А сейчас вот сижу, пишу и спокойно об этом размышляю. Где-то прекрасное будущее, о котором Вальтер так любит говорить? Оно наступит, но когда? Надо ещё приложить усилия, а для этого я должна ещё выслать ему небольшую сумму из своего жалования?
Для любой морали, не только традиционной, которую Вальтер отвергает, но и для самой передовой, это вряд ли является нормальным. Он не работает из-за неприятностей с полицией, он не виноват, что его преследует система, но ведь и я в этом не виновата!
Почему уже много лет он существует на мои средства? Я отказываю себе даже в покупке новых чулок, а он считает меня только «товарищем по борьбе»?
Прошли те времена, когда я в этом дневнике называла Вальтера женихом. Он не раз уже говорил мне, что не признаёт институт брака в принципе, только свободные отношения. Я живу одна, тяжело тружусь, разочаровываюсь во всех своих идеалах ради чего? Ради свободных отношений?
Это странно, но, пожалуй, единственный человек, к которому я испытываю доверие и уважение — это господин Бекермайер, учитель математики в нашей гимназии. С улыбкой вспоминаю, как я боялась его в свои гимназические годы и в первое время преподавания. Остатки этого страха до сих пор сидят где-то глубоко во мне. Это не даёт мне возможности открыться перед ним полностью. Да мне кажется, он бы и не принял других отношений, кроме сугубо деловых. Но он мне очень помогает с ученицами. Только он может правильно оценить их самые дикие поступки.
А Вальтер… иногда я так злюсь на него, что не пишу ему неделями, но потом вся злость проходит и на место её является беспокойство — он же пропадёт без меня… Сейчас в моём отношении к нему появилось что-то материнское. Я вижу все недостатки его характера, но всё равно не могу его разлюбить.
И ещё: очень долго эта мысль была не произносима даже в дневнике: я хочу от него ребёнка.
19 октября 1904 года
Сегодня я стала свидетельницей довольно интересного случая. Анна Зигель, ученица, к которой у меня уже давно нет никакого доверия, выходила из антикварной лавки Зеппа.
Я плохо знаю этого человека, но слухи о нём ходят не слишком хорошие. Надо будет при случае, поговорить с родителями Анны и узнать, что их дочь делала в таком сомнительном магазине, и знают ли они об этом.
У меня лежат не отвеченными уже три письма от Вальтера. Я их даже не распечатывала. Надо будет как-то собраться с духом и покончить с этим, прочитав их все разом. Что мне ему отвечать… Я если и хочу возобновления наших отношений, то совсем на других условиях. Мне кажется, что нам с Вальтером не хватает как раз того самого равенства, о котором он так любит говорить. Не знаю, смогу ли я сказать ему это в глаза, даже представить страшно, какую реакцию с его стороны могут вызвать эти слова, но дольше так продолжаться не может.
23 октября 1904 года
Сегодня я допоздна засиделась в нашей библиотеке за подшивками газет. Что ещё делать одинокой преподавательнице ненастным осенним вечером? Ни родных, ни друзей нет у меня в этом городе. Но сейчас я не стану сетовать на судьбу, а напишу об одной интересной заметке, которую я нашла в газете «Arbeiterwille», которая в 80-х годах прошлого века выходила и, насколько я знаю, продолжает выходить в городе Граце.
Вот эта заметка, я переписала её слово в слово:
«На прошлой неделе вся общественность нашего города была встревожена дерзким ограблением ювелирного магазина господина Груббе. Из магазина были похищены значительные ценности, стоимость которых, по словам хозяина, достаточна для того, чтобы купить половину земельных участков, расположенных в городской черте.
В ограблении участвовали трое. Двое были застрелены сыном господина Груббе — Густавом. 15-летний парень случайно находился в магазине отца в тот момент. Густав не растерялся, схватил ружьё, которое было выставлено в витрине вместе с другим товаром из-за его приклада, инкрустированного перламутром, и выстрелил прямо в сердце двоим грабителям. Сам хозяин магазина был оглушён преступниками в первые минуты нападения и не видел решительных действий своего смелого сына.
Третий грабитель, к нашему общему большому сожалению, успел скрыться вместе со всем награбленным»
Интересно то, что к заметке прилагался фотографический портрет героического сына хозяина. Я съем свою шляпу, если на этом портрете не Зепп — хозяин антикварной лавки, куда захаживает моя ученица Анна Зигель. А помня о способности этой девчонки вечно лезть в неприятные истории, мне очень не по душе это её знакомство.
Надо будет поговорить об этом с Гельмутом Бекермайером, интересно, что он думает по этому поводу.
24 октября 1904 года
Как я и ожидала, мой старший коллега посоветовал мне заниматься своими делами, а не историями более чем двадцатилетней давности. Он остался абсолютно равнодушным к моим догадкам, что, не скрою, меня задело. Ведь, как бы там ни было, мы являемся воспитателями этих несносных девчонок и, если я знаю, что одна из них водит знакомство с подозрительным человеком, я обязана что-то предпринять.
Сегодня я уже намеренно пролистала всю подшивку до 1890 года, пытаясь найти ещё хоть какие упоминания об ограблении ювелирного магазина. Через неделю после этого драматического события появилась ещё одна заметка, но располагалась она уже не на первой странице, а на последней в самом низу. Ничего интересного в ней не было, кроме сообщения о том, что хозяин магазина господин Груббе скончался, а его героический сын вместе со своей матерью, безутешной вдовой, собираются продать магазин и переехать в Инсбрук.
Последнего грабителя, как я понимаю, так и не нашли, иначе об этом несомненно была бы в той же газете отдельная статья.
Насколько я могу судить, руководствуясь своим женским умом, мало приспособленным для решения подобных загадок, дело обстояло так. Юный Густав Груббе, по всей видимости, не слишком дружно жил со своим отцом. Возможно, они расходились во мнениях по поводу будущего, которое любящий отец готовил для своего сына.
В это время мальчишка познакомился с тремя загадочными личностями и вступил с ними в некий сговор, целью которого был магазин его отца. После того, как один из грабителей ударил хозяина магазина по голове, Густав забрал все ценности для того, чтобы позже надёжно их спрятать, и не желая делиться, застрелил двоих своих сообщников. Третьему удалось сбежать, и его судьба остаётся неизвестной.
Кто знает, так ли было на самом деле, но история, похожая на детективный роман, вполне может оказаться правдой. Я очень хотела бы выяснить, права ли я, но совершенно не представляю, как бы можно было это сделать. Что действительно необходимо — так это поговорить с родителями Анны Зигель. Анна всё больше и больше беспокоит меня»
Уже близко декабрь 1908. Скоро и суд. И опять я, сидя в четырёх стенах, вспоминаю эту картину: учительская и мы, четверо «подсудимых». Почему это так врезалось мне в память? Что тогда перевернулось во мне?
«Оправдана. Полностью оправдана!» — думала я, покидая гимназию после уроков. Я чуть ли не летела домой, я рассчитывала, что родители, наконец, поверят, что я — не воровка. Но какое убитое выражение лица было у Сары! Она была морально раздавлена и опустошена.
— Пронесло… — повторяла она, как в бреду.
«Говорит, а у самой ещё зубы-то во рту стучат», — с иронией думала я. В этот раз я прилежно сделала все уроки, даже помогла кухарке, за что получила похвалу. День просто отличный, ничто его не может испортить. Я надеюсь, родители больше не считают меня чудовищем.
Но того, что случилось вечером, я не ожидала никак. Мама сразу обратила внимание на то, какая я весёлая стала.
— Мам, — позвала я. — Ты ведь веришь, что я не воровка?
— Ну, — кивнула мама.
— Я и копилку не крала!
— Молодец, что я могу сказать, — отвечала мама, а я почувствовала нарастающее раздражение. Ей что, всё равно?
— Мам, тебе что, всё равно? Ты ведь знаешь, что меня в школе травят? Я потому и прогуливала.
— Ну конечно, — ответила мама, — надо на кого-то спихнуть ответственность. А ты не думала, почему тебя обижали?
— Да я откуда знаю? — я уже едва сдерживалась.
— Да потому, что ты сама это допускаешь. А может и ведёшь себя так, что коллектив не принимает.
Я вскочила с места и в спешке опрокинула кружку с чаем.
— Да я тебе вообще нужна?! Ты хоть раз мной интересовалась?!
— Конечно, конечно. Я — плохая мать. Хуже меня нет на всём белом свете.
Я схватилась за голову и бросилась в свою комнату. Закрывшись, я ударилась головой о шкаф.
— Это мерзость! — шипела я, бросившись на кровать. — Мерзость!
Долго ещё я билась в истерике. Зачем я только начала этот разговор? Призрачная нить доверия между нами безнадёжно оборвалась.
— Анна, — мама постучалась в дверь, — ты скоро концерт свой закончишь, а?
— Что ты, мамочка, я спокойна! — прибавляла я, разбавляя свою речь истерическим смехом. — Абсолютно!
Я метнулась к двери и заперла закрытую дверь на ключ. Почему-то мне казалось, что с родителями доверия уже нет никакого. Чтобы хоть как-то успокоиться, я достала из тумбочки одолженный у Эстер кокаин. Стоило мне вдохнуть белый порошок, моя голова закружилась, и опять я почувствовала необычайную лёгкость. Эйфория пришла ко мне на удивление быстро. Мама не хочет меня слышать? Можно подумать, у нас когда-то были хорошие отношения. Что мне до того, что родители совершенно мной не интересуются? Если бы они стояли надо мной Цербером, я бы скорее с ума сошла. Я прослыла воровкой? Ха, всё равно сегодня с меня, фактически, сняли все обвинения. За это огромное спасибо нашему математику. Да и как бы они доказали на этот раз? Кстати, а есть ли мне смысл дальше изображать из себя невинность, если на меня перво-наперво подумают?
Последняя мысль прочно засела в моей голове. Даже когда дурман прошёл, я не могла никак отделаться от неё.
Из дневника Ингрид Лауэр:
1 ноября 1904 года
Сегодня на дне своего маленького дорожного сундучка я нашла недописанное письмо к Вальтеру трёхлетней давности. Не помню уже сейчас, почему оно осталось недописанным и неотправленным. Как я хохотала! Прислуга на кухне перепугалась, думая, что у меня нервный припадок. Таких дурочек, какой я была тогда, надо показывать в цирке для увеселения публики.
Теперь о текущих делах. Вчера я посетила семейство Зигель. Не могу понять этих людей. Катрина Зигель, несомненно, благопристойная женщина, хорошая жена и мать, аккуратная и старательная хозяйка дома. Но весь её облик говорит о том, что в жизни этой женщины как будто нет ничего, кроме чувства долга. В Швейцарии в годы учёбы мне приходилось видеть таких людей при посещении приюта святой Магдалины. Там находились люди, потерявшие семьи, разочаровавшиеся в жизни, неимущие вдовы, немощные старики, калеки, которым не на что надеяться. У всех них были такие же внешне спокойные лица, ничего не выражающие глаза. Но откуда такой взгляд у вполне благополучной матери семейства? Я не слышала, чтобы эту семью в ближайшем прошлом постигли какие-то потери. Никто из членов семьи не умирал, насколько мне известно, не болел, их не коснулось разорение, они полностью благополучны, если не считать странного поведения их дочери в гимназии.
Родители Анны настолько сдержаны и учтивы, что теряешься, не знаешь, о чём с ними говорить, и как построить разговор. И сразу начинает казаться, что пришла зря, что проблемы, о которых хотела поговорить, настолько мелкие, что и упоминать их не стоит. Дочка пропускает занятия? Это несомненно плохо, она будет наказана, если пропуски не по болезни. Анна в последнее время часто болеет. Она не находит общего языка с одноклассницами? Возможно, это не так уж и плохо, так как общение с одноклассницами до сего дня не принесло Анне ничего хорошего. И спокойный ожидающий взгляд в ответ. Отнюдь не враждебный. Но такой, после которого уже не хочется говорить искренне, делиться своими опасениями и упоминать посещение Анной лавки Зеппа, а тем более свои догадки на его счёт. На редкость сдержанное семейство, но в целом, оставляющее приятное впечатление. После того, как я посетила их дом, я по-другому посмотрела на все случаи, в которых была замешана Анна, и решила, что могу быть и неправа на её счёт.
Моя беда в одиночестве. У меня тут нет ни одной близкой души, вот и выдумываю всякие глупые истории, а потом сама себя ими пугаю. После того, как Матильда вышла замуж и переехала во Францию, я не могу поговорить даже с нею в письмах. Не Вальтеру же писать обо всём, что меня тревожит! Ему мои письма важны только в смысле очередной присылки денег. Мне кажется, что он их даже не читает, так просматривает. Но как же он красив, даже сейчас! Это утончённое лицо с горящими глазами, тонкие музыкальные пальцы, лёгкость и артистичность движений… Как жаль, что такой красивый человек теряет свою жизнь впустую…»
Как обычно, утром я проверяла содержимое своей сумки. Учебники и тетради были на месте, письменные принадлежности — тоже, и вдруг… Где моя тетрадь со стихами? Стихи я начала писать сравнительно недавно. В них я высказывала всё, что не могла высказать окружающим меня людям.
Я в панике стала метаться по комнате, силясь вспомнить, где я её оставила. Вчера же ещё была при мне, а тут… Кто-то её украл. Но кто? Или я сама её обронила в школе? Может, я просто сама засунула тетрадь куда-то и теперь вспомнить не могу. Ладно, разберусь. Я поспешила на занятия. И тут меня словно обожгло — одноклассницы стояли рядом с Маррен Кюрст и обсуждали содержимое тетради.
— Эй, осторожно, обожжёшься ещё об эти строчки!
— Стишки какие-то кривые. Что за грамотей их писал?
— О-о-о, сопли через бумагу.
Мой дневник! Вот твари! Ну, ничего, я им покажу ещё! Сара тотчас поймала на себе мой взгляд и метнулась ко мне.
— Тихо, после уроков разберёмся.
После уроков… Как же! Хотя мне понятен её замысел — не дай бог заметят, что мы тут разборки устраиваем, причём, угрожая шилом одноклассницам, даже не спросят, кто начал. Насилу дождавшись, мы подошли к Тильде фон Штауффенберг, к которой перекочевал дневник. Сара подкралась незаметно и в следующий миг схватила её за волосы так, что Тильда лишь сдавленно крикнула. Она пыталась вырваться, но Манджукич держала её мёртвой хваткой.
— А ну отдай! — прошипела хорватка. — Она твоя, эта книжка?
Тильда продолжала что-то жалобно пищать, а я незаметно достала шило и кольнула её в плечо. Она завизжала на весь класс, что привлекло внимание Хельги, нашей гренадерши. Она хотела было прийти на помощь, но внезапно ей наперерез бросилась я. Сбив Хельгу с ног, я вцепилась ей в горло.
— Я тебе покажу, как всяких тварей защищать! — шипела я, крепче сжимая пальцы на шее гренадерши и упираясь ей коленом в грудь.
Ей не хватало воздуха, она начала хрипеть. В этот момент она всё же изловчилась и смогла попасть мне пальцами в глаза. Я на секунду ослабила хватку, что позволило Хельге вырваться. Схватив свою сумку, она метнулась в коридор, жадно хватая ртом воздух. Я вновь испытала сладкое чувство триумфа. Этот ужас в глазах гренадерши я не забуду никогда. Эти безмолвные мольбы о пощаде, осознание, что я не шучу… Это стоит повторить! Примерно с той поры я взяла на вооружение принцип: реветь должны другие.
Осознание, что я чуть не убила Хельгу, пришло ко мне лишь глубокой ночью.
Для любой морали, не только традиционной, которую Вальтер отвергает, но и для самой передовой, это вряд ли является нормальным. Он не работает из-за неприятностей с полицией, он не виноват, что его преследует система, но ведь и я в этом не виновата!
Почему уже много лет он существует на мои средства? Я отказываю себе даже в покупке новых чулок, а он считает меня только «товарищем по борьбе»?
Прошли те времена, когда я в этом дневнике называла Вальтера женихом. Он не раз уже говорил мне, что не признаёт институт брака в принципе, только свободные отношения. Я живу одна, тяжело тружусь, разочаровываюсь во всех своих идеалах ради чего? Ради свободных отношений?
Это странно, но, пожалуй, единственный человек, к которому я испытываю доверие и уважение — это господин Бекермайер, учитель математики в нашей гимназии. С улыбкой вспоминаю, как я боялась его в свои гимназические годы и в первое время преподавания. Остатки этого страха до сих пор сидят где-то глубоко во мне. Это не даёт мне возможности открыться перед ним полностью. Да мне кажется, он бы и не принял других отношений, кроме сугубо деловых. Но он мне очень помогает с ученицами. Только он может правильно оценить их самые дикие поступки.
А Вальтер… иногда я так злюсь на него, что не пишу ему неделями, но потом вся злость проходит и на место её является беспокойство — он же пропадёт без меня… Сейчас в моём отношении к нему появилось что-то материнское. Я вижу все недостатки его характера, но всё равно не могу его разлюбить.
И ещё: очень долго эта мысль была не произносима даже в дневнике: я хочу от него ребёнка.
19 октября 1904 года
Сегодня я стала свидетельницей довольно интересного случая. Анна Зигель, ученица, к которой у меня уже давно нет никакого доверия, выходила из антикварной лавки Зеппа.
Я плохо знаю этого человека, но слухи о нём ходят не слишком хорошие. Надо будет при случае, поговорить с родителями Анны и узнать, что их дочь делала в таком сомнительном магазине, и знают ли они об этом.
У меня лежат не отвеченными уже три письма от Вальтера. Я их даже не распечатывала. Надо будет как-то собраться с духом и покончить с этим, прочитав их все разом. Что мне ему отвечать… Я если и хочу возобновления наших отношений, то совсем на других условиях. Мне кажется, что нам с Вальтером не хватает как раз того самого равенства, о котором он так любит говорить. Не знаю, смогу ли я сказать ему это в глаза, даже представить страшно, какую реакцию с его стороны могут вызвать эти слова, но дольше так продолжаться не может.
23 октября 1904 года
Сегодня я допоздна засиделась в нашей библиотеке за подшивками газет. Что ещё делать одинокой преподавательнице ненастным осенним вечером? Ни родных, ни друзей нет у меня в этом городе. Но сейчас я не стану сетовать на судьбу, а напишу об одной интересной заметке, которую я нашла в газете «Arbeiterwille», которая в 80-х годах прошлого века выходила и, насколько я знаю, продолжает выходить в городе Граце.
Вот эта заметка, я переписала её слово в слово:
«На прошлой неделе вся общественность нашего города была встревожена дерзким ограблением ювелирного магазина господина Груббе. Из магазина были похищены значительные ценности, стоимость которых, по словам хозяина, достаточна для того, чтобы купить половину земельных участков, расположенных в городской черте.
В ограблении участвовали трое. Двое были застрелены сыном господина Груббе — Густавом. 15-летний парень случайно находился в магазине отца в тот момент. Густав не растерялся, схватил ружьё, которое было выставлено в витрине вместе с другим товаром из-за его приклада, инкрустированного перламутром, и выстрелил прямо в сердце двоим грабителям. Сам хозяин магазина был оглушён преступниками в первые минуты нападения и не видел решительных действий своего смелого сына.
Третий грабитель, к нашему общему большому сожалению, успел скрыться вместе со всем награбленным»
Интересно то, что к заметке прилагался фотографический портрет героического сына хозяина. Я съем свою шляпу, если на этом портрете не Зепп — хозяин антикварной лавки, куда захаживает моя ученица Анна Зигель. А помня о способности этой девчонки вечно лезть в неприятные истории, мне очень не по душе это её знакомство.
Надо будет поговорить об этом с Гельмутом Бекермайером, интересно, что он думает по этому поводу.
24 октября 1904 года
Как я и ожидала, мой старший коллега посоветовал мне заниматься своими делами, а не историями более чем двадцатилетней давности. Он остался абсолютно равнодушным к моим догадкам, что, не скрою, меня задело. Ведь, как бы там ни было, мы являемся воспитателями этих несносных девчонок и, если я знаю, что одна из них водит знакомство с подозрительным человеком, я обязана что-то предпринять.
Сегодня я уже намеренно пролистала всю подшивку до 1890 года, пытаясь найти ещё хоть какие упоминания об ограблении ювелирного магазина. Через неделю после этого драматического события появилась ещё одна заметка, но располагалась она уже не на первой странице, а на последней в самом низу. Ничего интересного в ней не было, кроме сообщения о том, что хозяин магазина господин Груббе скончался, а его героический сын вместе со своей матерью, безутешной вдовой, собираются продать магазин и переехать в Инсбрук.
Последнего грабителя, как я понимаю, так и не нашли, иначе об этом несомненно была бы в той же газете отдельная статья.
Насколько я могу судить, руководствуясь своим женским умом, мало приспособленным для решения подобных загадок, дело обстояло так. Юный Густав Груббе, по всей видимости, не слишком дружно жил со своим отцом. Возможно, они расходились во мнениях по поводу будущего, которое любящий отец готовил для своего сына.
В это время мальчишка познакомился с тремя загадочными личностями и вступил с ними в некий сговор, целью которого был магазин его отца. После того, как один из грабителей ударил хозяина магазина по голове, Густав забрал все ценности для того, чтобы позже надёжно их спрятать, и не желая делиться, застрелил двоих своих сообщников. Третьему удалось сбежать, и его судьба остаётся неизвестной.
Кто знает, так ли было на самом деле, но история, похожая на детективный роман, вполне может оказаться правдой. Я очень хотела бы выяснить, права ли я, но совершенно не представляю, как бы можно было это сделать. Что действительно необходимо — так это поговорить с родителями Анны Зигель. Анна всё больше и больше беспокоит меня»
Глава 18. Снова в Грац
Уже близко декабрь 1908. Скоро и суд. И опять я, сидя в четырёх стенах, вспоминаю эту картину: учительская и мы, четверо «подсудимых». Почему это так врезалось мне в память? Что тогда перевернулось во мне?
«Оправдана. Полностью оправдана!» — думала я, покидая гимназию после уроков. Я чуть ли не летела домой, я рассчитывала, что родители, наконец, поверят, что я — не воровка. Но какое убитое выражение лица было у Сары! Она была морально раздавлена и опустошена.
— Пронесло… — повторяла она, как в бреду.
«Говорит, а у самой ещё зубы-то во рту стучат», — с иронией думала я. В этот раз я прилежно сделала все уроки, даже помогла кухарке, за что получила похвалу. День просто отличный, ничто его не может испортить. Я надеюсь, родители больше не считают меня чудовищем.
Но того, что случилось вечером, я не ожидала никак. Мама сразу обратила внимание на то, какая я весёлая стала.
— Мам, — позвала я. — Ты ведь веришь, что я не воровка?
— Ну, — кивнула мама.
— Я и копилку не крала!
— Молодец, что я могу сказать, — отвечала мама, а я почувствовала нарастающее раздражение. Ей что, всё равно?
— Мам, тебе что, всё равно? Ты ведь знаешь, что меня в школе травят? Я потому и прогуливала.
— Ну конечно, — ответила мама, — надо на кого-то спихнуть ответственность. А ты не думала, почему тебя обижали?
— Да я откуда знаю? — я уже едва сдерживалась.
— Да потому, что ты сама это допускаешь. А может и ведёшь себя так, что коллектив не принимает.
Я вскочила с места и в спешке опрокинула кружку с чаем.
— Да я тебе вообще нужна?! Ты хоть раз мной интересовалась?!
— Конечно, конечно. Я — плохая мать. Хуже меня нет на всём белом свете.
Я схватилась за голову и бросилась в свою комнату. Закрывшись, я ударилась головой о шкаф.
— Это мерзость! — шипела я, бросившись на кровать. — Мерзость!
Долго ещё я билась в истерике. Зачем я только начала этот разговор? Призрачная нить доверия между нами безнадёжно оборвалась.
— Анна, — мама постучалась в дверь, — ты скоро концерт свой закончишь, а?
— Что ты, мамочка, я спокойна! — прибавляла я, разбавляя свою речь истерическим смехом. — Абсолютно!
Я метнулась к двери и заперла закрытую дверь на ключ. Почему-то мне казалось, что с родителями доверия уже нет никакого. Чтобы хоть как-то успокоиться, я достала из тумбочки одолженный у Эстер кокаин. Стоило мне вдохнуть белый порошок, моя голова закружилась, и опять я почувствовала необычайную лёгкость. Эйфория пришла ко мне на удивление быстро. Мама не хочет меня слышать? Можно подумать, у нас когда-то были хорошие отношения. Что мне до того, что родители совершенно мной не интересуются? Если бы они стояли надо мной Цербером, я бы скорее с ума сошла. Я прослыла воровкой? Ха, всё равно сегодня с меня, фактически, сняли все обвинения. За это огромное спасибо нашему математику. Да и как бы они доказали на этот раз? Кстати, а есть ли мне смысл дальше изображать из себя невинность, если на меня перво-наперво подумают?
Последняя мысль прочно засела в моей голове. Даже когда дурман прошёл, я не могла никак отделаться от неё.
Из дневника Ингрид Лауэр:
1 ноября 1904 года
Сегодня на дне своего маленького дорожного сундучка я нашла недописанное письмо к Вальтеру трёхлетней давности. Не помню уже сейчас, почему оно осталось недописанным и неотправленным. Как я хохотала! Прислуга на кухне перепугалась, думая, что у меня нервный припадок. Таких дурочек, какой я была тогда, надо показывать в цирке для увеселения публики.
Теперь о текущих делах. Вчера я посетила семейство Зигель. Не могу понять этих людей. Катрина Зигель, несомненно, благопристойная женщина, хорошая жена и мать, аккуратная и старательная хозяйка дома. Но весь её облик говорит о том, что в жизни этой женщины как будто нет ничего, кроме чувства долга. В Швейцарии в годы учёбы мне приходилось видеть таких людей при посещении приюта святой Магдалины. Там находились люди, потерявшие семьи, разочаровавшиеся в жизни, неимущие вдовы, немощные старики, калеки, которым не на что надеяться. У всех них были такие же внешне спокойные лица, ничего не выражающие глаза. Но откуда такой взгляд у вполне благополучной матери семейства? Я не слышала, чтобы эту семью в ближайшем прошлом постигли какие-то потери. Никто из членов семьи не умирал, насколько мне известно, не болел, их не коснулось разорение, они полностью благополучны, если не считать странного поведения их дочери в гимназии.
Родители Анны настолько сдержаны и учтивы, что теряешься, не знаешь, о чём с ними говорить, и как построить разговор. И сразу начинает казаться, что пришла зря, что проблемы, о которых хотела поговорить, настолько мелкие, что и упоминать их не стоит. Дочка пропускает занятия? Это несомненно плохо, она будет наказана, если пропуски не по болезни. Анна в последнее время часто болеет. Она не находит общего языка с одноклассницами? Возможно, это не так уж и плохо, так как общение с одноклассницами до сего дня не принесло Анне ничего хорошего. И спокойный ожидающий взгляд в ответ. Отнюдь не враждебный. Но такой, после которого уже не хочется говорить искренне, делиться своими опасениями и упоминать посещение Анной лавки Зеппа, а тем более свои догадки на его счёт. На редкость сдержанное семейство, но в целом, оставляющее приятное впечатление. После того, как я посетила их дом, я по-другому посмотрела на все случаи, в которых была замешана Анна, и решила, что могу быть и неправа на её счёт.
Моя беда в одиночестве. У меня тут нет ни одной близкой души, вот и выдумываю всякие глупые истории, а потом сама себя ими пугаю. После того, как Матильда вышла замуж и переехала во Францию, я не могу поговорить даже с нею в письмах. Не Вальтеру же писать обо всём, что меня тревожит! Ему мои письма важны только в смысле очередной присылки денег. Мне кажется, что он их даже не читает, так просматривает. Но как же он красив, даже сейчас! Это утончённое лицо с горящими глазами, тонкие музыкальные пальцы, лёгкость и артистичность движений… Как жаль, что такой красивый человек теряет свою жизнь впустую…»
Как обычно, утром я проверяла содержимое своей сумки. Учебники и тетради были на месте, письменные принадлежности — тоже, и вдруг… Где моя тетрадь со стихами? Стихи я начала писать сравнительно недавно. В них я высказывала всё, что не могла высказать окружающим меня людям.
Я в панике стала метаться по комнате, силясь вспомнить, где я её оставила. Вчера же ещё была при мне, а тут… Кто-то её украл. Но кто? Или я сама её обронила в школе? Может, я просто сама засунула тетрадь куда-то и теперь вспомнить не могу. Ладно, разберусь. Я поспешила на занятия. И тут меня словно обожгло — одноклассницы стояли рядом с Маррен Кюрст и обсуждали содержимое тетради.
— Эй, осторожно, обожжёшься ещё об эти строчки!
— Стишки какие-то кривые. Что за грамотей их писал?
— О-о-о, сопли через бумагу.
Мой дневник! Вот твари! Ну, ничего, я им покажу ещё! Сара тотчас поймала на себе мой взгляд и метнулась ко мне.
— Тихо, после уроков разберёмся.
После уроков… Как же! Хотя мне понятен её замысел — не дай бог заметят, что мы тут разборки устраиваем, причём, угрожая шилом одноклассницам, даже не спросят, кто начал. Насилу дождавшись, мы подошли к Тильде фон Штауффенберг, к которой перекочевал дневник. Сара подкралась незаметно и в следующий миг схватила её за волосы так, что Тильда лишь сдавленно крикнула. Она пыталась вырваться, но Манджукич держала её мёртвой хваткой.
— А ну отдай! — прошипела хорватка. — Она твоя, эта книжка?
Тильда продолжала что-то жалобно пищать, а я незаметно достала шило и кольнула её в плечо. Она завизжала на весь класс, что привлекло внимание Хельги, нашей гренадерши. Она хотела было прийти на помощь, но внезапно ей наперерез бросилась я. Сбив Хельгу с ног, я вцепилась ей в горло.
— Я тебе покажу, как всяких тварей защищать! — шипела я, крепче сжимая пальцы на шее гренадерши и упираясь ей коленом в грудь.
Ей не хватало воздуха, она начала хрипеть. В этот момент она всё же изловчилась и смогла попасть мне пальцами в глаза. Я на секунду ослабила хватку, что позволило Хельге вырваться. Схватив свою сумку, она метнулась в коридор, жадно хватая ртом воздух. Я вновь испытала сладкое чувство триумфа. Этот ужас в глазах гренадерши я не забуду никогда. Эти безмолвные мольбы о пощаде, осознание, что я не шучу… Это стоит повторить! Примерно с той поры я взяла на вооружение принцип: реветь должны другие.
Осознание, что я чуть не убила Хельгу, пришло ко мне лишь глубокой ночью.
