Затем мы с кузинами Тильдой и Гретой одевались и шли гулять. А на обратном пути обязательно заходили в кондитерскую. Дядя Карл был добряк. Он не жалел денег на прихоти жены и дочерей, а сам уже много лет носил один и тот же старомодный сюртук. А его парадная шляпа под воздействием времени из чёрной стала рыжей.
Кондитерская Граца в те годы представляла собой, по моему разумению, настоящий рай.
Традиционные торты Захер, пропитанные абрикосовым конфитюром и покрытые шоколадом — большие и маленькие, стояли на ажурных бумажных салфетках на прилавке.
Витрину украшали пирожные с засахаренными фиалками, разложенные в живописном беспорядке вокруг яслей с младенцем Иисусом. Над яслями сияла большая шоколадная звезда в серебристой обёртке из фольги. В центре витрины маленькие солдатики из марципана брали штурмом крепость из белой, жёлтой и шоколадной халвы, украшенную миндалём и арахисом.
Обёрнутые в красную и синюю фольгу конфеты Моцарткугель на палочках торчали из широкой вазы на полке, а из ореховых, лимонных и шоколадных вафель были построены фигурные башни.
Тильда и Грета были своими людьми в кондитерской. Весёлые, раскрасневшиеся от мороза, они вбегали в тесное, пропахшее ванилью, имбирём и корицей помещение и тут же занимали свой любимый маленький столик у окна. Столик был на двоих, поэтому для меня, когда я была с ними, приказчик приносил дополнительный стул. Именно этот стул, которого вообще-то не полагалось за этим маленьким столиком, ещё раз доказывал мне моё подчинённое, временное положение. Вот через несколько дней я уеду, а они также будут гулять, есть апфельштрудель с мороженным в любимой кондитерской, и не вспомнят обо мне.
До сих пор помню вкус соуса с ягодами и орехами, который подавался к штруделю.
Сёстры пили кофе «меланж» из больших пузатых кружек, покрытых голубой глазурью или «кайзермеланж» с желтком, а мне, как маленькой покупали «мильшкафе». Никакие мои уверения в том, что дома мне уже разрешают пить настоящий чёрный кофе, на моих кузин не действовали. Вот и приходилось тянуть из маленькой фигурной чашечки сладкую жидкость бежевого цвета, почти полностью состоящую из молока.
Перед моим отъездом тётя Амалия пришла в кондитерскую вместе с нами и выбрала в подарок моей матери несколько разноцветных шкатулок с конфетами пралине. В каждой шкатулке конфетки были все разные. На предложение тёти, купить такую же большую шкатулку для моих школьных подруг, я ответила отказом. Тётя посмотрела на меня внимательно и пытливо, но ничего не сказала.
Этот визит к дяде и тёте со слёз начался, слезами и закончился. Я высунулась из окна поезда и махала рукой уплывающим лицам родных, не в силах удержаться от плача. Рядом со мной на скамье стояло не меньше коробок и свёртков, чем по пути сюда. Тётя Амалия приготовила моим родителям уйму подарков. Но я уже не боялась, что кто-то что-то украдёт.
За каникулы я посвежела и поправилась. Но стоило мне вернуться в класс, как тоска и отчаяние вернулись ко мне с новой силой. В первые дни мне было особенно тяжело, так как Мила Гранчар по непонятной причине гимназию не посещала. Все тычки и насмешки доставались мне одной. Девочки весело делились на переменах принесёнными из дома праздничными лакомствами, и только мне одной никто ничего не предлагал. Да я бы не взяла ничего, опасаясь обычных издевательств.
На третий день занятий классная дама поручила мне сходить домой к Миле и выяснить, почему она не ходит на занятия. Конечно, кому ещё это могли поручить, как не мне.
После уроков я пошла в маленький коричневый особняк возле станции, где поселилась семья Гранчар. Раньше мне не приходилось бывать дома у Милы, и я чувствовала какую-то непонятную робость. «Ну что тут такого? — уговаривала я сама себя, — просто скажу прислуге, что я прислана классной дамой, узнать о здоровье Милы, а если она больна, попрошу передать ей пожелание скорейшего выздоровления. И тут же уйду. Ничего страшного»
С самого начала всё пошло не так, как я себе представляла. Сперва меня встретил громкий лай лохматой дворняги, а после громкого окрика на чистом хорватском «Сильва, тихо!», в дверях показалась сама Мила.
— А, это ты, — смущённо пробормотала она, стоя на пороге. Мила, как будто, сомневалась, пускать меня в дом или выйти самой для разговора со мной. Я уже собиралась с облегчением сказать что-то вроде: «Ты здорова, это хорошо, приходи на занятия», и повернуть обратно, но тут Мила взяла меня за руку.
— Пойдём, только быстрее.
Она затащила меня в тёмную прихожую, где я несколько раз налетела на какие-то предметы, валяющиеся под ногами.
Планировка дома была странной. Из прихожей мы попали в огромную захламлённую кухню, которую прошли почти бегом, и оказались в тёмной пыльной гостиной. Окна были зашторены.
— Сейчас, — бормотала Мила, раздвигая шторы, — если ты уж пришла, я прямо сейчас тебе покажу.
Из дальних комнат вдруг послышалось жуткое мычание, похожее на рёв дикого зверя.
— Что это? — с испугом спросила я.
Мила не обратила на звук ни малейшего внимания.
— Это отец, он болеет, у него бред, — ответила она, продолжая раздвигать тяжёлые драпировки.
— Может быть, надо позвать доктора? — спросила я, с опаской поглядывая в ту сторону, откуда доносились звуки.
— Доктор не поможет, — ответила Мила, — у него это часто. Потом само пройдёт.
— Ты поэтому не ходишь на уроки?
— Ну да, должен же за ним кто-то присматривать, — шмыгнула носом Мила. — Он лекарства когда забывает пить, буйствует так, что все на ушах стоят.
— У вас что, нет прислуги?
— Нет. Платить им нечем. Я тут сама прибираюсь, иногда и папа… Когда в здравом уме…
В гостиной стало светлее, но не намного. Тусклый свет осеннего дня с трудом пробивался сквозь немытые стёкла.
— Вот, смотри! — торжествующе произнесла Мила, подводя меня к стене, на которой в простых тёмных рамках висело несколько фотографий.
Здесь были две фотографии молодых мужчины и женщины, видимо родителей Милы в молодости, фотография, о которой Мила мне говорила, на ней она была запечатлена с отцом, вид какого-то водопада и чуть в стороне фото мужчины с лихо закрученными усами в старинном мундире.
— Вот смотри, — повторила Мила, указывая на эту фотографию.
— И что? — недоумевающе произнесла я.
— Это мой двоюродный дядя. А если он есть и в вашем альбоме, значит, мы с тобой родственники. Пятиюродные сёстры!
— Вот ещё! — фыркнула я, — нет его в нашем альбоме! И пятиюродных сестёр не бывает!
Похоже, яблоко от яблони не далеко падает. Боюсь, эта мысль засела в голове Милы надолго. И как ей такое в голову взбрело? Конечно, у меня в роду были славяне, но я не припомню, чтобы кто-то из них жил в Далмации и, уж тем более, пересекался с семейством Гранчар.
Я тотчас пожалела, что вообще явилась в дом Гранчаров. У Милы, как по заказу, сегодня был странный припадок — она постоянно разговаривала с гиканьем, при этом по-дурацки улыбаясь. Я видела при этом, что её лицо постоянно передёргивается. Вновь во дворе залаяла Сильва, их собака, очевидно, встревоженная шумом в гостиной. Я наблюдала за тем, как носится по гостиной Мила, поверившая в своё столь внезапное открытие. Остановилась она, только когда дверь спальни скрипнула, и оттуда расшатанной походкой вышел её отец. Выглядел Филипп неважно — бледный, опухший, заросший неопрятной трёхдневной щетиной. Руки его дрожали, а сам он непрерывно издавал звуки — нечто среднее между рычанием и воем.
— Оклемался, — без удовольствия пробурчала Мила и метнулась к дивану.
Филипп же, как ни в чём не бывало, размял затёкшие кисти и спросил томным замогильным голосом:
— Imamo li goste? (У нас гости?)
— Ona ne razumije hrvatski (Она не понимает по-хорватски)! — быстро вставила Мила и Филипп, разочарованно вздохнув, сел за стол и сказал уже на ломаном немецком:
— От этих лекарств я сплю на ходу.
— Пусть уж лучше спит, чем буянит, — шепнула мне Мила и с опаской посмотрела на отца.
— Вы, значит, сестрички теперь? — спросил Гранчар и вскоре неожиданно расхохотался. — Похожи, похожи.
Он даже приложился лбом о стол. Смех у него шёл вперемежку со странными завываниями и больше напоминал очередной припадок. Мне стало неуютно. Да, никакая прислуга не выдержала бы жизнь с двумя людьми, которые с головой не дружат. Эти жесты, телодвижения и даже интонации Мила копировала у отца. «Ну да, на кого ещё ей быть похожей?» - с тоской думала я. Кстати, а что же мать? Почему Мила так рьяно присосалась к нашей семье и почему так активно мусолила тему измен?
- Говорят, немки страшные, как моя жизнь. Брешут, собаки, брешут... Вот ваша Инга, если присмотреться... Э-эх! А ведь у Милы могла быть настоящая сестра... Или брат. Да вот же, довели, собаки мёрзлые, Марту мою до гроба!..
- Уходим! – шепнула Мила, наблюдая, как быстро вспыхнул Филипп.
Я и без её указаний поняла, что Гранчара опять накрывает припадок, и лучше его посторониться, пока он не устроил тут погром. Я уходила на ватных ногах. Не дай бог родиться в такой семье!
Из дневника Ингрид Лауэр:
«1902 год
11 января 1902
Я когда перечитываю письма от Вальтера, точно растворяюсь в себе. Он говорил, что не романтик, но я-то знаю, что он просто прибедняется — разве мог бы человек сухой и «правильный» так быстро вскружить мне голову?
Я ведь знаю, как ведут себя люди противоположных черт — достаточно посмотреть на Гельмута — всё время лицо кирпичом. Фрау Вельзер его недолюбливает — слишком уж часто он поднимал всякие неприятные вопросы, связанные с ученицами. Разве такому скандалисту место на должности учителя? В детстве он однажды устроил нам «сюрприз» и ведь за что? За какую-то мелочь! Я всего лишь подсмотрела в пару билетов, а он заменил потом все вопросы и половину наших на переэкзаменовку направил, а меня — так дважды. Он хороший математик, но при этом мелочный и несдержанный. Никогда не думает, что его слова могут и задеть кого-то. Сравнить меня с карточным шулером за то, что я подсмотрела билеты… Впрочем, это уже дела прошлые. Его не изменить.
20 января 1902
Милы давно уже нет в школе. Я очень беспокоюсь за неё. Анна разительно изменилась — молчит целыми днями, ходит, опустив голову. Говорят, она перенесла какое-то страшное потрясение прошлым летом. В её возрасте нелегко оправиться после стресса. Признаюсь честно: она меня сильно беспокоит. Никому не доверяет, всегда и везде одна. Я бы могла её разговорить, да что-то не хочется к девочке в душу лезть. Тем более, у неё есть родители, они о ней заботятся.
11 февраля 1902
Это похоже на сюжет какой-нибудь сатирической комедии! Отца Милы Гранчар вызвали в школу, и он пришёл. Но я точно помню, как Мила мне уклончиво ответила, что отец тяжело болен и нескоро поправится. А тут пришёл какой-то человек со свежим загорелым лицом, вид абсолютно здоровый. И одет опрятно. Интеллигентный и порядочный мужчина, внимательно выслушал все претензии, обещал, что Мила подтянет все предметы. Вроде и похож на того угрюмого хорвата, что сидел в коридоре во время экзаменов, но это точно не он!
12 февраля 1902
Как я и предполагала! Мила призналась мне, что это был Марко, её родной дядя. Отец чувствовал себя плохо, оттого к ней недавно приехал дядя, чтоб присмотреть за ней. И тут-то из Милы, как из рога изобилия, посыпались наболевшие признания. Она рассказала, что в Задаре она какое-то время бродяжничала, попрошайничала, пока её дядя не отыскал. Он и с её отцом похлопотал, и её вытащил из страшной ямы. После её рассказа я едва сдерживала слёзы. Просто в голове не укладывается! И почему же Марко не оставил её у себя? Так бы она была в безопасности, может и училась бы лучше. А отцу на неё, похоже, плевать…»
Не торопясь, я шла по улицам родного города к своему дому и с нетерпением думала, что сразу же попрошу посмотреть альбом, чтобы убедиться, в абсолютной несхожести двух фотографий. Но, когда я вошла в дом, мне было не до альбома.
Отец, который в это время дня должен был быть на службе, выбежал мне навстречу с дикими глазами, в сбившемся галстуке.
— А, это ты… — на бегу пробормотал он, — не ходи к маме, иди к себе заниматься.
Какие-то женщины переговаривались тихими голосами в спальне матери, затем я услышала протяжный утробный стон, который меня безмерно испугал. Что случилось?
Я попробовала задать этот вопрос прислуге, но она только отмахнулась от меня, торопливо насыпая какие-то высушенные травы в маленькую кастрюльку, кипящую на плите.
Мне никто бы не помешал сейчас пройти в гостиную и вытащить из альбома интересующую меня фотографию усача, но я напрочь забыла о ней, придавленная атмосферой беды и тревоги, царящей в нашем доме.
Из спальни матери время от времени выходила какая-то незнакомая невысокая полная женщина с круглым румяным лицом. Она ласково улыбалась мне и озабоченно семенила на кухню, давать указания прислуге. Я решила, что это сиделка. Чем мама больна? Ведь ещё вчера вечером она казалась совершенно здоровой, только немного слабой и раздражительной.
Обед подали в седьмом часу вечера. В тот вечер он состоял из копчёной селёдки, вчерашнего супа и подгоревшей гороховой каши. На десерт подали мармелад. Никогда у нас за обедом раньше не было более странного сочетания блюд. За обеденным столом собрались я, отец и эта незнакомая толстушка.
— Чем больна мама, что с ней? — спросила я отца.
— Ничего, не думай об этом, мама скоро поправится, — ответил он невнимательно, ковыряясь ложкой в тарелке.
— Конечно, скоро поправится, всё будет хорошо, детка, — почти весело подтвердила толстуха, жадно и быстро хлебая суп.
Поздним вечером из Граца приехала тётя Амалия. Я услышала её голос сквозь неплотно прикрытую дверь, уже лёжа в постели. Она, как всегда тарахтела с огромной скоростью, только сейчас в потоке её речи слышались нотки сочувствия и озабоченности. Уже засыпая, я слышала, что тётка говорит обо мне:
— Но как же, надо хоть что-то рассказать Анне! Девочка же будет переживать, она у вас и так… — тётка перешла на шепот.
— Ах, делайте, что хотите! — в сердцах воскликнул отец.
— Ну, тише-тише, — успокаивала его тётушка, — не надо так кричать, Катрина может услышать, а ей надо спать, восстанавливать силы.
На следующий день Милы в гимназии всё ещё не было. И меня почему-то ни классная дама, ни кто-либо из учителей не спросил о результате моего вчерашнего визита в дом Гранчаров.
Я накануне очень поздно заснула и спала плохо, поэтому весь учебный день проходила сонная. Меня никто не трогал, что само по себе уже было хорошо.
Когда я вернулась домой, меня встретил великолепный запах плюшек с корицей и тёткино щебетание. Я услышала, что мама чувствует себя намного лучше и чуть позже я смогу к ней зайти.
Тётка пришла со мной в мою комнату и аккуратно притворила дверь.
— Нам надо с тобой поболтать, деточка, — фальшиво беспечно сказала она, — я вообще считаю, что с тобой должны были поговорить твои родители и гораздо раньше, но уж как случилось, так случилось. Дело в том, что у тебя должен был родиться братик. Или сестричка. Но произошло несчастье. Бедная крошка не смогла прийти на этот свет.
Тётка захлюпала носом.
— Так ведь ничего же не было видно, — тупо проговорила я.
— Да, срок был ещё не очень большой, — всхлипнула тётя, — и это божья милость. Несчастной Катрине было бы гораздо тяжелее, если бы малыш родился, а потом умер. Ты должна быть очень внимательной сейчас к маме и не должна горевать.
Кондитерская Граца в те годы представляла собой, по моему разумению, настоящий рай.
Традиционные торты Захер, пропитанные абрикосовым конфитюром и покрытые шоколадом — большие и маленькие, стояли на ажурных бумажных салфетках на прилавке.
Витрину украшали пирожные с засахаренными фиалками, разложенные в живописном беспорядке вокруг яслей с младенцем Иисусом. Над яслями сияла большая шоколадная звезда в серебристой обёртке из фольги. В центре витрины маленькие солдатики из марципана брали штурмом крепость из белой, жёлтой и шоколадной халвы, украшенную миндалём и арахисом.
Обёрнутые в красную и синюю фольгу конфеты Моцарткугель на палочках торчали из широкой вазы на полке, а из ореховых, лимонных и шоколадных вафель были построены фигурные башни.
Тильда и Грета были своими людьми в кондитерской. Весёлые, раскрасневшиеся от мороза, они вбегали в тесное, пропахшее ванилью, имбирём и корицей помещение и тут же занимали свой любимый маленький столик у окна. Столик был на двоих, поэтому для меня, когда я была с ними, приказчик приносил дополнительный стул. Именно этот стул, которого вообще-то не полагалось за этим маленьким столиком, ещё раз доказывал мне моё подчинённое, временное положение. Вот через несколько дней я уеду, а они также будут гулять, есть апфельштрудель с мороженным в любимой кондитерской, и не вспомнят обо мне.
До сих пор помню вкус соуса с ягодами и орехами, который подавался к штруделю.
Сёстры пили кофе «меланж» из больших пузатых кружек, покрытых голубой глазурью или «кайзермеланж» с желтком, а мне, как маленькой покупали «мильшкафе». Никакие мои уверения в том, что дома мне уже разрешают пить настоящий чёрный кофе, на моих кузин не действовали. Вот и приходилось тянуть из маленькой фигурной чашечки сладкую жидкость бежевого цвета, почти полностью состоящую из молока.
Перед моим отъездом тётя Амалия пришла в кондитерскую вместе с нами и выбрала в подарок моей матери несколько разноцветных шкатулок с конфетами пралине. В каждой шкатулке конфетки были все разные. На предложение тёти, купить такую же большую шкатулку для моих школьных подруг, я ответила отказом. Тётя посмотрела на меня внимательно и пытливо, но ничего не сказала.
Этот визит к дяде и тёте со слёз начался, слезами и закончился. Я высунулась из окна поезда и махала рукой уплывающим лицам родных, не в силах удержаться от плача. Рядом со мной на скамье стояло не меньше коробок и свёртков, чем по пути сюда. Тётя Амалия приготовила моим родителям уйму подарков. Но я уже не боялась, что кто-то что-то украдёт.
За каникулы я посвежела и поправилась. Но стоило мне вернуться в класс, как тоска и отчаяние вернулись ко мне с новой силой. В первые дни мне было особенно тяжело, так как Мила Гранчар по непонятной причине гимназию не посещала. Все тычки и насмешки доставались мне одной. Девочки весело делились на переменах принесёнными из дома праздничными лакомствами, и только мне одной никто ничего не предлагал. Да я бы не взяла ничего, опасаясь обычных издевательств.
На третий день занятий классная дама поручила мне сходить домой к Миле и выяснить, почему она не ходит на занятия. Конечно, кому ещё это могли поручить, как не мне.
После уроков я пошла в маленький коричневый особняк возле станции, где поселилась семья Гранчар. Раньше мне не приходилось бывать дома у Милы, и я чувствовала какую-то непонятную робость. «Ну что тут такого? — уговаривала я сама себя, — просто скажу прислуге, что я прислана классной дамой, узнать о здоровье Милы, а если она больна, попрошу передать ей пожелание скорейшего выздоровления. И тут же уйду. Ничего страшного»
С самого начала всё пошло не так, как я себе представляла. Сперва меня встретил громкий лай лохматой дворняги, а после громкого окрика на чистом хорватском «Сильва, тихо!», в дверях показалась сама Мила.
— А, это ты, — смущённо пробормотала она, стоя на пороге. Мила, как будто, сомневалась, пускать меня в дом или выйти самой для разговора со мной. Я уже собиралась с облегчением сказать что-то вроде: «Ты здорова, это хорошо, приходи на занятия», и повернуть обратно, но тут Мила взяла меня за руку.
— Пойдём, только быстрее.
Она затащила меня в тёмную прихожую, где я несколько раз налетела на какие-то предметы, валяющиеся под ногами.
Планировка дома была странной. Из прихожей мы попали в огромную захламлённую кухню, которую прошли почти бегом, и оказались в тёмной пыльной гостиной. Окна были зашторены.
— Сейчас, — бормотала Мила, раздвигая шторы, — если ты уж пришла, я прямо сейчас тебе покажу.
Из дальних комнат вдруг послышалось жуткое мычание, похожее на рёв дикого зверя.
— Что это? — с испугом спросила я.
Мила не обратила на звук ни малейшего внимания.
— Это отец, он болеет, у него бред, — ответила она, продолжая раздвигать тяжёлые драпировки.
— Может быть, надо позвать доктора? — спросила я, с опаской поглядывая в ту сторону, откуда доносились звуки.
— Доктор не поможет, — ответила Мила, — у него это часто. Потом само пройдёт.
— Ты поэтому не ходишь на уроки?
— Ну да, должен же за ним кто-то присматривать, — шмыгнула носом Мила. — Он лекарства когда забывает пить, буйствует так, что все на ушах стоят.
— У вас что, нет прислуги?
— Нет. Платить им нечем. Я тут сама прибираюсь, иногда и папа… Когда в здравом уме…
В гостиной стало светлее, но не намного. Тусклый свет осеннего дня с трудом пробивался сквозь немытые стёкла.
— Вот, смотри! — торжествующе произнесла Мила, подводя меня к стене, на которой в простых тёмных рамках висело несколько фотографий.
Здесь были две фотографии молодых мужчины и женщины, видимо родителей Милы в молодости, фотография, о которой Мила мне говорила, на ней она была запечатлена с отцом, вид какого-то водопада и чуть в стороне фото мужчины с лихо закрученными усами в старинном мундире.
— Вот смотри, — повторила Мила, указывая на эту фотографию.
— И что? — недоумевающе произнесла я.
— Это мой двоюродный дядя. А если он есть и в вашем альбоме, значит, мы с тобой родственники. Пятиюродные сёстры!
— Вот ещё! — фыркнула я, — нет его в нашем альбоме! И пятиюродных сестёр не бывает!
Похоже, яблоко от яблони не далеко падает. Боюсь, эта мысль засела в голове Милы надолго. И как ей такое в голову взбрело? Конечно, у меня в роду были славяне, но я не припомню, чтобы кто-то из них жил в Далмации и, уж тем более, пересекался с семейством Гранчар.
Я тотчас пожалела, что вообще явилась в дом Гранчаров. У Милы, как по заказу, сегодня был странный припадок — она постоянно разговаривала с гиканьем, при этом по-дурацки улыбаясь. Я видела при этом, что её лицо постоянно передёргивается. Вновь во дворе залаяла Сильва, их собака, очевидно, встревоженная шумом в гостиной. Я наблюдала за тем, как носится по гостиной Мила, поверившая в своё столь внезапное открытие. Остановилась она, только когда дверь спальни скрипнула, и оттуда расшатанной походкой вышел её отец. Выглядел Филипп неважно — бледный, опухший, заросший неопрятной трёхдневной щетиной. Руки его дрожали, а сам он непрерывно издавал звуки — нечто среднее между рычанием и воем.
— Оклемался, — без удовольствия пробурчала Мила и метнулась к дивану.
Филипп же, как ни в чём не бывало, размял затёкшие кисти и спросил томным замогильным голосом:
— Imamo li goste? (У нас гости?)
— Ona ne razumije hrvatski (Она не понимает по-хорватски)! — быстро вставила Мила и Филипп, разочарованно вздохнув, сел за стол и сказал уже на ломаном немецком:
— От этих лекарств я сплю на ходу.
— Пусть уж лучше спит, чем буянит, — шепнула мне Мила и с опаской посмотрела на отца.
— Вы, значит, сестрички теперь? — спросил Гранчар и вскоре неожиданно расхохотался. — Похожи, похожи.
Он даже приложился лбом о стол. Смех у него шёл вперемежку со странными завываниями и больше напоминал очередной припадок. Мне стало неуютно. Да, никакая прислуга не выдержала бы жизнь с двумя людьми, которые с головой не дружат. Эти жесты, телодвижения и даже интонации Мила копировала у отца. «Ну да, на кого ещё ей быть похожей?» - с тоской думала я. Кстати, а что же мать? Почему Мила так рьяно присосалась к нашей семье и почему так активно мусолила тему измен?
- Говорят, немки страшные, как моя жизнь. Брешут, собаки, брешут... Вот ваша Инга, если присмотреться... Э-эх! А ведь у Милы могла быть настоящая сестра... Или брат. Да вот же, довели, собаки мёрзлые, Марту мою до гроба!..
- Уходим! – шепнула Мила, наблюдая, как быстро вспыхнул Филипп.
Я и без её указаний поняла, что Гранчара опять накрывает припадок, и лучше его посторониться, пока он не устроил тут погром. Я уходила на ватных ногах. Не дай бог родиться в такой семье!
Из дневника Ингрид Лауэр:
«1902 год
11 января 1902
Я когда перечитываю письма от Вальтера, точно растворяюсь в себе. Он говорил, что не романтик, но я-то знаю, что он просто прибедняется — разве мог бы человек сухой и «правильный» так быстро вскружить мне голову?
Я ведь знаю, как ведут себя люди противоположных черт — достаточно посмотреть на Гельмута — всё время лицо кирпичом. Фрау Вельзер его недолюбливает — слишком уж часто он поднимал всякие неприятные вопросы, связанные с ученицами. Разве такому скандалисту место на должности учителя? В детстве он однажды устроил нам «сюрприз» и ведь за что? За какую-то мелочь! Я всего лишь подсмотрела в пару билетов, а он заменил потом все вопросы и половину наших на переэкзаменовку направил, а меня — так дважды. Он хороший математик, но при этом мелочный и несдержанный. Никогда не думает, что его слова могут и задеть кого-то. Сравнить меня с карточным шулером за то, что я подсмотрела билеты… Впрочем, это уже дела прошлые. Его не изменить.
20 января 1902
Милы давно уже нет в школе. Я очень беспокоюсь за неё. Анна разительно изменилась — молчит целыми днями, ходит, опустив голову. Говорят, она перенесла какое-то страшное потрясение прошлым летом. В её возрасте нелегко оправиться после стресса. Признаюсь честно: она меня сильно беспокоит. Никому не доверяет, всегда и везде одна. Я бы могла её разговорить, да что-то не хочется к девочке в душу лезть. Тем более, у неё есть родители, они о ней заботятся.
11 февраля 1902
Это похоже на сюжет какой-нибудь сатирической комедии! Отца Милы Гранчар вызвали в школу, и он пришёл. Но я точно помню, как Мила мне уклончиво ответила, что отец тяжело болен и нескоро поправится. А тут пришёл какой-то человек со свежим загорелым лицом, вид абсолютно здоровый. И одет опрятно. Интеллигентный и порядочный мужчина, внимательно выслушал все претензии, обещал, что Мила подтянет все предметы. Вроде и похож на того угрюмого хорвата, что сидел в коридоре во время экзаменов, но это точно не он!
12 февраля 1902
Как я и предполагала! Мила призналась мне, что это был Марко, её родной дядя. Отец чувствовал себя плохо, оттого к ней недавно приехал дядя, чтоб присмотреть за ней. И тут-то из Милы, как из рога изобилия, посыпались наболевшие признания. Она рассказала, что в Задаре она какое-то время бродяжничала, попрошайничала, пока её дядя не отыскал. Он и с её отцом похлопотал, и её вытащил из страшной ямы. После её рассказа я едва сдерживала слёзы. Просто в голове не укладывается! И почему же Марко не оставил её у себя? Так бы она была в безопасности, может и училась бы лучше. А отцу на неё, похоже, плевать…»
Глава 14. Дела домашние
Не торопясь, я шла по улицам родного города к своему дому и с нетерпением думала, что сразу же попрошу посмотреть альбом, чтобы убедиться, в абсолютной несхожести двух фотографий. Но, когда я вошла в дом, мне было не до альбома.
Отец, который в это время дня должен был быть на службе, выбежал мне навстречу с дикими глазами, в сбившемся галстуке.
— А, это ты… — на бегу пробормотал он, — не ходи к маме, иди к себе заниматься.
Какие-то женщины переговаривались тихими голосами в спальне матери, затем я услышала протяжный утробный стон, который меня безмерно испугал. Что случилось?
Я попробовала задать этот вопрос прислуге, но она только отмахнулась от меня, торопливо насыпая какие-то высушенные травы в маленькую кастрюльку, кипящую на плите.
Мне никто бы не помешал сейчас пройти в гостиную и вытащить из альбома интересующую меня фотографию усача, но я напрочь забыла о ней, придавленная атмосферой беды и тревоги, царящей в нашем доме.
Из спальни матери время от времени выходила какая-то незнакомая невысокая полная женщина с круглым румяным лицом. Она ласково улыбалась мне и озабоченно семенила на кухню, давать указания прислуге. Я решила, что это сиделка. Чем мама больна? Ведь ещё вчера вечером она казалась совершенно здоровой, только немного слабой и раздражительной.
Обед подали в седьмом часу вечера. В тот вечер он состоял из копчёной селёдки, вчерашнего супа и подгоревшей гороховой каши. На десерт подали мармелад. Никогда у нас за обедом раньше не было более странного сочетания блюд. За обеденным столом собрались я, отец и эта незнакомая толстушка.
— Чем больна мама, что с ней? — спросила я отца.
— Ничего, не думай об этом, мама скоро поправится, — ответил он невнимательно, ковыряясь ложкой в тарелке.
— Конечно, скоро поправится, всё будет хорошо, детка, — почти весело подтвердила толстуха, жадно и быстро хлебая суп.
Поздним вечером из Граца приехала тётя Амалия. Я услышала её голос сквозь неплотно прикрытую дверь, уже лёжа в постели. Она, как всегда тарахтела с огромной скоростью, только сейчас в потоке её речи слышались нотки сочувствия и озабоченности. Уже засыпая, я слышала, что тётка говорит обо мне:
— Но как же, надо хоть что-то рассказать Анне! Девочка же будет переживать, она у вас и так… — тётка перешла на шепот.
— Ах, делайте, что хотите! — в сердцах воскликнул отец.
— Ну, тише-тише, — успокаивала его тётушка, — не надо так кричать, Катрина может услышать, а ей надо спать, восстанавливать силы.
На следующий день Милы в гимназии всё ещё не было. И меня почему-то ни классная дама, ни кто-либо из учителей не спросил о результате моего вчерашнего визита в дом Гранчаров.
Я накануне очень поздно заснула и спала плохо, поэтому весь учебный день проходила сонная. Меня никто не трогал, что само по себе уже было хорошо.
Когда я вернулась домой, меня встретил великолепный запах плюшек с корицей и тёткино щебетание. Я услышала, что мама чувствует себя намного лучше и чуть позже я смогу к ней зайти.
Тётка пришла со мной в мою комнату и аккуратно притворила дверь.
— Нам надо с тобой поболтать, деточка, — фальшиво беспечно сказала она, — я вообще считаю, что с тобой должны были поговорить твои родители и гораздо раньше, но уж как случилось, так случилось. Дело в том, что у тебя должен был родиться братик. Или сестричка. Но произошло несчастье. Бедная крошка не смогла прийти на этот свет.
Тётка захлюпала носом.
— Так ведь ничего же не было видно, — тупо проговорила я.
— Да, срок был ещё не очень большой, — всхлипнула тётя, — и это божья милость. Несчастной Катрине было бы гораздо тяжелее, если бы малыш родился, а потом умер. Ты должна быть очень внимательной сейчас к маме и не должна горевать.
