Бабушка здесь. Всё будет хорошо. Они будут пить чай с вареньем, и бабушка расскажет, как там, на том свете.
— МЯЯЯУУУ!!!Баюн бросился ей под ноги.Это был не дружеский прыжок. Это была атака.Кот вцепился когтями в её шерстяной носок, прокусил кожу на лодыжке до крови.Резкая, острая боль пронзила ногу.Ольга вскрикнула и отдернула руку от двери. Боль разрушила морок, как камень разбивает стекло.Она посмотрела вниз. Баюн стоял между ней и дверью, выгнув спину дугой, шерсть дыбом, уши прижаты к черепу. Он шипел, глядя на дверь, и в его глазах был дикий, первобытный страх.
Ольга моргнула. Пелена с глаз спала.Она стояла в метре от двери. За дверью была тишина. Плотная, тяжелая, выжидающая тишина хищника перед прыжком.— Бабушка? — спросила Ольга, но теперь её голос дрожал от ужаса. — А скажи… как звали мою любимую куклу в детстве? Ту, без глаза, которую я везде таскала?Тишина за дверью сгустилась. Стала осязаемой.Тот, кто стоял там, не знал ответа. Он знал голос, знал интонации, знал слова любви, но он не знал деталей. Он не был бабушкой.
А потом голос изменился.Исчезла старческая дрожь. Исчезла теплота. Исчезло всё человеческое.Голос стал низким, скрежещущим, словно жернова перемалывали камни. Это был звук трескающихся костей и рвущегося мяса. Это был голос из самой глубокой, промерзшей могилы.— СУКА.
Удар в дверь был такой силы, что с потолка посыпалась штукатурка, а ходики на стене звякнули и остановились окончательно.— ОТКРЫВАЙ, ТВАРЬ! Я ЖРАТЬ ХОЧУ! Я ЧУЮ ТВОЮ КРОВЬ! ОНА ГОРЯЧАЯ!Еще удар. Дверь выгнулась дугой. Толстые доски затрещали. Засов жалобно застонал, гвозди начали выходить из пазов.— ТЫ НЕ СПРЯЧЕШЬСЯ! МЫ УЖЕ ВНУТРИ! МЫ В ТВОЕЙ ГОЛОВЕ! ОТКРОЙ! ОТКРОЙ!
Ольга завизжала. Инстинкт самосохранения включился на полную мощь.Она схватила со стола трехлитровую банку со святой водой, которую ей дала баба Люба («На всякий случай, деточка, вода крещенская, сильная»).Она швырнула банку в дверь со всей силы.Стекло разбилось вдребезги. Вода потекла по доскам и просочилась в щель под порогом.За дверью раздалось шипение, громкое и яростное, как если бы воду плеснули на раскаленную печь. Повалил густой пар, пахнущий серой.— ААААА!!!Вой был нечеловеческим. Полным ярости, боли и ненависти.Потом раздался топот — быстрый, дробный, удаляющийся вниз, словно огромное многоногое насекомое убежало обратно в нору.И всё стихло.
Ольга опустилась на пол, прижимая к себе дрожащего кота. Её трясло так, что она не могла сжать кулаки.— Спасибо, Баюн, — шептала она в его рыжую шерсть, плача навзрыд. — Спасибо, маленький.Она смотрела на дверь. Засов держался на одном гвозде. Еще один удар — и тварь вошла бы.До рассвета оставалось ещё четыре часа.И она знала: этой ночью они уже не уйдут. Они будут ждать под полом, скрестись в доски, слушая каждый её вздох, каждый удар сердца.
Глава 9. Кукла и Гвоздь.
Утро после атаки было ослепительно солнечным. Снег искрился так ярко, что было больно смотреть. Это казалось злой иронией природы: мир сиял, пока внутри дома царил мрак.Ольга проснулась на полу кухни, сжимая в руке кочергу. Тело затекло, шея болела. Баюн спал у неё на животе, тяжелый и теплый, как живая грелка.
Ольга встала. Первым делом она подошла к двери в прихожую. Засов действительно висел на одном гвозде. Древесина вокруг него была расщеплена, словно её рвали когтями.Ей нужно было действовать. Просто сидеть и ждать следующей ночи — значит умереть. Следующий удар дверь не выдержит.
Она подошла к столу, где лежал распоротый сверток с куклой-Игошей. При свете дня находка выглядела не менее жутко: человеческие зубы тускло блестели, а пучок седых волос казался живым, шевелящимся от сквозняка.«Кормить солью в новолуние», — вспомнила она запись деда.Она взяла пачку соли, купленную у Зины, и щедро высыпала её в разрез на животе куклы, засыпая зубы и землю. Затем взяла иголку и нитку из швейного набора бабушки. Руки дрожали, но она зашила разрез грубыми, кривыми стежками.— Жри, тварь, — прошептала она. — Подавись.Она положила куклу в железную банку из-под чая и закрыла крышкой.
Потом она собралась к Деду Прокопу. В деревне говорили, что он безумен, что он разговаривает с белками, но Ольга помнила его другим. В детстве он чинил детям велосипеды, вырезал свистульки и знал названия всех трав в лесу. Если кто и мог знать, как укрепить защиту, то это он.Она оделась, взяла рюкзак и вышла. Солнце не грело. Мороз был лютым.
Дом Прокопа стоял на самой окраине, у леса, где деревья подступали вплотную к забору. Это была даже не изба, а землянка, наполовину вросшая в холм. Крыша поросла мхом, из трубы шел едкий желтый дым. Во дворе валялись странные конструкции из веток и костей.Прокоп был во дворе. Он стоял на коленях в снегу, одетый в лохмотья, и яростно чертил палкой какие-то знаки на снегу.— Дедушка Прокоп! — окликнула Ольга, не решаясь подойти ближе.Старик вскинул голову. Его борода была всклокочена, в ней застряли щепки и сухие листья. Глаза смотрели безумно, бегали из стороны в сторону, но в то же время были пронзительно ясными, видящими то, что скрыто.— Пришла! — закричал он, указывая на неё палкой. — Пришла, Смерть на хвосте принесла! Я чую запах! Запах могилы!— Я защиты прошу, дедушка. Они в дом ломятся. Они под полом.Прокоп вскочил. Движения его были быстрыми, как у подростка. Он подбежал к ней, схватил за плечи костлявыми руками. От него пахло немытым телом, дымом и полынью.— Ломятся! Треснула печать! Птицы мертвые не поют, а они слушают! Вороны падают!Он метнулся в землянку и через минуту выбежал обратно, сжимая что-то в кулаке.— На! Бери! Бери быстро!Он сунул ей в руку длинный, ржавый, кривой гвоздь. Это был не современный гвоздь, а старинный костыль, выкованный вручную, с квадратной шляпкой.— В порог вбей! В кровь свою макни и вбей! Иначе войдут! У них нет глаз, но они видят твое тепло!— В кровь? — переспросила Ольга, глядя на ржавое железо.— Кровь за кровь! — взвыл Прокоп, глядя на лес. — Живое за мертвое! Железо жжет их, кровь вяжет! Иди! Иди, пока тень твоя не оторвалась!
Ольга попятилась и побежала прочь. Гвоздь холодил руку даже через толстую варежку, словно он был сделан изо льда.
Возвращаясь, она заметила нечто странное.Напротив её дома, метрах в двадцати от забора, на пустыре, кто-то слепил снеговика.Он был непропорциональным. Нижний ком — огромный, грязный, с примесью земли. Верхний — маленький, вытянутый, похожий на палец. Рук-веток у него не было. Он стоял спиной к дому, глядя в сторону леса.«Дети?» — подумала Ольга. Но в деревне не было детей.«Иван? Чтобы меня развеселить?»Она зашла в дом, стараясь не думать об этом.
Через час она выглянула в окно кухни, ставя чайник.Снеговик стал ближе.Теперь он стоял у калитки.Ольга протерла стекло рукой. Ей показалось? Нет. Он сдвинулся на десять метров. И теперь он стоял боком.Сердце забилось чаще.«Это просто игра теней. Солнце садится, тени удлиняются. Оптическая иллюзия».
Ещё через час, когда сумерки начали сгущаться в синеву, Баюн вдруг запрыгнул на подоконник. Он выгнул спину, шерсть на загривке встала дыбом, и он зашипел, глядя на улицу.Ольга подошла к окну.Снеговик стоял вплотную к крыльцу.Он смотрел прямо в окно.У него не было лица из угольков и морковки. Вместо лица в рыхлый, грязный снежный ком была с силой вдавлена мертвая ворона. Её крылья были переломаны, торчали в стороны, клюв раскрыт в беззвучном крике, а глаза выклеваны. Черные перья на белом снегу выглядели как гниющая рана.Но самое страшное было не это.Грудь снеговика шевелилась.Снег ритмично вздымался и опадал. Тук-тук. Тук-тук.Внутри ледяного идола билось что-то живое. Огромное, пульсирующее сердце.
Ольгу охватила ярость. Страх перегорел, уступив место желанию уничтожить эту мерзость, эту насмешку над жизнью.Она схватила лопату для снега, стоявшую в сенях, и выскочила на крыльцо.— Убирайся! — закричала она, замахиваясь. — Пошел вон от моего дома!Она ударила снеговика лопатой со всей силы.ДЗЫНЬ!Звон.Лопата отскочила, как от гранита. Отдача отдалась болью в плечах, суставы хрустнули.Снеговик не рассыпался. Он был твердым, как камень.По снежной поверхности пошла трещина. Из неё потекла не вода. Из неё хлынула густая, темная, вонючая сукровица, пахнущая разложением.Снеговик дернулся. Ворона, вдавленная в «лицо», вдруг моргнула пустыми глазницами.— Кррррра… — прохрипела мертвая птица голосом человека. — Оля…
Ольга бросила лопату и вбежала в дом. Она захлопнула дверь, задвинула все засовы, придвинула к двери комод, царапая пол.Она сползла на пол, дрожа всем телом.Снаружи, за дверью, раздался влажный шлепок. Снеговик прижался к дереву. Он слушал.
Год 1933. Хлеб из глины.
Голод был не зверем. Зверь убивает быстро. Голод был медленным, вязким туманом. В Сосновке съели всех собак. Потом кошек. Потом начали варить кожаные ремни и лебеду. У Прохора в люльке умирала дочь. Годовалая Танюшка. Она уже не плакала — сил не было. Только лежала, глядя в потолок огромными, прозрачными глазами, и сосала кулачок, похожий на сушеную куриную лапку. Жена, Мария, сидела на лавке, качаясь из стороны в сторону. Она была серой, как пыль. — Проша… — шептала она. — Проша, сделай что-нибудь. Ты же мужик. Проша, она холодеет. Прохор встал. Его шатало. В доме не было ни крошки. В колхозном амбаре мыши передохли. Но он знал, где есть еда. Он надел дедов тулуп, который теперь висел на нем мешком, взял пустой мешок и пошел в лес.
