Я? Горевать? Горевать потому, что не родится какой-то сморщенный кричащий младенец, который отберёт всё то, и так небольшое, внимание родителей, которое раньше принадлежало мне? Он ещё не родился, а меня уже сослали из дома на Рождество! Да, мне было хорошо у тёти и дяди, но они не мои родители! А мои родители предпочли провести праздники без меня, думая о своём новом ребёнке. Вот и хорошо, что он не родился!
— Я понимаю, такое трудно осознать, — неправильно истолковала моё молчание тётя, — не надо грустить, твоя мама ещё не старая женщина, у тебя, возможно, ещё будут братики и сестрички. А если и нет, то ты должна всегда помнить, что мои девочки всегда относились к тебе, как к родной, а не двоюродной сестрёнке.
Значит, никакой ссоры родителей не было! Мила Гранчар, как всегда, всё истолковала неправильно. Я так привыкла к мысли о том, что родители серьёзно разругались и скоро разъедутся, что отказаться от неё сразу мне было трудно.
— Мама с папой не поссорились? — спросила я у тётки.
— Нет, что ты! — тётя казалась шокированной моим вопросом, — я в жизни не встречала такой дружной пары! Твои родители, по-моему, вообще никогда не ссорятся, как тебе только в голову пришла такая странная мысль, детка?
— Они так мало разговаривали со мной, да и друг с другом в последнее время, — пробормотала я.
Тётка вздохнула:
— Я понимаю тебя! Уверяю, если бы ты была моей дочерью, всё было бы по-другому. Но в каждой семье свои порядки. Твои родители очень сдержанные, деловые люди, но они очень любят тебя! И ты в этом даже не сомневайся! У вас прекрасная семья!
Когда на следующий день я пришла в гимназию, Милы опять не было. Я, было, подумала, что она опять не придёт, но когда прошло уже минут двадцать от первого урока, Мила объявилась на пороге.
Вид у неё был опять неряшливый, а глаза смотрели в пол.
На вопрос учительницы, почему она несколько дней отсутствовала, а сегодня опоздала, Мила невнятно пробормотала что-то про отца, которому «было плохо», и за которым нужно было присмотреть.
— Знаем, что это за «плохо»!
— Допился! — захохотали одноклассницы.
Мила молча проследовала на своё место.
На перемене я, не без злорадства, рассказала Миле про наши домашние новости.
— И никаких измен со стороны моего отца нет и никогда не было! — триумфально закончила я.
Но известие, казалось, не произвело на Милу никакого впечатления. Ни капельки не смутившись, она спросила:
— Откуда ты знаешь, что не было? Ребёнок — сам по себе, а измены — сами по себе. Откуда ты знаешь, что ребёнок был от твоего отца?
Тут уж я не стерпела. Представить, что отец, которого почти не бывает дома, изменяет матери, я ещё могла. Но представить, что мама изменяет отцу…
— Отойди от меня, — мрачно сказала я Миле, — и не воображай, что мы с тобой какие-то там родственницы. У меня нет с тобой ничего общего!
— Вот ещё! — фыркнула Мила заносчиво, — фотографию-то смотрела?
С фотографией у меня всё никак не получалось. В первые дни было просто не до неё. Голова была занята вновь открывшимися обстоятельствами. А потом… Я просто физически не могла заставить себя подойти к альбому, найти нужную страницу и внимательнее рассмотреть фотографию. Каждый день, собираясь в гимназию, я думала, что, после уроков, обязательно возьму альбом, чтобы убедиться, что на фотографиях в нашем доме и в доме Гранчаров запечатлены совершенно разные люди. Но после уроков я не могла заставить себя сделать задуманное, потому что в глубине сознания жила страшная мысль: а вдруг всё-таки Мила права? Более того, я вообще старалась не заходить в гостиную и не смотреть в сторону семейных альбомов, хотя раньше очень любила рассматривать фотографии.
Казалось бы, что проще — попросить мать посмотреть со мной альбом, дойти до заветной фотографии и спросить: «Мама, а кто это?» Но я боялась, и постоянно откладывала неприятное дело на завтра. А Мила всё больше убеждалась, что мы не только одноклассницы, которые волею судьбы и классной дамы оказались за одной партой, но и близкие родственницы. С течением дней это родство в её воображении становилось всё ближе и ближе. Меня передёргивало от её подмигиваний, намёков, странных ужимок, с помощью которых она хотела мне сказать: «Уж мы-то знаем, у нас есть свой секрет».
К счастью, Мила ни слова не говорила о предполагаемом родстве в классе. Намёками и подмигиваниями всё и ограничивалось. Многие девочки заметили перемену в её поведении, но к тому времени всем уже надоело дразнить Милу, поэтому одноклассницы только стучали пальцем по виску, показывая друг другу, что у Милы не всё в порядке с головой.
Дома у нас постепенно всё пришло в прежний порядок. Видимо, тётя Амалия перед отъездом всё-таки поговорила обо мне с матерью, потому что она вскоре спросила:
— А какие у вас отношения в классе между девочками? Вы дружите?
— Да, конечно, дружим, — ответила я.
— А вот мне кажется, что у тебя не слишком много подруг. Почему они никогда не заходят к тебе в гости? Кроме Милы, я вообще никого не видела…
— Нам задают слишком много уроков, — ответила я. Тон матери — строгий и подозрительный, мне не нравился. Он не вызывал на откровенность, наоборот — заставлял полностью закрыться.
— Ты пойми, – продолжала мать, ничего не бывает без причины. Как ты будешь общаться с людьми, такое же отношение будет и к тебе. Это и в Библии…
Я прервала:
— А если всё-таки какую-то девочку обижают без причины? Если причины никакой нет, а плохое отношение есть?
— Надеюсь, эта девочка не ты? — спросила мать немного свысока.
— Нет, конечно, — пробормотала я, отвернувшись и покраснев - не умела я ещё искусно врать.
— Я повторюсь: ничего не бывает без причины. Если девочку обижают, значит, она до этого обидела кого-то, или не смогла правильно себя поставить в классе. Ты, как подруга, должна ей помочь или обратиться к классной даме, которая знает, что делать в таких случаях.
Да… Знала бы моя мама, что наша классная дама только поощряет издевательства…
Полностью физически оправившись от своего несчастья, мать стала ещё строже, и деловитей. Она почти перестала улыбаться, отдыхать, развлекаться. С утра её ждало множество дел и по дому, и по её женским комитетам. Я видела её немногим чаще, чем отца, который тоже очень много работал и часто приходил домой, когда я уже спала. Жизнь моей матери проходила под девизом «Так надо». Она никогда не делала что-то, что хочется, только то, что необходимо.
Я часто думала, что значит выражение «не смогла себя правильно поставить в классе». Я не смогла себя правильно поставить? Где и когда мной допущена та ошибка, после которой я стала «шайбой», «лысой», а моё настоящее имя все как будто забыли? За зиму у меня отрасли чудесные вьющиеся каштановые волосы, но прозвище «лысая» осталось.
И всё у меня выходило, что виновата Мила. Если бы не она… Если бы её вообще не было… Я мечтала перед сном о другом мире, где я прихожу в первый день в гимназию, а никакой Милы нет. Я дружу с другими девочками, мы ходим друг к другу в гости, у меня длинная толстая коса, в которой никогда не было никаких вшей, и меня никто не дразнит «лысой» и «шайбой». И, тем более, «блохастой».
Но даже полностью прекратить общение с Милой я не могла себе позволить. Она единственная проявляла ко мне хоть и своеобразное, но дружелюбие. Мы сидели за одной партой, и иногда я была просто вынуждена с ней разговаривать. Хотя и чувствовала, что от Милы как будто падает большая грязная тень, под которой я постоянно нахожусь.
Настала весна. Я с нетерпением думала о пасхальных каникулах, когда смогу не посещать ненавистную гимназию. Хуже всего было на уроках математики. Жердь регулярно устраивал контрольные работы, во время которых с особым удовольствием вылавливал списывающих. И я, неплохо зная математику, боялась этих контрольных больше всех, так как всякий раз вспоминала тот ужасный день, когда Мила заразила меня вшами. С того дня само слово «математика» стало для меня ненавистным. Хотя, вспоминая учителя математики сейчас, я понимаю, что он был вполне справедлив, только чрезвычайно сух и строг. Всё его поведение, не только с ученицами, но и с коллегами, носило какой-то изощрённо иезуитский характер.
Однажды меня послали во время урока биологии за чучелом чайки. Остановившись у дверей учительской, я слышала, как Жердь мягко и вкрадчиво говорит нашей любимой учительнице немецкого фройляйн Лауэр:
— Вы очень любите своих учениц, Ингрид?
— Да, — горячо отвечала она, — я очень люблю своих девочек! Каждая из них мне интересна и дорога.
— Вы хотите вырастить их достойными жёнами и матерями, честными и порядочными?
— Да, конечно, но я не понимаю…
— Так почему же вы поощряете в них лень, нечестность, безответственность? Разве эти качества должны мы, педагоги, воспитывать в ученицах?!
Голос математика разительно изменился. Теперь он звучал неприятно — строго и грозно. Он разговаривал так, как будто фройляйн Лауэр сама была нерадивой ученицей, списывающей контрольную у соседки по парте.
Как мне ни было страшно, я толкнула дверь и вошла в учительскую, прервав неприятную сцену.
Думаю, что Жердь обрабатывал таким образом и других своих, более молодых и менее опытных коллег.
Впоследствии я не раз вспоминала его, столкнувшись с человеком, который внешне был абсолютно не похож, но в поведении был почти его двойником — инспектор Дитрих. Точно такие же иезуитские приёмы…
Пасха была поздняя. В первый день каникул я сидела на лавочке в парке возле военного мемориала и читала какую-то книжку. Погода была прекрасная, а книжка интересная, поэтому приближающегося ко мне Филиппа Гранчара я заметила поздно. Было неловко вскакивать и бежать от него без оглядки, но и оставаться мне совсем не хотелось. Я вся сжалась от страха. Филипп, казалось, не замечал моего состояния.
Выглядел он в этот день вполне прилично. Он не был пьян, на нём был новый коричневый костюм и клетчатый шейный платок. Но помня его грязным и рычащим, я не ждала от него ничего хорошего. Он по-прежнему был худой и бледный, и в этом очень смахивал на вампира.
Филипп, улыбаясь, сел рядом со мной на лавочку и с усмешкой сказал:
— Ну, здравствуй, дочка! Как там в сказке было? Кай, наконец-то я нашла тебя!.. Вроде так…
— Добрый день, — слабым голосом ответила я, стараясь отодвинуться от него на самый край лавочки.
— Да ты боишься меня, что ли? — вдруг участливо спросил инженер, — не бойся, я не ем на обед маленьких девочек. Просто у меня… Не надо тебе это знать. Я про Милу хотел сказать тебе: ты бы навестила её. Она мечтательница немного. Фантазёрка, как её покойная мать. Но она добрая девочка. Добрая, добрая девочка… — повторил Филипп, думая о чём-то своём.
— Хорошо. Я приду. До свидания, — пискнула я и встала с лавочки, изо всех сил стараясь не бежать.
Значит, отец Милы не верит в её фантазию о нашем родстве… Идти к Миле мне совсем не хотелось.
Я тянула до последнего дня каникул. Но с самых ранних лет меня учили выполнять свои обещания, поэтому в последний день я всё-таки с утра собралась и пошла к уже знакомому коричневому домику у станции.
По разговору с её отцом я решила, что Мила очень скучает и несказанно мне обрадуется. Сейчас она жила у себя дома. Иногда она приходила ко мне после уроков, и мы вместе готовили задания на следующий день. Но чаще я оставалась с ней на пару часов в гимназии. Я понимала, что Мила была бы не против снова поселиться у нас, но так как родители об этом не заговаривали, я тоже молчала. Намёки Милы о нашем родстве выводили меня из себя.
«Конечно, ей скучно, а может быть, и голодно», — думала я по дороге. В руке у меня болтался завёрнутый в белую бумагу и перевязанный бечёвкой пасхальный подарок — большой кусок телячьего окорока.
Но на деле оказалось всё совсем не так.
Мила встретила меня у порога бледная и серьёзная. Казалось, мой визит поставил её в неловкое положение. На ней тоже было новое платье, розовое в клетку, а волосы были вымыты и аккуратно причёсаны.
В прихожей было очень светло и чисто. Заметив мой удивлённый взгляд, Мила сказала:
— Отец нанял служанку. Не знаю только, надолго ли она у нас задержится.
Я протянула ей окорок. Мила его взяла и переложила из одной руки в другую.
Она постояла, как будто не зная, о чём со мной говорить, затем скованно пригласила в гостиную. Здесь тоже уже не было так пыльно, как в первое моё посещение. Шторы были раздвинуты, а стёкла вымыты. В доме стояла полная тишина. Видимо, ни отца, ни новой служанки не было дома.
— Может быть, посмотрим другие наши фотографии? — спросила Мила, — ты ведь видела не все…
— Хорошо, — согласилась я, мысленно ругая себя за то, что вообще пришла в этот странный дом.
Мила встала коленками на кушетку, потянулась к полке и достала большую клетчатую коробку из-под бальных перчаток.
— У нас, конечно, нет таких дорогих альбомов, как у вас, — проговорила Мила светским тоном, — поэтому фотографии лежат вот здесь…
То, что в доме Гранчаров вообще есть такая вещь, показалось мне удивительным. Бальные перчатки и это семейство? Глупость какая!
В коробке были не только фотографии. Точнее, фотографий здесь было совсем мало. Они лежали вперемешку со старыми письмами в конвертах и без конвертов, высушенными веточками весенних цветов, пожелтевшими венчальными женскими перчатками и малюсенькими вязаными детскими башмачками.
Мила выуживала из всего этого хлама фотографии по одной и рассказывала мне, как когда-то я ей, о том, кто на них запечатлён. Честно говоря, мне было это малоинтересно. Но я старательно таращилась на чужие лица, ожидая момента, когда смогу прервать этот тягостный визит и уйти домой.
— Хочешь кофе? — вдруг неожиданно спросила Мила, как будто о чём-то вспомнив.
— Да, — ответила я, надеясь увидеть новую прислугу Гранчаров, которая меня интересовала. Любопытно было посмотреть на женщину, которая согласилась пойти в услужение в такой дом.
Но, к моему удивлению, Мила сама пошла на кухню, и я услышала, как она там чем-то гремит.
Я осталась одна перед коробкой. Сначала я продолжала разглядывать фотографии, потом на самом дне коробки откопала какие-то старые газетные вырезки.
Одна из них представляла собой статью с иллюстрацией. На некачественном фото были изображены одноэтажные домишки с островерхими крышами на фоне старинной крепости.
«Бдительность граждан предотвратила массовое убийство в Задаре» — гласила подпись под фото.
Я развернула газетную вырезку и стала читать:
«18 ноября **** года в Задаре произошла трагедия. В одном из частных домов было предотвращено массовое убийство. Пострадавшие были предварительно жестоко избиты, затем – связаны. Очевидно, преступник хотел с каждым изощрённо расправиться. Подозреваемый в покушении уже задержан. Филипп Гранчар и не пытался бежать и сразу сознался во всём. По его словам, он хотел отомстить людям, которых считал виновными в смерти его жены. В настоящий момент подозреваемый заключён под стражу. Следствию ещё предстоит определить степень его вменяемости.
Ранее, 13 ноября, 28-летняя Марта Гранчар — жена задержанного, покончила с собой. Молодую женщину нашли повешенной в одной из комнат служебной квартиры, в которой жила семья. Дома была только малолетняя дочь Гранчаров — Милица, которая в момент трагического происшествия спала в детской.
— Я понимаю, такое трудно осознать, — неправильно истолковала моё молчание тётя, — не надо грустить, твоя мама ещё не старая женщина, у тебя, возможно, ещё будут братики и сестрички. А если и нет, то ты должна всегда помнить, что мои девочки всегда относились к тебе, как к родной, а не двоюродной сестрёнке.
Значит, никакой ссоры родителей не было! Мила Гранчар, как всегда, всё истолковала неправильно. Я так привыкла к мысли о том, что родители серьёзно разругались и скоро разъедутся, что отказаться от неё сразу мне было трудно.
— Мама с папой не поссорились? — спросила я у тётки.
— Нет, что ты! — тётя казалась шокированной моим вопросом, — я в жизни не встречала такой дружной пары! Твои родители, по-моему, вообще никогда не ссорятся, как тебе только в голову пришла такая странная мысль, детка?
— Они так мало разговаривали со мной, да и друг с другом в последнее время, — пробормотала я.
Тётка вздохнула:
— Я понимаю тебя! Уверяю, если бы ты была моей дочерью, всё было бы по-другому. Но в каждой семье свои порядки. Твои родители очень сдержанные, деловые люди, но они очень любят тебя! И ты в этом даже не сомневайся! У вас прекрасная семья!
Когда на следующий день я пришла в гимназию, Милы опять не было. Я, было, подумала, что она опять не придёт, но когда прошло уже минут двадцать от первого урока, Мила объявилась на пороге.
Вид у неё был опять неряшливый, а глаза смотрели в пол.
На вопрос учительницы, почему она несколько дней отсутствовала, а сегодня опоздала, Мила невнятно пробормотала что-то про отца, которому «было плохо», и за которым нужно было присмотреть.
— Знаем, что это за «плохо»!
— Допился! — захохотали одноклассницы.
Мила молча проследовала на своё место.
На перемене я, не без злорадства, рассказала Миле про наши домашние новости.
— И никаких измен со стороны моего отца нет и никогда не было! — триумфально закончила я.
Но известие, казалось, не произвело на Милу никакого впечатления. Ни капельки не смутившись, она спросила:
— Откуда ты знаешь, что не было? Ребёнок — сам по себе, а измены — сами по себе. Откуда ты знаешь, что ребёнок был от твоего отца?
Тут уж я не стерпела. Представить, что отец, которого почти не бывает дома, изменяет матери, я ещё могла. Но представить, что мама изменяет отцу…
— Отойди от меня, — мрачно сказала я Миле, — и не воображай, что мы с тобой какие-то там родственницы. У меня нет с тобой ничего общего!
— Вот ещё! — фыркнула Мила заносчиво, — фотографию-то смотрела?
С фотографией у меня всё никак не получалось. В первые дни было просто не до неё. Голова была занята вновь открывшимися обстоятельствами. А потом… Я просто физически не могла заставить себя подойти к альбому, найти нужную страницу и внимательнее рассмотреть фотографию. Каждый день, собираясь в гимназию, я думала, что, после уроков, обязательно возьму альбом, чтобы убедиться, что на фотографиях в нашем доме и в доме Гранчаров запечатлены совершенно разные люди. Но после уроков я не могла заставить себя сделать задуманное, потому что в глубине сознания жила страшная мысль: а вдруг всё-таки Мила права? Более того, я вообще старалась не заходить в гостиную и не смотреть в сторону семейных альбомов, хотя раньше очень любила рассматривать фотографии.
Казалось бы, что проще — попросить мать посмотреть со мной альбом, дойти до заветной фотографии и спросить: «Мама, а кто это?» Но я боялась, и постоянно откладывала неприятное дело на завтра. А Мила всё больше убеждалась, что мы не только одноклассницы, которые волею судьбы и классной дамы оказались за одной партой, но и близкие родственницы. С течением дней это родство в её воображении становилось всё ближе и ближе. Меня передёргивало от её подмигиваний, намёков, странных ужимок, с помощью которых она хотела мне сказать: «Уж мы-то знаем, у нас есть свой секрет».
К счастью, Мила ни слова не говорила о предполагаемом родстве в классе. Намёками и подмигиваниями всё и ограничивалось. Многие девочки заметили перемену в её поведении, но к тому времени всем уже надоело дразнить Милу, поэтому одноклассницы только стучали пальцем по виску, показывая друг другу, что у Милы не всё в порядке с головой.
Дома у нас постепенно всё пришло в прежний порядок. Видимо, тётя Амалия перед отъездом всё-таки поговорила обо мне с матерью, потому что она вскоре спросила:
— А какие у вас отношения в классе между девочками? Вы дружите?
— Да, конечно, дружим, — ответила я.
— А вот мне кажется, что у тебя не слишком много подруг. Почему они никогда не заходят к тебе в гости? Кроме Милы, я вообще никого не видела…
— Нам задают слишком много уроков, — ответила я. Тон матери — строгий и подозрительный, мне не нравился. Он не вызывал на откровенность, наоборот — заставлял полностью закрыться.
— Ты пойми, – продолжала мать, ничего не бывает без причины. Как ты будешь общаться с людьми, такое же отношение будет и к тебе. Это и в Библии…
Я прервала:
— А если всё-таки какую-то девочку обижают без причины? Если причины никакой нет, а плохое отношение есть?
— Надеюсь, эта девочка не ты? — спросила мать немного свысока.
— Нет, конечно, — пробормотала я, отвернувшись и покраснев - не умела я ещё искусно врать.
— Я повторюсь: ничего не бывает без причины. Если девочку обижают, значит, она до этого обидела кого-то, или не смогла правильно себя поставить в классе. Ты, как подруга, должна ей помочь или обратиться к классной даме, которая знает, что делать в таких случаях.
Да… Знала бы моя мама, что наша классная дама только поощряет издевательства…
Полностью физически оправившись от своего несчастья, мать стала ещё строже, и деловитей. Она почти перестала улыбаться, отдыхать, развлекаться. С утра её ждало множество дел и по дому, и по её женским комитетам. Я видела её немногим чаще, чем отца, который тоже очень много работал и часто приходил домой, когда я уже спала. Жизнь моей матери проходила под девизом «Так надо». Она никогда не делала что-то, что хочется, только то, что необходимо.
Я часто думала, что значит выражение «не смогла себя правильно поставить в классе». Я не смогла себя правильно поставить? Где и когда мной допущена та ошибка, после которой я стала «шайбой», «лысой», а моё настоящее имя все как будто забыли? За зиму у меня отрасли чудесные вьющиеся каштановые волосы, но прозвище «лысая» осталось.
И всё у меня выходило, что виновата Мила. Если бы не она… Если бы её вообще не было… Я мечтала перед сном о другом мире, где я прихожу в первый день в гимназию, а никакой Милы нет. Я дружу с другими девочками, мы ходим друг к другу в гости, у меня длинная толстая коса, в которой никогда не было никаких вшей, и меня никто не дразнит «лысой» и «шайбой». И, тем более, «блохастой».
Но даже полностью прекратить общение с Милой я не могла себе позволить. Она единственная проявляла ко мне хоть и своеобразное, но дружелюбие. Мы сидели за одной партой, и иногда я была просто вынуждена с ней разговаривать. Хотя и чувствовала, что от Милы как будто падает большая грязная тень, под которой я постоянно нахожусь.
Настала весна. Я с нетерпением думала о пасхальных каникулах, когда смогу не посещать ненавистную гимназию. Хуже всего было на уроках математики. Жердь регулярно устраивал контрольные работы, во время которых с особым удовольствием вылавливал списывающих. И я, неплохо зная математику, боялась этих контрольных больше всех, так как всякий раз вспоминала тот ужасный день, когда Мила заразила меня вшами. С того дня само слово «математика» стало для меня ненавистным. Хотя, вспоминая учителя математики сейчас, я понимаю, что он был вполне справедлив, только чрезвычайно сух и строг. Всё его поведение, не только с ученицами, но и с коллегами, носило какой-то изощрённо иезуитский характер.
Однажды меня послали во время урока биологии за чучелом чайки. Остановившись у дверей учительской, я слышала, как Жердь мягко и вкрадчиво говорит нашей любимой учительнице немецкого фройляйн Лауэр:
— Вы очень любите своих учениц, Ингрид?
— Да, — горячо отвечала она, — я очень люблю своих девочек! Каждая из них мне интересна и дорога.
— Вы хотите вырастить их достойными жёнами и матерями, честными и порядочными?
— Да, конечно, но я не понимаю…
— Так почему же вы поощряете в них лень, нечестность, безответственность? Разве эти качества должны мы, педагоги, воспитывать в ученицах?!
Голос математика разительно изменился. Теперь он звучал неприятно — строго и грозно. Он разговаривал так, как будто фройляйн Лауэр сама была нерадивой ученицей, списывающей контрольную у соседки по парте.
Как мне ни было страшно, я толкнула дверь и вошла в учительскую, прервав неприятную сцену.
Думаю, что Жердь обрабатывал таким образом и других своих, более молодых и менее опытных коллег.
Впоследствии я не раз вспоминала его, столкнувшись с человеком, который внешне был абсолютно не похож, но в поведении был почти его двойником — инспектор Дитрих. Точно такие же иезуитские приёмы…
Пасха была поздняя. В первый день каникул я сидела на лавочке в парке возле военного мемориала и читала какую-то книжку. Погода была прекрасная, а книжка интересная, поэтому приближающегося ко мне Филиппа Гранчара я заметила поздно. Было неловко вскакивать и бежать от него без оглядки, но и оставаться мне совсем не хотелось. Я вся сжалась от страха. Филипп, казалось, не замечал моего состояния.
Выглядел он в этот день вполне прилично. Он не был пьян, на нём был новый коричневый костюм и клетчатый шейный платок. Но помня его грязным и рычащим, я не ждала от него ничего хорошего. Он по-прежнему был худой и бледный, и в этом очень смахивал на вампира.
Филипп, улыбаясь, сел рядом со мной на лавочку и с усмешкой сказал:
— Ну, здравствуй, дочка! Как там в сказке было? Кай, наконец-то я нашла тебя!.. Вроде так…
— Добрый день, — слабым голосом ответила я, стараясь отодвинуться от него на самый край лавочки.
— Да ты боишься меня, что ли? — вдруг участливо спросил инженер, — не бойся, я не ем на обед маленьких девочек. Просто у меня… Не надо тебе это знать. Я про Милу хотел сказать тебе: ты бы навестила её. Она мечтательница немного. Фантазёрка, как её покойная мать. Но она добрая девочка. Добрая, добрая девочка… — повторил Филипп, думая о чём-то своём.
— Хорошо. Я приду. До свидания, — пискнула я и встала с лавочки, изо всех сил стараясь не бежать.
Значит, отец Милы не верит в её фантазию о нашем родстве… Идти к Миле мне совсем не хотелось.
Я тянула до последнего дня каникул. Но с самых ранних лет меня учили выполнять свои обещания, поэтому в последний день я всё-таки с утра собралась и пошла к уже знакомому коричневому домику у станции.
По разговору с её отцом я решила, что Мила очень скучает и несказанно мне обрадуется. Сейчас она жила у себя дома. Иногда она приходила ко мне после уроков, и мы вместе готовили задания на следующий день. Но чаще я оставалась с ней на пару часов в гимназии. Я понимала, что Мила была бы не против снова поселиться у нас, но так как родители об этом не заговаривали, я тоже молчала. Намёки Милы о нашем родстве выводили меня из себя.
«Конечно, ей скучно, а может быть, и голодно», — думала я по дороге. В руке у меня болтался завёрнутый в белую бумагу и перевязанный бечёвкой пасхальный подарок — большой кусок телячьего окорока.
Но на деле оказалось всё совсем не так.
Мила встретила меня у порога бледная и серьёзная. Казалось, мой визит поставил её в неловкое положение. На ней тоже было новое платье, розовое в клетку, а волосы были вымыты и аккуратно причёсаны.
В прихожей было очень светло и чисто. Заметив мой удивлённый взгляд, Мила сказала:
— Отец нанял служанку. Не знаю только, надолго ли она у нас задержится.
Я протянула ей окорок. Мила его взяла и переложила из одной руки в другую.
Она постояла, как будто не зная, о чём со мной говорить, затем скованно пригласила в гостиную. Здесь тоже уже не было так пыльно, как в первое моё посещение. Шторы были раздвинуты, а стёкла вымыты. В доме стояла полная тишина. Видимо, ни отца, ни новой служанки не было дома.
— Может быть, посмотрим другие наши фотографии? — спросила Мила, — ты ведь видела не все…
— Хорошо, — согласилась я, мысленно ругая себя за то, что вообще пришла в этот странный дом.
Мила встала коленками на кушетку, потянулась к полке и достала большую клетчатую коробку из-под бальных перчаток.
— У нас, конечно, нет таких дорогих альбомов, как у вас, — проговорила Мила светским тоном, — поэтому фотографии лежат вот здесь…
То, что в доме Гранчаров вообще есть такая вещь, показалось мне удивительным. Бальные перчатки и это семейство? Глупость какая!
В коробке были не только фотографии. Точнее, фотографий здесь было совсем мало. Они лежали вперемешку со старыми письмами в конвертах и без конвертов, высушенными веточками весенних цветов, пожелтевшими венчальными женскими перчатками и малюсенькими вязаными детскими башмачками.
Мила выуживала из всего этого хлама фотографии по одной и рассказывала мне, как когда-то я ей, о том, кто на них запечатлён. Честно говоря, мне было это малоинтересно. Но я старательно таращилась на чужие лица, ожидая момента, когда смогу прервать этот тягостный визит и уйти домой.
— Хочешь кофе? — вдруг неожиданно спросила Мила, как будто о чём-то вспомнив.
— Да, — ответила я, надеясь увидеть новую прислугу Гранчаров, которая меня интересовала. Любопытно было посмотреть на женщину, которая согласилась пойти в услужение в такой дом.
Но, к моему удивлению, Мила сама пошла на кухню, и я услышала, как она там чем-то гремит.
Я осталась одна перед коробкой. Сначала я продолжала разглядывать фотографии, потом на самом дне коробки откопала какие-то старые газетные вырезки.
Одна из них представляла собой статью с иллюстрацией. На некачественном фото были изображены одноэтажные домишки с островерхими крышами на фоне старинной крепости.
«Бдительность граждан предотвратила массовое убийство в Задаре» — гласила подпись под фото.
Я развернула газетную вырезку и стала читать:
«18 ноября **** года в Задаре произошла трагедия. В одном из частных домов было предотвращено массовое убийство. Пострадавшие были предварительно жестоко избиты, затем – связаны. Очевидно, преступник хотел с каждым изощрённо расправиться. Подозреваемый в покушении уже задержан. Филипп Гранчар и не пытался бежать и сразу сознался во всём. По его словам, он хотел отомстить людям, которых считал виновными в смерти его жены. В настоящий момент подозреваемый заключён под стражу. Следствию ещё предстоит определить степень его вменяемости.
Ранее, 13 ноября, 28-летняя Марта Гранчар — жена задержанного, покончила с собой. Молодую женщину нашли повешенной в одной из комнат служебной квартиры, в которой жила семья. Дома была только малолетняя дочь Гранчаров — Милица, которая в момент трагического происшествия спала в детской.
