Когда я уехал на учёбу в Вену, я впервые заметил резкий контраст. В центре было полно солидных господ, сытых и довольных жизнью. Там постоянно щеголяли люди, одетые «с иголочки», дамы в элегантных нарядах, на фоне которых простецки одетые студенты смотрелись просто белыми воронами. Я же снимал жильё в отдалённом квартале, рядом с рабочими общежитиями. Здесь не было ни садов, ни фонтанов, ни зелёных лесопарков, ни уютных кофеен. Зато чего здесь было в достатке, это грязи, вони и прочих «прелестей» городских окраин.
Часто здесь мелькали турки. Улыбчивые торгаши, устроившие ярмарку неподалёку от дома, где я снимал угол, каждое утро провожали спешащих на работу людей сахарными улыбками и активно зазывали что-то у них купить. Расшитые блеском фраки, фески и тюрбаны смотрелись просто кричаще в руках продавцов, одетых в рваные пиджаки и поношенные тюбетейки. Зато у них можно было разжиться дешёвыми восточными сладостями и табаком, чем я беззастенчиво пользовался. Была здесь и парикмахерская, принадлежащая коренастому турку по имени Энвер. Он был весьма словоохотлив, не забывал мне напоминать, что они, турки, знают толк в женской красоте, и если я хочу, могу привести сюда свою невесту, он из неё такую красавицу сделает, что не узнать.
— Эти ваши немки страшные такие, не умеют следить за собой. А у нас женский красота — часть культуры, — говорил иной раз Энвер, угощая меня папиросой.
Дальше он начинал рассказывать небылицы, как к нему тайком наведывались зажиточные жительницы Вены, которым надо быть неотразимыми на балу, а австриякам они, дескать, не доверяли — изуродуют только ещё больше.
Сама парикмахерская, собственноручно убранная и чистая, смотрелась кричаще на окраинах.
Полупьяные девицы лёгкого поведения, мелькающие на перекрёстках и у оживлённых улиц, оборванные рабочие, ремесленники, едва сводящие концы с концами, жуликоватого вида картёжники и напёрсточники служили красочной иллюстрацией жизни на самой её обочине.
То, какой видели Вену иногородние, наслушавшиеся всяких небылиц про роскошные кварталы, где разве что золото рекой не течёт, где в уютных ресторанах подают изысканные блюда, блеск театров и прочих культурных заведений, резко отличалась от Вены настоящей. Вена — город в городе, где средоточие благополучия и роскоши — центр, окружали обшарпанные ветхие дома городской бедноты.
В таких условиях я жил несколько лет. Вечно угрюмые работяги, хвастливые турки и бесцельно слоняющиеся нищие стали моими соседями, и я настолько привык к ним, что одна мысль, что можно жить иначе, удивляла меня. Теперь, по прошествии двадцати с лишним лет, мне с трудом верится, что я когда-то жил в грязном унылом переулке. Всё смыли волны времени. В том числе и дурные воспоминания, не считая тех, что надолго отпечатались в моём сознании.
Воздух был тих и недвижим. Я быстрым шагом шёл в сторону полицейского участка, и только, когда подошёл достаточно близко, у меня развеялось ощущение, что город вымер. Полицейские шумно переговаривались между собой. Из их разговоров я понял, что наше дело теперь взято на контроль непосредственно городскими властями. Этого только не хватало! Эти жирные, лоснящиеся кабинетные крысы умеют только требовать и советовать, что делать. Лучше бы делали то, что им по статусу положено, тогда бы им цены не было.
Кляйн уже был на рабочем месте. Выглядел не лучшим образом. У него на лице всегда отражалось его текущее состояние, и сразу было видно, что Мартин не выспался, устал, чем-то сильно обеспокоен. С него бы только карикатуры писать.
— Здравствуйте, инспектор, — устало произнёс толстяк, сдвигая на край стола кипу бумаг, — тут как раз из восьмого класса больше всего пострадавших. Из тридцати девятнадцать погибло. Две трети. Десяток — в больницах с серьёзными травмами. Так что целью убийцы были именно они. Вот списки тех, кто не пострадал или отсутствовал на уроках во время пожара.
В злосчастном списке было четыре фамилии. Здесь было напечатано короткое досье на каждую из потенциальных подозреваемых, рост и характеристика с места учёбы.
— Так… Эльза Шнайдер… Ушла, сославшись на плохое самочувствие… Сразу отметаем, — таков был мой вердикт. — Она макушкой еле-еле до крышки стола достаёт. А убийце, чтобы схватить Гюнст и Вильхельм так, чтобы они впали в шок, надо быть как минимум выше ростом, чем сами убитые. Да и вообще, она блондинка. Ага… Милица Гранчар. Судя по всему, душевно больна.
Идеальная подозреваемая! Мало того, что высокого роста, причём — шатенка, так ещё и имеет отрицательную характеристику. И душевная болезнь — чем не мотив? Кроме того, в последние годы у неё часто случались нервные припадки, а это только раздувало едва тлеющий огонёк подозрений. Однако, увы, у неё железное алиби — Гранчар вот уже три месяца, как уехала в Далмацию отдохнуть и подлечиться. Как это ни прискорбно, но такая, казалось бы, идеальная подозреваемая, отпадала. Осталось две: Герда Мейерсдорф и Анна Зигель. Обе достаточно высокого роста, плотно сложены и теоретически могли напасть на Гюнст и Вильхельм так, чтобы они от шока пикнуть не успели и столь же внезапно напасть на мужчину в туалете.
Кажется, я понял, куда ветер дует, и где у убийцы больная мозоль. Пока у неё свежи воспоминания, надо активно лить воду на эту мельницу, при случае делая акцент на своих догадках. Как ни крути, а из голых кирпичей не построишь забор, как и из одних подозрений и догадок никогда не составишь весомого доказательства. В списке подозреваемых было лишь две фамилии. Но, кажется, я уже догадывался, кто убийца. Я тотчас отправил Кляйна допрашивать Герду Мейерсдорф, а сам отправился по адресу, где жила Анна Катрин Зигель шестнадцати лет от роду.
Прежде, чем навестить Зигель, я решил заглянуть в больницу. Кто-то из её одноклассниц мог прийти в себя и наверняка готов был дать показания. На пороге меня встретил сам главврач: полулысый грузный мужчина лет пятидесяти.
— А-а, господин инспектор! — воскликнул он, проведя пальцем по своим пышным усам, — думаю, вы можете уже кое-кого допросить. Некоторые из них пришли в себя и уже достаточно внятно соображают. Эта хорватская фройляйн как-то особенно быстро поправляется. Этой ночью пришла в сознание.
— Понял, — лаконично ответил я, — а что насчёт вот этих? — я показал список учениц восьмого класса, пострадавших при пожаре.
— Фройляйн Кауффельдт отделалась сломанной ногой. Родители настояли на том, чтобы мы позволили ей лечиться дома. Хотя я и был против… Ну ладно, если вы хотите допросить кого-то из них, — он указал на список восьмиклассниц, — то Манджукич пока чувствует себя лучше всех.
— Негусто, — скептически покачал головой я, — ну да ладно, уж что имеем.
Доктор кивнул медсестре, и та молча проводила меня в палату. Это была тесная комната на восемь мест, и все койки были заняты. Некоторые больные с интересом разглядывали посетителя, некоторые же продолжали лежать на своих местах, делая вид, что ничего не происходит.
— Фройляйн Манджукич! — прозвучал звонкий голос сестры, — к вам полиция.
Тотчас всполошилась сиделка, полная дама средних лет. Она приставлена была наблюдать за состоянием больных и немедленно докладывать доктору, если кому-то станет хуже.
— Она ведь слаба ещё! — тараторила эта беспокойная женщина, — может, не стоит?
— Да пусть допрашивает, — послышался слабый голосок с третьей справа койки.
Я посмотрел на пациентку и аж присвистнул: неужели это — Сара Манджукич? Растрёпанная, с синюшным лицом страхолюдина, одетая в больничную рубашку, абсолютно не походила на ту эффектную фройляйн с фотокарточки. С недавних пор Сара изменила причёску: теперь она носила японскую заколку, а рядом с лицом свисали две длинные пряди. Славянка со жгучим лукавым взглядом точно куда-то испарилась, и теперь красотка Сара представляла из себя жалкое зрелище. С самой Сары всё будто слезло, она выглядела подавленной. Руками она двигала с трудом, и так, будто кто-то дёргал за ниточки. Лишь когда я приблизился к её койке почти вплотную, стало слышно, как она дышит.
— Здравствуйте, меня зовут Флориан Дитрих, я расследую преступление. Хотелось бы задать вам пару вопросов.
— Э… У вас есть ко мне вопросы? — тихим голосом спросила Сара, приподнимаясь с помощью сиделки.
— Конечно, мы обязаны проверять всех и вся. Чем быстрее мы закончим, тем лучше будет для нас обоих. Согласны?
Сара лишь слабо качнула головой, показывая тем самым, что готова ответить на мои вопросы.
— Чудно! — воскликнул я, — вы можете рассказать о том, что случилось вчера после двух часов дня?
— То и случилось, — процедила сквозь зубы Сара, — меня чуть не растоптали. Мало того, что едва не поджарилась заживо, так ещё на земле меня топчут все, кому не лень! Посмотрите, что они со мной сделали! По лицу тоже оттоптались, рёбра мне сломали, а мне дышать больно!
«Ну дела! Всё она о себе, да о себе. Похоже, наша хорватская фройляйн большая эгоистка», — подумал я.
— Вас ничего вчера до пожара не насторожило?
— Всё, как обычно, — Сара осторожно глотнула воду из стакана, — шли уроки, потом слышу – откуда-то крики, дымом потянуло… Потом дверь загорелась, а потом как вспыхнуло… Мы пытались вырваться из класса, без толку. Стали уже просто из окон прыгать. Гренадерша помогла нам их выбить. Сама изрезалась вся. А у нас поднялась толчея… — Сара смахнула слезу с правой щеки, — я упала сама, потом ещё помню: крики, грохот, меня саму чуть не растоптали… Ну, а потом стихло всё. Отец всю ночь тут просидел, потом уже спрашивал, как я. Говорил, мама чуть с ума не сошла. Ну вот… Это всё, что я помню.
— Что вы можете рассказать об Анне Зигель? — я решил не терять время зря.
Никто из восьмиклассниц не видел убийцу, это же очевидно.
— Забитая, тихая, — последовал лаконичный ответ, — всегда одна.
— Ага! Значит, она не ладила с одноклассницами? — чуть не вскочил я.
— «Не ладила» — это ещё слабо сказано, — процедила сквозь зубы Манджукич, — они ей жить не давали: били, насмехались… Как она их только терпела?
Хмм… Головоломка постепенно складывалась в единое целое: забитая ученица, устав от непрерывных издевательств в школе, решила разом все проблемы, как бы цинично это ни звучало.
— Так-так… А ничего вас накануне не насторожило в поведении Зигель? Может, она была взвинчена или наоборот?
— Да как обычно, — равнодушно ответила Сара, — она всегда молчалива, смотрит на всех исподлобья. А в последнее время так вообще... Имела постоянно взыскания. Накануне пришла сонная, на лице какие-то отметины, а на платье — шов. Молчала все уроки, села одна и ни на кого внимания не обращала. А потом вдруг сказала, что ей плохо и отпросилась с уроков. Ну, а потом… Вы уже знаете… Так что, вы подозреваете Анну? — встрепенулась Манджукич и тут же стиснула зубы: дали о себе знать сломанные рёбра.
— Пока у меня слишком мало сведений, чтобы сказать наверняка, — уклончиво ответил я, — в любом случае, проверять придётся всех. Зигель — в первую очередь. До встречи, фройляйн Манджукич! Скорейшего вам выздоровления!
К трём часам дня я закончил допросы свидетелей и потерпевших. К сожалению, допросить фройляйн Лауэр не представлялось возможным: её состояние было тяжёлым. Вчерашнее потрясение, усугублённое большим сроком беременности, требовало длительного отдыха. Но я и без этого был уже уверен на все сто, что убийца — Анна Зигель. Я пытался спровоцировать её на откровенность, но она пока с успехом отбивала все атаки. Хотя мне казалось, несколько раз Анна была близка к тому, чтобы проговориться или, не выдержав моего напора, сдаться. Кто знает, что было бы, не отвлеки меня её мать в самый ответственный момент. Однако заряд был дан хороший. Когда я упоминал про «длинный уродливый шов», на её лице отразилось настоящее смятение. Вот, вот, где у неё Ахиллесова пята! При случае надо её додавить.
Мои коллеги наверняка собрались действовать по старинке: после ареста начать марафон бесконечных, изнуряющих допросов и взять волчицу измором. Но получить от неё исчерпывающие показания не так просто: Зигель относится к преступникам-двоедушникам. Она сочетала в себе две противоположных личности. Под одной личиной скрывалась тихая, запуганная школьница, под второй — безжалостная волчица, отправившая на тот свет десятки человек. Во многом именно от меня зависело, когда заговорит её второе «я». Её первой личности не в чем признаваться и каяться, недаром оборотни на следующее утро после полнолуния не помнят события прошлой ночи, вот и Зигель теперь уйдёт в глухую оборону, отрицая все предъявленные ей обвинения. Или наоборот, начнёт брать на себя все мыслимые и немыслимые грехи, втайне потешаясь, как ловко она водит за нос следствие.
На заре карьеры я уже сталкивался с таким преступником. Вор-рецидивист, взятый за попытку расплатиться фальшивой купюрой, начал признаваться в целой серии жестоких убийств, совершённых по всей Австрии. Он такого наплёл, что у меня не осталось сомнений в правдивости его показаний. Такие детали, мне казалось, невозможно выдумать. Однако, когда начались следственные эксперименты, выяснилось, что это всё — ложь, придуманная самим преступником с целью запутать следствие и направить его по ложному следу, уведя как можно дальше от его реальных преступлений. С той поры я стал крайне скептически относиться к признаниям обвиняемых. Признание — продажная девка следствия, это я усвоил в совершенстве.
Скрип двери прервал мои размышления. Это был Кляйн.
— Допросил, — сухо произнёс Мартин, — Мейерсдорф ни при чём, у неё железное алиби. К тому же, она носит ботинки тридцать девятого размера.
— Всего-то на размер промахнулись, — с усмешкой ответил я, — а что остальные?
— Ничего нового, — всё с тем же скепсисом ответил Мартин, — кстати, инспектор, а вам не приходило в голову, что убийца могла и саму себя сжечь вместе с остальными?
Мысль Кляйна не была лишена оснований, и до сегодняшнего дня я был склонен думать так же. Если бы Зигель так поступила, она бы унесла тайну с собой в могилу, и я бы никогда не узнал истинных её мотивов.
— Я тоже так думал, пока не допросил Анну Зигель. Так вот, она носит обувь сорокового размера: это раз, — я начал загибать пальцы, — ушла с уроков накануне пожара: два, агрессивно себя вела последнее время: три, на правой ладони красные отметины: четыре, нервничала при упоминании мной определённых деталей: пять! И это только верхушка айсберга. Если я буду дальше по мелочи перечислять свои догадки, то боюсь, у меня не хватит пальцев. Таких совпадений не бывает.
— Кхм… — Кляйн немного растерялся, — а вы уверены, что это достаточные основания для ареста?
— Более чем, — твёрдо ответил я, — сейчас я направлю ходатайство об аресте Зигель. Надо сделать это как можно скорее, иначе она подастся в бега!
Позже я сам удивлялся, сколь точно сбылся мой прогноз. Я ведь беседовал с Анной меньше часа, но этого времени оказалось достаточно, чтобы разгадать в ней оборотня.
Кляйн глубоко задумался. Обычно он не оспаривал мои выводы, наоборот — по возможности дополнял их, но сейчас был тот редкий случай, когда напарник был готов высказать обоснованные сомнения в верности моей теории. Я уже позвонил в прокуратуру и окружному начальнику, потребовав в практически ультимативной форме подписать постановление на арест Анны Зигель, как главной подозреваемой в этом ужасном преступлении.
Часто здесь мелькали турки. Улыбчивые торгаши, устроившие ярмарку неподалёку от дома, где я снимал угол, каждое утро провожали спешащих на работу людей сахарными улыбками и активно зазывали что-то у них купить. Расшитые блеском фраки, фески и тюрбаны смотрелись просто кричаще в руках продавцов, одетых в рваные пиджаки и поношенные тюбетейки. Зато у них можно было разжиться дешёвыми восточными сладостями и табаком, чем я беззастенчиво пользовался. Была здесь и парикмахерская, принадлежащая коренастому турку по имени Энвер. Он был весьма словоохотлив, не забывал мне напоминать, что они, турки, знают толк в женской красоте, и если я хочу, могу привести сюда свою невесту, он из неё такую красавицу сделает, что не узнать.
— Эти ваши немки страшные такие, не умеют следить за собой. А у нас женский красота — часть культуры, — говорил иной раз Энвер, угощая меня папиросой.
Дальше он начинал рассказывать небылицы, как к нему тайком наведывались зажиточные жительницы Вены, которым надо быть неотразимыми на балу, а австриякам они, дескать, не доверяли — изуродуют только ещё больше.
Сама парикмахерская, собственноручно убранная и чистая, смотрелась кричаще на окраинах.
Полупьяные девицы лёгкого поведения, мелькающие на перекрёстках и у оживлённых улиц, оборванные рабочие, ремесленники, едва сводящие концы с концами, жуликоватого вида картёжники и напёрсточники служили красочной иллюстрацией жизни на самой её обочине.
То, какой видели Вену иногородние, наслушавшиеся всяких небылиц про роскошные кварталы, где разве что золото рекой не течёт, где в уютных ресторанах подают изысканные блюда, блеск театров и прочих культурных заведений, резко отличалась от Вены настоящей. Вена — город в городе, где средоточие благополучия и роскоши — центр, окружали обшарпанные ветхие дома городской бедноты.
В таких условиях я жил несколько лет. Вечно угрюмые работяги, хвастливые турки и бесцельно слоняющиеся нищие стали моими соседями, и я настолько привык к ним, что одна мысль, что можно жить иначе, удивляла меня. Теперь, по прошествии двадцати с лишним лет, мне с трудом верится, что я когда-то жил в грязном унылом переулке. Всё смыли волны времени. В том числе и дурные воспоминания, не считая тех, что надолго отпечатались в моём сознании.
Воздух был тих и недвижим. Я быстрым шагом шёл в сторону полицейского участка, и только, когда подошёл достаточно близко, у меня развеялось ощущение, что город вымер. Полицейские шумно переговаривались между собой. Из их разговоров я понял, что наше дело теперь взято на контроль непосредственно городскими властями. Этого только не хватало! Эти жирные, лоснящиеся кабинетные крысы умеют только требовать и советовать, что делать. Лучше бы делали то, что им по статусу положено, тогда бы им цены не было.
Кляйн уже был на рабочем месте. Выглядел не лучшим образом. У него на лице всегда отражалось его текущее состояние, и сразу было видно, что Мартин не выспался, устал, чем-то сильно обеспокоен. С него бы только карикатуры писать.
— Здравствуйте, инспектор, — устало произнёс толстяк, сдвигая на край стола кипу бумаг, — тут как раз из восьмого класса больше всего пострадавших. Из тридцати девятнадцать погибло. Две трети. Десяток — в больницах с серьёзными травмами. Так что целью убийцы были именно они. Вот списки тех, кто не пострадал или отсутствовал на уроках во время пожара.
В злосчастном списке было четыре фамилии. Здесь было напечатано короткое досье на каждую из потенциальных подозреваемых, рост и характеристика с места учёбы.
— Так… Эльза Шнайдер… Ушла, сославшись на плохое самочувствие… Сразу отметаем, — таков был мой вердикт. — Она макушкой еле-еле до крышки стола достаёт. А убийце, чтобы схватить Гюнст и Вильхельм так, чтобы они впали в шок, надо быть как минимум выше ростом, чем сами убитые. Да и вообще, она блондинка. Ага… Милица Гранчар. Судя по всему, душевно больна.
Идеальная подозреваемая! Мало того, что высокого роста, причём — шатенка, так ещё и имеет отрицательную характеристику. И душевная болезнь — чем не мотив? Кроме того, в последние годы у неё часто случались нервные припадки, а это только раздувало едва тлеющий огонёк подозрений. Однако, увы, у неё железное алиби — Гранчар вот уже три месяца, как уехала в Далмацию отдохнуть и подлечиться. Как это ни прискорбно, но такая, казалось бы, идеальная подозреваемая, отпадала. Осталось две: Герда Мейерсдорф и Анна Зигель. Обе достаточно высокого роста, плотно сложены и теоретически могли напасть на Гюнст и Вильхельм так, чтобы они от шока пикнуть не успели и столь же внезапно напасть на мужчину в туалете.
Кажется, я понял, куда ветер дует, и где у убийцы больная мозоль. Пока у неё свежи воспоминания, надо активно лить воду на эту мельницу, при случае делая акцент на своих догадках. Как ни крути, а из голых кирпичей не построишь забор, как и из одних подозрений и догадок никогда не составишь весомого доказательства. В списке подозреваемых было лишь две фамилии. Но, кажется, я уже догадывался, кто убийца. Я тотчас отправил Кляйна допрашивать Герду Мейерсдорф, а сам отправился по адресу, где жила Анна Катрин Зигель шестнадцати лет от роду.
Глава 25. Первая подозреваемая
Прежде, чем навестить Зигель, я решил заглянуть в больницу. Кто-то из её одноклассниц мог прийти в себя и наверняка готов был дать показания. На пороге меня встретил сам главврач: полулысый грузный мужчина лет пятидесяти.
— А-а, господин инспектор! — воскликнул он, проведя пальцем по своим пышным усам, — думаю, вы можете уже кое-кого допросить. Некоторые из них пришли в себя и уже достаточно внятно соображают. Эта хорватская фройляйн как-то особенно быстро поправляется. Этой ночью пришла в сознание.
— Понял, — лаконично ответил я, — а что насчёт вот этих? — я показал список учениц восьмого класса, пострадавших при пожаре.
— Фройляйн Кауффельдт отделалась сломанной ногой. Родители настояли на том, чтобы мы позволили ей лечиться дома. Хотя я и был против… Ну ладно, если вы хотите допросить кого-то из них, — он указал на список восьмиклассниц, — то Манджукич пока чувствует себя лучше всех.
— Негусто, — скептически покачал головой я, — ну да ладно, уж что имеем.
Доктор кивнул медсестре, и та молча проводила меня в палату. Это была тесная комната на восемь мест, и все койки были заняты. Некоторые больные с интересом разглядывали посетителя, некоторые же продолжали лежать на своих местах, делая вид, что ничего не происходит.
— Фройляйн Манджукич! — прозвучал звонкий голос сестры, — к вам полиция.
Тотчас всполошилась сиделка, полная дама средних лет. Она приставлена была наблюдать за состоянием больных и немедленно докладывать доктору, если кому-то станет хуже.
— Она ведь слаба ещё! — тараторила эта беспокойная женщина, — может, не стоит?
— Да пусть допрашивает, — послышался слабый голосок с третьей справа койки.
Я посмотрел на пациентку и аж присвистнул: неужели это — Сара Манджукич? Растрёпанная, с синюшным лицом страхолюдина, одетая в больничную рубашку, абсолютно не походила на ту эффектную фройляйн с фотокарточки. С недавних пор Сара изменила причёску: теперь она носила японскую заколку, а рядом с лицом свисали две длинные пряди. Славянка со жгучим лукавым взглядом точно куда-то испарилась, и теперь красотка Сара представляла из себя жалкое зрелище. С самой Сары всё будто слезло, она выглядела подавленной. Руками она двигала с трудом, и так, будто кто-то дёргал за ниточки. Лишь когда я приблизился к её койке почти вплотную, стало слышно, как она дышит.
— Здравствуйте, меня зовут Флориан Дитрих, я расследую преступление. Хотелось бы задать вам пару вопросов.
— Э… У вас есть ко мне вопросы? — тихим голосом спросила Сара, приподнимаясь с помощью сиделки.
— Конечно, мы обязаны проверять всех и вся. Чем быстрее мы закончим, тем лучше будет для нас обоих. Согласны?
Сара лишь слабо качнула головой, показывая тем самым, что готова ответить на мои вопросы.
— Чудно! — воскликнул я, — вы можете рассказать о том, что случилось вчера после двух часов дня?
— То и случилось, — процедила сквозь зубы Сара, — меня чуть не растоптали. Мало того, что едва не поджарилась заживо, так ещё на земле меня топчут все, кому не лень! Посмотрите, что они со мной сделали! По лицу тоже оттоптались, рёбра мне сломали, а мне дышать больно!
«Ну дела! Всё она о себе, да о себе. Похоже, наша хорватская фройляйн большая эгоистка», — подумал я.
— Вас ничего вчера до пожара не насторожило?
— Всё, как обычно, — Сара осторожно глотнула воду из стакана, — шли уроки, потом слышу – откуда-то крики, дымом потянуло… Потом дверь загорелась, а потом как вспыхнуло… Мы пытались вырваться из класса, без толку. Стали уже просто из окон прыгать. Гренадерша помогла нам их выбить. Сама изрезалась вся. А у нас поднялась толчея… — Сара смахнула слезу с правой щеки, — я упала сама, потом ещё помню: крики, грохот, меня саму чуть не растоптали… Ну, а потом стихло всё. Отец всю ночь тут просидел, потом уже спрашивал, как я. Говорил, мама чуть с ума не сошла. Ну вот… Это всё, что я помню.
— Что вы можете рассказать об Анне Зигель? — я решил не терять время зря.
Никто из восьмиклассниц не видел убийцу, это же очевидно.
— Забитая, тихая, — последовал лаконичный ответ, — всегда одна.
— Ага! Значит, она не ладила с одноклассницами? — чуть не вскочил я.
— «Не ладила» — это ещё слабо сказано, — процедила сквозь зубы Манджукич, — они ей жить не давали: били, насмехались… Как она их только терпела?
Хмм… Головоломка постепенно складывалась в единое целое: забитая ученица, устав от непрерывных издевательств в школе, решила разом все проблемы, как бы цинично это ни звучало.
— Так-так… А ничего вас накануне не насторожило в поведении Зигель? Может, она была взвинчена или наоборот?
— Да как обычно, — равнодушно ответила Сара, — она всегда молчалива, смотрит на всех исподлобья. А в последнее время так вообще... Имела постоянно взыскания. Накануне пришла сонная, на лице какие-то отметины, а на платье — шов. Молчала все уроки, села одна и ни на кого внимания не обращала. А потом вдруг сказала, что ей плохо и отпросилась с уроков. Ну, а потом… Вы уже знаете… Так что, вы подозреваете Анну? — встрепенулась Манджукич и тут же стиснула зубы: дали о себе знать сломанные рёбра.
— Пока у меня слишком мало сведений, чтобы сказать наверняка, — уклончиво ответил я, — в любом случае, проверять придётся всех. Зигель — в первую очередь. До встречи, фройляйн Манджукич! Скорейшего вам выздоровления!
К трём часам дня я закончил допросы свидетелей и потерпевших. К сожалению, допросить фройляйн Лауэр не представлялось возможным: её состояние было тяжёлым. Вчерашнее потрясение, усугублённое большим сроком беременности, требовало длительного отдыха. Но я и без этого был уже уверен на все сто, что убийца — Анна Зигель. Я пытался спровоцировать её на откровенность, но она пока с успехом отбивала все атаки. Хотя мне казалось, несколько раз Анна была близка к тому, чтобы проговориться или, не выдержав моего напора, сдаться. Кто знает, что было бы, не отвлеки меня её мать в самый ответственный момент. Однако заряд был дан хороший. Когда я упоминал про «длинный уродливый шов», на её лице отразилось настоящее смятение. Вот, вот, где у неё Ахиллесова пята! При случае надо её додавить.
Мои коллеги наверняка собрались действовать по старинке: после ареста начать марафон бесконечных, изнуряющих допросов и взять волчицу измором. Но получить от неё исчерпывающие показания не так просто: Зигель относится к преступникам-двоедушникам. Она сочетала в себе две противоположных личности. Под одной личиной скрывалась тихая, запуганная школьница, под второй — безжалостная волчица, отправившая на тот свет десятки человек. Во многом именно от меня зависело, когда заговорит её второе «я». Её первой личности не в чем признаваться и каяться, недаром оборотни на следующее утро после полнолуния не помнят события прошлой ночи, вот и Зигель теперь уйдёт в глухую оборону, отрицая все предъявленные ей обвинения. Или наоборот, начнёт брать на себя все мыслимые и немыслимые грехи, втайне потешаясь, как ловко она водит за нос следствие.
На заре карьеры я уже сталкивался с таким преступником. Вор-рецидивист, взятый за попытку расплатиться фальшивой купюрой, начал признаваться в целой серии жестоких убийств, совершённых по всей Австрии. Он такого наплёл, что у меня не осталось сомнений в правдивости его показаний. Такие детали, мне казалось, невозможно выдумать. Однако, когда начались следственные эксперименты, выяснилось, что это всё — ложь, придуманная самим преступником с целью запутать следствие и направить его по ложному следу, уведя как можно дальше от его реальных преступлений. С той поры я стал крайне скептически относиться к признаниям обвиняемых. Признание — продажная девка следствия, это я усвоил в совершенстве.
Скрип двери прервал мои размышления. Это был Кляйн.
— Допросил, — сухо произнёс Мартин, — Мейерсдорф ни при чём, у неё железное алиби. К тому же, она носит ботинки тридцать девятого размера.
— Всего-то на размер промахнулись, — с усмешкой ответил я, — а что остальные?
— Ничего нового, — всё с тем же скепсисом ответил Мартин, — кстати, инспектор, а вам не приходило в голову, что убийца могла и саму себя сжечь вместе с остальными?
Мысль Кляйна не была лишена оснований, и до сегодняшнего дня я был склонен думать так же. Если бы Зигель так поступила, она бы унесла тайну с собой в могилу, и я бы никогда не узнал истинных её мотивов.
— Я тоже так думал, пока не допросил Анну Зигель. Так вот, она носит обувь сорокового размера: это раз, — я начал загибать пальцы, — ушла с уроков накануне пожара: два, агрессивно себя вела последнее время: три, на правой ладони красные отметины: четыре, нервничала при упоминании мной определённых деталей: пять! И это только верхушка айсберга. Если я буду дальше по мелочи перечислять свои догадки, то боюсь, у меня не хватит пальцев. Таких совпадений не бывает.
— Кхм… — Кляйн немного растерялся, — а вы уверены, что это достаточные основания для ареста?
— Более чем, — твёрдо ответил я, — сейчас я направлю ходатайство об аресте Зигель. Надо сделать это как можно скорее, иначе она подастся в бега!
Позже я сам удивлялся, сколь точно сбылся мой прогноз. Я ведь беседовал с Анной меньше часа, но этого времени оказалось достаточно, чтобы разгадать в ней оборотня.
Глава 26. Несобранный пазл
Кляйн глубоко задумался. Обычно он не оспаривал мои выводы, наоборот — по возможности дополнял их, но сейчас был тот редкий случай, когда напарник был готов высказать обоснованные сомнения в верности моей теории. Я уже позвонил в прокуратуру и окружному начальнику, потребовав в практически ультимативной форме подписать постановление на арест Анны Зигель, как главной подозреваемой в этом ужасном преступлении.
