– Как так? – удивился я, – почему «наверное»?
– Она в овраг бросилась. Там обрыв очень крутой. Ветки, бурелом… Вряд ли долетела до дна живой, ничего не видно.
– Ну, пойдёмте, посмотрим, – вздохнул я.
Дождавшись, пока весь мой небольшой отряд собрался на поляне, я повёл людей к оврагу.
Он находился в самой чаще. Дна действительно не было видно, переплетённые стволы деревьев, сухой, влажный бурелом – всё это не давало разглядеть ничего ближе, чем за пять шагов.
С большой предосторожностью, помогая друг другу, мы стали спускаться по склону оврага.
Это заняло немало времени. Приходилось расчищать себе дорогу, отволакивая с пути гниющие брёвна и поваленные деревья. Почва была очень влажной и скользкой. Мы без конца падали, и когда добрались до дна, были вымазаны в грязи с головы до ног.
По дну оврага протекал маленький ручеёк. На его берегах валялись поросшие бурым мхом валуны. Тела Анны Зигель мы не обнаружили, как, впрочем, и следов её обуви. Но следы могли и не сохраниться, влажная земля, чмокая под человеческими ногами, очень быстро приобретала первоначальную форму.
Раздосадованный неудачей, я поднялся вверх, распорядившись оставить возле обнаруженного ранее дупла полицейский пост. Делал я это, скорее, для проформы, так как понимал, что даже если Анна Зигель здесь проводила свои ночи, больше она на это место не вернётся.
Во-первых, потому что поняла, что её обнаружили.
Во-вторых, её остановка в этом месте, скорее всего, имела в виду цель понаблюдать за похоронами. Порадоваться, так сказать, плодам рук своих.
Когда я ехал домой, извозчик очень долго не хотел сажать меня в свой экипаж, и только демонстрация полицейского жетона, вовремя извлечённого из кармана, заставила его мне подчиниться.
– Боже мой! Флоре! Что с тобой произошло?! – воскликнула Марта, всплеснув руками.
– Я и сам хотел бы это знать, – вздохнул я устало, глядя, как с моей одежды натекает лужица на стерильно чистый пол нашей прихожей.
– Я только что сделала уборку… – грустно вздохнула моя жена и отправилась за шваброй.
Несмотря на всю мою нечувствительность, о которой так любят говорить мои родственники, этот день очень сильно ударил по моему самолюбию. Гнетущая сцена похорон, пустая «лёжка», а затем бесславный спуск в овраг, не говоря уже о пререканиях с извозчиком, заставляли скрипеть зубами от ярости.
Кто она такая? Малолетняя паршивка! Избалованная девчонка, которая жизни не знает, и вдруг она обставила меня, опытного следователя! Обставила всю полицию города Инсбрука!
Несмотря на всю свою злость, я всё больше уважал эту незаурядную преступницу.
Переодевшись и пообедав, я вновь отправился в лес, чтобы вместе с лесничим проверить лосиные кормушки.
Как ни странно, весь сахар был на месте. Ни в одной из кормушек ни аккуратные кусочки хлеба, ни горки рафинада не были тронуты.
– Посмотрите, как я умно всё сделал! – хвастался своей сообразительностью лесничий, – вот кормушка, в ней лежит сено для лосей. Здесь же лежит хлеб и сахар, но их загораживает решётка. Лоси, дёргая за травинки, вытаскивают сено, но сахар сквозь решётку пролезть не может. Белки поднять решётку не смогут, да и пролезть сквозь неё не сумеют. А преступница, за которой мы охотимся (лесничий с особенной гордостью выделил местоимение «мы») решётку поднимет и приманку возьмёт.
Я похвалил доброго малого, воздав должное его сообразительности, но вид кормушек меня не воодушевил. Было абсолютно ясно, что ни одна из них Анну Зигель не заинтересовала.
Возвращаясь домой, я пришёл к следующей мысли: у «волчицы» есть сообщник. Версия эта казалась абсолютно фантастической. Все свидетели в один голос утверждали, что никаких друзей, особенно в последнее время, у неё не было. Тем более, вряд ли кто-то из горожан согласился бы ей помогать в таких чудовищных обстоятельствах. Но что сделать против фактов? Если так заманчиво лежащие съестные припасы «волчицу» не заинтересовали, значит, есть кто-то, кто доставляет ей еду. Возможно, этот же помощник принёс ей то самое голубое стёганое одеяло.
И тут я вспомнил бледное, веснушчатое, некрасивое лицо Густава – сына лесничего. А почему бы нет? Надо проверить.
На следующее утро я подъехал к кладбищу и, поднявшись по склону, навестил полицейских, которые дежурили здесь в эту ночь.
Выслушав их рапорт о том, что к дубу ночью никто не приближался, я попросил достать одеяло, скатал его в тугой валик, и снова пошёл к дому лесничего.
Моей задумкой было встретить Густава наедине, но, к сожалению, этого сделать не удалось. Лесничий как раз вывозил из ворот большую тачку, нагруженную сеном.
– О, господин инспектор, доброе утро! – радостно закричал он, увидев меня ещё издали, – зачастили вы к нам!
- Да, друг мой, служба предписывает мне сейчас уделять повышенное внимание вашему лесу, - ответил я и демонстративно огляделся вокруг с преувеличенным восторгом, - завидую я вам, господин лесничий! Какая красота, какое торжество природы. Хотелось бы и мне жить в таком прекрасном и здоровом месте. Занимаетесь любимым делом, помогаете полиции, приучаете к своей работе сына… Кстати, что-то давно его не видел, не уехал ли куда-то парнишка?
- Нет, что вы, господин инспектор, - добродушно засмеялся лесничий, Густав с утра в лесу, отмечает старые деревья на вырубку. Хороший помощник у меня растёт. Между нами, к наукам он не слишком способен, народную школу едва закончил… Доктора говорят – родовая травма. Но всё, что касается леса, знает не хуже остальных. Да его уже можно вместо меня ставить! А ведь он ещё учится…
- А я к вам с вопросом, - прервал я словоохотливого добряка, - мои люди, прочёсывая лес в поисках преступницы, нашли вот эту вещь. Видимо, кто-то из горожан ходил на пикник и забыл. Надо бы вернуть владельцу. Не знаете, чьё оно?
Я развернул одеяло. Лесничий посмотрел на него без интереса и произнёс:
- Да кто ж его знает? Такие шьёт хромоножка Божена. Почти в каждом доме в округе такие есть, она их продаёт дешево, атлас ей племянница таскает, которая в городе у портнихи в услужении живёт.
Найденное в лесу одеяло, очевидно вызывало у моего собеседника несравнимо меньший интерес, чем поимка кровавой убийцы.
- У меня есть пара свободных часов, – сказал я, стараясь произносить слова, как можно беспечнее, – всегда хотел посмотреть, как отмечают деревья на вырубку. Как вы определяете, что это дерево уже отжило свой срок и должно пойти на древесину?
- О, это целая наука! – радостно ответил лесничий и охотно предложил, - пойдёмте, господин инспектор, я вам покажу, если у вас образовался перерыв в поиске преступницы. А что, вы уже напали на её след?
- Да, вполне возможно, что скоро мы её схватим, - туманно ответил я, - к сожалению, даже вам, своему помощнику, я не могу рассказать детали следствия…
- Понимаю-понимаю! – замахал руками лесничий, - тайна следствия! Как я могу этого не знать! Я, несмотря на то, что почти всю жизнь провожу в лесу, начитанный человек. Тогда я оставлю дома тачку, и мы пойдём, посмотрим на деревья. Заодно вы сможете убедиться, как умно подходит к вопросу вырубки мой Густав.
Несмотря на крайнее напряжение, волнение и усталость последних дней, от прогулки по лесу я получал неподдельное удовольствие. Мой спутник шёл впереди, раздвигал передо мною ветки кустарников, что-то рассказывал о своей работе. Я его почти не слышал. В гуще листвы при нашем приближении начинали кричать какие-то птицы. Иногда белка роняла под ноги жёлудь, а однажды мы спугнули зайца. Если волчица прячется в этом лесу с помощью сына лесничего, она наверняка услышит нас и затаится, но я на этот раз и не надеялся повстречаться с нею. Меня в тот момент интересовал только Густав.
Я уже начал уставать от прогулки, а лесничий всё продолжал вести меня куда-то вперёд, многословно давая комментарии попадающимся навстречу нам образцам деревьев. Я уже хотел спросить его прямо о том, где же его сын, как вдруг мой спутник остановился и резко обернулся ко мне. Я с удивлением увидел, что выражение его лица изменилось, став более собранным и серьёзным.
- А теперь, господин Дитрих, - твёрдо спросил он, - расскажите, в чём вы подозреваете моего сына.
Вопрос был настолько неожиданным, что я на несколько мгновений потерял дар речи. Да… Недооценил я добряка лесничего. Но каков гусь – ни словом, ни жестом не обнаружил своих подозрений! Ну что ж… придётся посвятить его в свои соображения. Насколько я могу знать, Густаву всё равно ничего не грозит от правосудия, так как он страдает лёгкой умственной отсталостью, что вполне могут подтвердить врачи.
- Вы что, думаете, я совсем простачок, если в лесу живу? Я же вижу, что вы кругами ходите вокруг моего парнишки. Вопросы какие-то про деревья задаёте, посмотреть на них проситесь. Понятно, что Густав вам нужен, а деревья без надобности. Почему? Нет, если парень виноват, то виноват, - продолжал мой спутник, но вы скажите мне, в чём! Может быть, вы думаете, что он стащил это одеяло? Скажу вам, что это неправда! У нас тоже есть такое одеяло, как и у почти всех в округе! Одеяло в лесу мог оставить кто угодно. Да и потом: разве вы занимаетесь не поимкой убийцы? При чём тут кража какого-то одеяла?
Мы с лесничим уселись рядышком на пригорок, дружески закурили, и я рассказал ему всё, что касалось бегства Анны Зигель из дома, появления её на холме над кладбищем во время похорон, своего сомнительного выстрела и обнаруженной в дупле старого дуба лёжки. Не утаил я от обеспокоенного отца и разговор с его сыном в тот вечер, когда он провожал меня до дороги.
- То-то я смотрю, он сам не свой в последнее время! – воскликнул опечаленный отец, - молчит, даже стал в работе своей ошибки делать, что раньше с ним не бывало…
Лесничий помолчал, а потом решительно ударил кулаком по колену:
- Я вот что вам скажу, ранена она!
- Почему вы так решили, - с крайним интересом спросил я.
- А вот почему! Пришёл вчера мой Густав домой уже поздненько, часов в 11 вечера. Что опять-таки раньше с ним не бывало. Смотрю, прошёл он на кухню, где у нас шкатулка с самыми необходимыми лекарствами, и стал там копаться. Шкатулка большая, снадобья там на все случаи жизни, в лесу ведь живём – пока добежишь до аптекаря или врача, помрёшь, пожалуй! Вот я и спрашиваю сына, не заболел ли он, что болит. А он выбирает из шкатулки бинты, копру и остатки мази заживляющей, которую мне доктор прописал, когда я в прошлом году с кабаном столкнулся. Смотрю, ран на нём нет, а Густав мне говорит, что, мол, косулю охотники подстрелили и бросили, а он, мол, хочет несчастную вылечить. Я и поверил, потому что Густав с детства жалостливый был, всё подбирал птенчиков, выпавших из гнезда, да зверюшек лечил. Я и не подумал вчера ничего плохого. Жаль, конечно, было дорогую мазь на косулю тратить, но там немного оставалось в баночке, так что я ничего не сказал сыну и отпустил его. А оно, оказывается, вот что там за «косуля»!
До этого момента я сомневался в точности моего единственного выстрела и склонялся к тому, что пуля не задела волчицу. Но рассказ лесничего говорил об обратном. Но какая, однако, непрошибаемая девица эта Анна Зигель! Много ли найдётся на свете девушек её возраста, способных не только совершить такое чудовищное преступление, но и с полным хладнокровием уйти от полиции, затем явиться на кладбище во время похорон, затем, будучи раненой, успешно прятаться в лесу… В очередной раз, задав себе эти вопросы, я снова убедился, что судьба столкнула меня с явлением незаурядным, поразительным.
- Вы же, надеюсь, не думаете плохо о моём парнишке? – с тревогой спросил лесничий, дёргая меня за рукав, - он-то дурашка, и понятия, небось, не имеет, что она натворила. Слышал, а не думает, что она виновата. Считает её, наверное, несчастным затравленным зверьком, вроде раненой косули.
Я убедил встревоженного отца в том, что его сыну не грозит ничего более страшного, чем простой допрос в полиции по поводу его знакомства и встреч с нашей подозреваемой, и мы отправились дальше на поиски Густава.
Обнаружили мы его под раскидистым, покрытым какими-то мелкими ягодами кустом. Парень сидел в напряжённой, явно неудобной позе и всё время оглядывался. Он не встал нам навстречу и ничего не сказал, и я увидел, как неприятно это поразило его отца.
- Густав, что ты здесь делаешь? – довольно строго обратился лесничий к сыну, - встань, поприветствуй господина инспектора.
Парнишка встал неловко, будто ноги у него были на шарнирах, невнятно пробормотал слова приветствия, глядя в землю и вдруг стал заваливаться на спину, изогнувшись дугой.
- Ах, ты ж беда! – воскликнул его отец, пытаясь подсунуть под голову упавшего сына куртку, - опять припадок! Давно уже не было, и вот опять!
Эпилепсия. Больше мне в лесу делать было нечего, по крайней мере, до тех пор, пока Густав не придёт в норму после припадка. Пообещав лесничему как можно скорее прислать к ним с сыном помощь, я заспешил к дороге.
Когда я добрался до участка, один из патрульных доложил, что этой ночью в то ущелье, в которое, по словам моих людей, скрылась преступница, сполз огромный пласт земли. Надежда на то, чтобы при помощи старательного изучения всех следов, в том числе и не видных на первый взгляд, определить, куда дальше волчица направилась, лопнула точно так же, как и надежда выяснить это при помощи Густава.
Итак, первый день охоты ожидаемо закончился провалом. Сама природа как будто помогала волчице ускользнуть от нас. Я больше чем уверен, что не сойди в ущелье оползень, Зигель была бы у нас в руках. А так следы потерялись, теперь оставалась лишь надежда на прокол со стороны волчицы. В этом густом лесу спрятаться было очень легко, а под каждый куст полицейского не поставишь. Но главное, почему она не взяла хлеб или сахар? Поняла, что это ловушка? Скорее всего, да.
Во вчерашних сводках не было ни слова о кражах со взломом. Вряд ли Анна взяла с собой в день побега много еды, поскольку не знала, что фройляйн Ингрид именно сегодня даст показания, развеивающие у нас сомнения в её вине. «Это Густав, - думал я, – больше некому». У меня опять внутри кипела злость: что же это получается? Лучшего тирольского сыщика обвели вокруг пальца гимназистка и какой-то дурачок-эпилептик?! Ничего, мы ещё посмотрим, кто кого. В конце концов, я, будучи заядлым шахматистом, не раз попадал в неприятное положение, когда у противника было явное преимущество, и мне приходилось как-то выпутываться.
Когда я ранним утром пришёл на работу, Кляйн уже был в кабинете. Мартин выглядел уставшим, невыспавшимся, что отчётливо читалось на его лице, впрочем, как и всегда. За время пребывания в Хорватии, кажется, он немного осунулся и уже не казался таким дородным.
- Здравствуй, Мартин, - я пожал напарнику руку. – Ну, как твоя поездка?
- Ой, - отмахнулся Кляйн, – попробуй, проведи несколько дней в компании шизофреника. Гранчар ужасно душный человек. Он совсем «ку-ку».
Мартин сделал несколько судорожных глотков воды из стакана, после чего перевёл разговор в русло расследования:
- Как успехи?
- Ушла, паршивка! – с раздражением сказал я, – пришла же, дрянь такая, на кладбище! Любовалась на плоды своего труда.
- Всё-таки она, - пробормотал толстяк, - я, как оказалось, зря ездил туда. Ничего с нашей Гранчар не случилось.
– Она в овраг бросилась. Там обрыв очень крутой. Ветки, бурелом… Вряд ли долетела до дна живой, ничего не видно.
– Ну, пойдёмте, посмотрим, – вздохнул я.
Дождавшись, пока весь мой небольшой отряд собрался на поляне, я повёл людей к оврагу.
Он находился в самой чаще. Дна действительно не было видно, переплетённые стволы деревьев, сухой, влажный бурелом – всё это не давало разглядеть ничего ближе, чем за пять шагов.
С большой предосторожностью, помогая друг другу, мы стали спускаться по склону оврага.
Это заняло немало времени. Приходилось расчищать себе дорогу, отволакивая с пути гниющие брёвна и поваленные деревья. Почва была очень влажной и скользкой. Мы без конца падали, и когда добрались до дна, были вымазаны в грязи с головы до ног.
По дну оврага протекал маленький ручеёк. На его берегах валялись поросшие бурым мхом валуны. Тела Анны Зигель мы не обнаружили, как, впрочем, и следов её обуви. Но следы могли и не сохраниться, влажная земля, чмокая под человеческими ногами, очень быстро приобретала первоначальную форму.
Раздосадованный неудачей, я поднялся вверх, распорядившись оставить возле обнаруженного ранее дупла полицейский пост. Делал я это, скорее, для проформы, так как понимал, что даже если Анна Зигель здесь проводила свои ночи, больше она на это место не вернётся.
Во-первых, потому что поняла, что её обнаружили.
Во-вторых, её остановка в этом месте, скорее всего, имела в виду цель понаблюдать за похоронами. Порадоваться, так сказать, плодам рук своих.
Когда я ехал домой, извозчик очень долго не хотел сажать меня в свой экипаж, и только демонстрация полицейского жетона, вовремя извлечённого из кармана, заставила его мне подчиниться.
– Боже мой! Флоре! Что с тобой произошло?! – воскликнула Марта, всплеснув руками.
– Я и сам хотел бы это знать, – вздохнул я устало, глядя, как с моей одежды натекает лужица на стерильно чистый пол нашей прихожей.
– Я только что сделала уборку… – грустно вздохнула моя жена и отправилась за шваброй.
Несмотря на всю мою нечувствительность, о которой так любят говорить мои родственники, этот день очень сильно ударил по моему самолюбию. Гнетущая сцена похорон, пустая «лёжка», а затем бесславный спуск в овраг, не говоря уже о пререканиях с извозчиком, заставляли скрипеть зубами от ярости.
Кто она такая? Малолетняя паршивка! Избалованная девчонка, которая жизни не знает, и вдруг она обставила меня, опытного следователя! Обставила всю полицию города Инсбрука!
Несмотря на всю свою злость, я всё больше уважал эту незаурядную преступницу.
Переодевшись и пообедав, я вновь отправился в лес, чтобы вместе с лесничим проверить лосиные кормушки.
Как ни странно, весь сахар был на месте. Ни в одной из кормушек ни аккуратные кусочки хлеба, ни горки рафинада не были тронуты.
– Посмотрите, как я умно всё сделал! – хвастался своей сообразительностью лесничий, – вот кормушка, в ней лежит сено для лосей. Здесь же лежит хлеб и сахар, но их загораживает решётка. Лоси, дёргая за травинки, вытаскивают сено, но сахар сквозь решётку пролезть не может. Белки поднять решётку не смогут, да и пролезть сквозь неё не сумеют. А преступница, за которой мы охотимся (лесничий с особенной гордостью выделил местоимение «мы») решётку поднимет и приманку возьмёт.
Я похвалил доброго малого, воздав должное его сообразительности, но вид кормушек меня не воодушевил. Было абсолютно ясно, что ни одна из них Анну Зигель не заинтересовала.
Возвращаясь домой, я пришёл к следующей мысли: у «волчицы» есть сообщник. Версия эта казалась абсолютно фантастической. Все свидетели в один голос утверждали, что никаких друзей, особенно в последнее время, у неё не было. Тем более, вряд ли кто-то из горожан согласился бы ей помогать в таких чудовищных обстоятельствах. Но что сделать против фактов? Если так заманчиво лежащие съестные припасы «волчицу» не заинтересовали, значит, есть кто-то, кто доставляет ей еду. Возможно, этот же помощник принёс ей то самое голубое стёганое одеяло.
И тут я вспомнил бледное, веснушчатое, некрасивое лицо Густава – сына лесничего. А почему бы нет? Надо проверить.
На следующее утро я подъехал к кладбищу и, поднявшись по склону, навестил полицейских, которые дежурили здесь в эту ночь.
Выслушав их рапорт о том, что к дубу ночью никто не приближался, я попросил достать одеяло, скатал его в тугой валик, и снова пошёл к дому лесничего.
Моей задумкой было встретить Густава наедине, но, к сожалению, этого сделать не удалось. Лесничий как раз вывозил из ворот большую тачку, нагруженную сеном.
– О, господин инспектор, доброе утро! – радостно закричал он, увидев меня ещё издали, – зачастили вы к нам!
- Да, друг мой, служба предписывает мне сейчас уделять повышенное внимание вашему лесу, - ответил я и демонстративно огляделся вокруг с преувеличенным восторгом, - завидую я вам, господин лесничий! Какая красота, какое торжество природы. Хотелось бы и мне жить в таком прекрасном и здоровом месте. Занимаетесь любимым делом, помогаете полиции, приучаете к своей работе сына… Кстати, что-то давно его не видел, не уехал ли куда-то парнишка?
- Нет, что вы, господин инспектор, - добродушно засмеялся лесничий, Густав с утра в лесу, отмечает старые деревья на вырубку. Хороший помощник у меня растёт. Между нами, к наукам он не слишком способен, народную школу едва закончил… Доктора говорят – родовая травма. Но всё, что касается леса, знает не хуже остальных. Да его уже можно вместо меня ставить! А ведь он ещё учится…
- А я к вам с вопросом, - прервал я словоохотливого добряка, - мои люди, прочёсывая лес в поисках преступницы, нашли вот эту вещь. Видимо, кто-то из горожан ходил на пикник и забыл. Надо бы вернуть владельцу. Не знаете, чьё оно?
Я развернул одеяло. Лесничий посмотрел на него без интереса и произнёс:
- Да кто ж его знает? Такие шьёт хромоножка Божена. Почти в каждом доме в округе такие есть, она их продаёт дешево, атлас ей племянница таскает, которая в городе у портнихи в услужении живёт.
Найденное в лесу одеяло, очевидно вызывало у моего собеседника несравнимо меньший интерес, чем поимка кровавой убийцы.
- У меня есть пара свободных часов, – сказал я, стараясь произносить слова, как можно беспечнее, – всегда хотел посмотреть, как отмечают деревья на вырубку. Как вы определяете, что это дерево уже отжило свой срок и должно пойти на древесину?
- О, это целая наука! – радостно ответил лесничий и охотно предложил, - пойдёмте, господин инспектор, я вам покажу, если у вас образовался перерыв в поиске преступницы. А что, вы уже напали на её след?
- Да, вполне возможно, что скоро мы её схватим, - туманно ответил я, - к сожалению, даже вам, своему помощнику, я не могу рассказать детали следствия…
- Понимаю-понимаю! – замахал руками лесничий, - тайна следствия! Как я могу этого не знать! Я, несмотря на то, что почти всю жизнь провожу в лесу, начитанный человек. Тогда я оставлю дома тачку, и мы пойдём, посмотрим на деревья. Заодно вы сможете убедиться, как умно подходит к вопросу вырубки мой Густав.
Несмотря на крайнее напряжение, волнение и усталость последних дней, от прогулки по лесу я получал неподдельное удовольствие. Мой спутник шёл впереди, раздвигал передо мною ветки кустарников, что-то рассказывал о своей работе. Я его почти не слышал. В гуще листвы при нашем приближении начинали кричать какие-то птицы. Иногда белка роняла под ноги жёлудь, а однажды мы спугнули зайца. Если волчица прячется в этом лесу с помощью сына лесничего, она наверняка услышит нас и затаится, но я на этот раз и не надеялся повстречаться с нею. Меня в тот момент интересовал только Густав.
Я уже начал уставать от прогулки, а лесничий всё продолжал вести меня куда-то вперёд, многословно давая комментарии попадающимся навстречу нам образцам деревьев. Я уже хотел спросить его прямо о том, где же его сын, как вдруг мой спутник остановился и резко обернулся ко мне. Я с удивлением увидел, что выражение его лица изменилось, став более собранным и серьёзным.
- А теперь, господин Дитрих, - твёрдо спросил он, - расскажите, в чём вы подозреваете моего сына.
Вопрос был настолько неожиданным, что я на несколько мгновений потерял дар речи. Да… Недооценил я добряка лесничего. Но каков гусь – ни словом, ни жестом не обнаружил своих подозрений! Ну что ж… придётся посвятить его в свои соображения. Насколько я могу знать, Густаву всё равно ничего не грозит от правосудия, так как он страдает лёгкой умственной отсталостью, что вполне могут подтвердить врачи.
- Вы что, думаете, я совсем простачок, если в лесу живу? Я же вижу, что вы кругами ходите вокруг моего парнишки. Вопросы какие-то про деревья задаёте, посмотреть на них проситесь. Понятно, что Густав вам нужен, а деревья без надобности. Почему? Нет, если парень виноват, то виноват, - продолжал мой спутник, но вы скажите мне, в чём! Может быть, вы думаете, что он стащил это одеяло? Скажу вам, что это неправда! У нас тоже есть такое одеяло, как и у почти всех в округе! Одеяло в лесу мог оставить кто угодно. Да и потом: разве вы занимаетесь не поимкой убийцы? При чём тут кража какого-то одеяла?
Мы с лесничим уселись рядышком на пригорок, дружески закурили, и я рассказал ему всё, что касалось бегства Анны Зигель из дома, появления её на холме над кладбищем во время похорон, своего сомнительного выстрела и обнаруженной в дупле старого дуба лёжки. Не утаил я от обеспокоенного отца и разговор с его сыном в тот вечер, когда он провожал меня до дороги.
- То-то я смотрю, он сам не свой в последнее время! – воскликнул опечаленный отец, - молчит, даже стал в работе своей ошибки делать, что раньше с ним не бывало…
Лесничий помолчал, а потом решительно ударил кулаком по колену:
- Я вот что вам скажу, ранена она!
- Почему вы так решили, - с крайним интересом спросил я.
- А вот почему! Пришёл вчера мой Густав домой уже поздненько, часов в 11 вечера. Что опять-таки раньше с ним не бывало. Смотрю, прошёл он на кухню, где у нас шкатулка с самыми необходимыми лекарствами, и стал там копаться. Шкатулка большая, снадобья там на все случаи жизни, в лесу ведь живём – пока добежишь до аптекаря или врача, помрёшь, пожалуй! Вот я и спрашиваю сына, не заболел ли он, что болит. А он выбирает из шкатулки бинты, копру и остатки мази заживляющей, которую мне доктор прописал, когда я в прошлом году с кабаном столкнулся. Смотрю, ран на нём нет, а Густав мне говорит, что, мол, косулю охотники подстрелили и бросили, а он, мол, хочет несчастную вылечить. Я и поверил, потому что Густав с детства жалостливый был, всё подбирал птенчиков, выпавших из гнезда, да зверюшек лечил. Я и не подумал вчера ничего плохого. Жаль, конечно, было дорогую мазь на косулю тратить, но там немного оставалось в баночке, так что я ничего не сказал сыну и отпустил его. А оно, оказывается, вот что там за «косуля»!
До этого момента я сомневался в точности моего единственного выстрела и склонялся к тому, что пуля не задела волчицу. Но рассказ лесничего говорил об обратном. Но какая, однако, непрошибаемая девица эта Анна Зигель! Много ли найдётся на свете девушек её возраста, способных не только совершить такое чудовищное преступление, но и с полным хладнокровием уйти от полиции, затем явиться на кладбище во время похорон, затем, будучи раненой, успешно прятаться в лесу… В очередной раз, задав себе эти вопросы, я снова убедился, что судьба столкнула меня с явлением незаурядным, поразительным.
- Вы же, надеюсь, не думаете плохо о моём парнишке? – с тревогой спросил лесничий, дёргая меня за рукав, - он-то дурашка, и понятия, небось, не имеет, что она натворила. Слышал, а не думает, что она виновата. Считает её, наверное, несчастным затравленным зверьком, вроде раненой косули.
Я убедил встревоженного отца в том, что его сыну не грозит ничего более страшного, чем простой допрос в полиции по поводу его знакомства и встреч с нашей подозреваемой, и мы отправились дальше на поиски Густава.
Обнаружили мы его под раскидистым, покрытым какими-то мелкими ягодами кустом. Парень сидел в напряжённой, явно неудобной позе и всё время оглядывался. Он не встал нам навстречу и ничего не сказал, и я увидел, как неприятно это поразило его отца.
- Густав, что ты здесь делаешь? – довольно строго обратился лесничий к сыну, - встань, поприветствуй господина инспектора.
Парнишка встал неловко, будто ноги у него были на шарнирах, невнятно пробормотал слова приветствия, глядя в землю и вдруг стал заваливаться на спину, изогнувшись дугой.
- Ах, ты ж беда! – воскликнул его отец, пытаясь подсунуть под голову упавшего сына куртку, - опять припадок! Давно уже не было, и вот опять!
Эпилепсия. Больше мне в лесу делать было нечего, по крайней мере, до тех пор, пока Густав не придёт в норму после припадка. Пообещав лесничему как можно скорее прислать к ним с сыном помощь, я заспешил к дороге.
Когда я добрался до участка, один из патрульных доложил, что этой ночью в то ущелье, в которое, по словам моих людей, скрылась преступница, сполз огромный пласт земли. Надежда на то, чтобы при помощи старательного изучения всех следов, в том числе и не видных на первый взгляд, определить, куда дальше волчица направилась, лопнула точно так же, как и надежда выяснить это при помощи Густава.
Итак, первый день охоты ожидаемо закончился провалом. Сама природа как будто помогала волчице ускользнуть от нас. Я больше чем уверен, что не сойди в ущелье оползень, Зигель была бы у нас в руках. А так следы потерялись, теперь оставалась лишь надежда на прокол со стороны волчицы. В этом густом лесу спрятаться было очень легко, а под каждый куст полицейского не поставишь. Но главное, почему она не взяла хлеб или сахар? Поняла, что это ловушка? Скорее всего, да.
Во вчерашних сводках не было ни слова о кражах со взломом. Вряд ли Анна взяла с собой в день побега много еды, поскольку не знала, что фройляйн Ингрид именно сегодня даст показания, развеивающие у нас сомнения в её вине. «Это Густав, - думал я, – больше некому». У меня опять внутри кипела злость: что же это получается? Лучшего тирольского сыщика обвели вокруг пальца гимназистка и какой-то дурачок-эпилептик?! Ничего, мы ещё посмотрим, кто кого. В конце концов, я, будучи заядлым шахматистом, не раз попадал в неприятное положение, когда у противника было явное преимущество, и мне приходилось как-то выпутываться.
Глава 30. Ночная охота
Когда я ранним утром пришёл на работу, Кляйн уже был в кабинете. Мартин выглядел уставшим, невыспавшимся, что отчётливо читалось на его лице, впрочем, как и всегда. За время пребывания в Хорватии, кажется, он немного осунулся и уже не казался таким дородным.
- Здравствуй, Мартин, - я пожал напарнику руку. – Ну, как твоя поездка?
- Ой, - отмахнулся Кляйн, – попробуй, проведи несколько дней в компании шизофреника. Гранчар ужасно душный человек. Он совсем «ку-ку».
Мартин сделал несколько судорожных глотков воды из стакана, после чего перевёл разговор в русло расследования:
- Как успехи?
- Ушла, паршивка! – с раздражением сказал я, – пришла же, дрянь такая, на кладбище! Любовалась на плоды своего труда.
- Всё-таки она, - пробормотал толстяк, - я, как оказалось, зря ездил туда. Ничего с нашей Гранчар не случилось.
