– Тогда не мешай. Понимаешь, Анют, - возвращается он к девочке, – нигде не оговорено, как именно Ар должен себя вести со своим «подарком». Он посчитал нужным выделить тебе комнату для сна и отдать еще одну - под кухню. А мог положить тебя спать в коридоре и заставить чистить ему ботинки. Языком. И закон ему это позволяет.
- Ксандар, прекрати пугать мне ребенка.
- Я разве пугаю? Я лишь говорю, как ей с тобой повезло. Кстати, знаешь, зачем он меня позвал? – вновь оборачивается Ксан к девочке, не давая ей времени обдумать сказанное.
- Нет, - она поднимает на него заинтересованный взгляд, ожидая продолжения.
- Сказал, ты очень хочешь отправить одно письмо.
- Да, но… Аршез сказал, что это невозможно.
- Для него - невозможно. А вот я буду на днях в ваших краях, могу занести.
- Но… как? Но люди же…
- А кто тебе сказал, что я человек?
- Но… ты, - она совсем растерялась.
- Неправда, - коварно улыбается Ксандар. – Это сказала ты, а я лишь не стал с этим спорить… Ладно, не сердись, никаких тайн я у тебя под это дело не выяснил. Знаешь, как проверить, человек перед тобой или нет?
- Как?
Он протянул ей руку, словно для рукопожатия. Она пожала и… это было оглушающе, невыразимо, непередаваемо! Словно целая вселенная взорвалась в ее ладони. И заполнила ее всю, пронзая мириадами ярких звезд, заставив разучиться дышать, позабыть на миг обо всем на свете…
Подлетевший Аршез резко дернул ее на себя, разрывая рукопожатие. А она все смотрела на Александра, не в силах поверить, что он тоже – не человек. А как же… волосы, глаза?..
- Все остальное тебя обманет, - улыбнулся ей Ксандар, - внешность, слова. Но силу, текущую внутри каждого из нас можно скрыть, но нельзя от нее избавиться.
- Но глаза?
- Линзы, Ань. Просто линзы, присмотрись внимательнее. Куда удобнее черных очков, не нужно объяснять, зачем ты носишь их в сумерки в дождь.
Она пригляделась. Да, действительно, как она сразу не разглядела?
- И кстати, Анют, - невозмутимо продолжил Ксандар. – Расскажи ему как-нибудь на досуге про ревность, - он кивнул на Аршеза, все еще обнимающего Аню за талию, словно удерживая от возможности приблизиться к своему другу. - Понимаешь, считается, что представителям нашей расы она неведома. Но я слышал, что у людей ревнивцы не только убивают порой своих соперников, но и – что гораздо чаще – лишают жизни собственных любимых. У нас об этом известно мало, так что расскажи, Аршезу интересно будет послушать.
- А можно все-таки без тонких намеков? – Аршез уже жалел, что позвал его. Да, ему не понравилось. Что Ксандар касается его ребенка, что позволяет ей чувствовать его силу, его привлекательность. Да, притяжение к представителям его расы люди чувствуют всегда и неизбежно, но Аршезу не хотелось, чтоб Аня ощущала подобное к кому-то еще, связывала эти чувства не только с ним. Это было подло, да, но она - его дева! Не Ксандара.
- Да можно, можно, - Ксан вскидывает вверх руки с самым беззаботным видом. – Так чего, не ревнивый не собственник, будем закон нарушать, или ну его?
- Закон нарушать тебе, - Аршез потянул Аню на выход из кухни, жестом приглашая Ксандара следом. – Тебе и решать.
- А прилетит обоим. Но по-настоящему пострадает только твоя дева. Так что решать совсем не мне, - Ксандар выжидающе взглянул на Аню.
- А что мне будет, если узнают?
- Ссылка на восток, полное поражение в правах.
- Полное поражение – это как? – нахмурилась девочка.
- Это рабство, - невозмутимо просветил Ксандар.
Она сглотнула. За письмо???
- Это разглашение сведений государственной важности, - друг Аршеза смотрел ей в глаза. Очень прямо и очень серьезно. – Что известно у вас? «За горами жизни нет, там нечто страшное, неведомое, непознаваемое. Сунешься – и умрешь». И тут вдруг: «да там, оказывается, города, луга и пашни, милейшие люди живут, письма пишут…» Это - серьезнейшая брешь в нашей веками проводимой оборонной политике. Такого не прощают. Мы с Аром потеряем работу. Возможность когда-либо занимать определенные должности. Но жизнью расплатишься только ты.
Аня белеет.
- Но… ты же только что говорил - «рабство».
- И долго ты протянешь в этом рабстве? Три года, четыре? Скорее три, буду честен. А может, и того меньше...
- Ксан, прекрати! – Аршез не выдерживает. – Ты первый не заинтересован терять работу. И потому либо сделаешь так, чтоб все получилось, либо откажешься.
- Либо сдам тебя, об этом не думал?
- Думал, - не стал отпираться Аршез. – Но ты не из тех, кто способен на подлость. И ты не подставишь ребенка. Если посчитаешь, что я прошу о предательстве – накажешь сам. Побьешь меня, разорвешь нашу дружбу – но не в спину, не чужими руками.
- Я мог измениться.
- Мог. Но не изменился.
- Ладно, малыш, - Ксан тяжело опускает руку ему на плечо. – За твою в меня светлую веру, - притягивает его к себе чуть ближе, трется виском о висок. Отстраняется. – Хорошо. Разумеется, мы все сделаем правильно. Но риск есть всегда, и предупредить я был должен. Так что, кроха, ты все еще хочешь писать письмо?
Она испытующе смотрит на одного, на другого. Они действительно готовы рискнуть, из-за нее? Вернее, Аршез - из-за нее, а Александр - из-за Аршеза… А она - из-за мамы. А мама? Если она получит письмо, и на радостях начнет показывать его всем вокруг, пойдут разговоры, новость просочится в газеты… Аня впервые задумалась, что ее письмо вовсе не так безобидно, как ей казалось. Но ведь Ксандар (именно так, а вовсе не Сашей зовет его Ар) готов это письмо передать, а он ведь разведчик и, значит, просчитал все риски…
- Мне, наверное, стоит написать в письме, чтоб мама никому о нем не говорила, потому что иначе здесь об этом узнают, и у нас у всех будут неприятности?
- Нет, Анют, такого писать как раз не надо, - качает головой шпион неведомой расы. – Об этом я расскажу твоей маме сам. Поверь, слова я найти сумею. От тебя требуется другое. Во-первых, написать так, чтоб мама поверила, что письмо от тебя. Во-вторых, так, чтоб это не было письмо «из-за Темных гор»… Просто письмо от дочки маме из одного города в другой, - пояснил он, видя Анино недоумение. – Чтобы где бы его ни прочли посторонние – по эту сторону гор или по ту – не создавалось впечатления, что отправитель и адресат разделены непреодолимой границей. Или что в письме содержится хоть какая-то запретная информация.
Аня задумалась. Чтобы мама поверила… Почерк можно подделать. Или не признать. Какие-то особые «тайные» слова у них в ходу не были, «домашние клички» - тоже. Это вон подруга Юлька всю жизнь звала свою маму «мусечкой», а та ее в ответ - «карапузиком». Они же всегда были друг для друга просто мамой и Аней. Ну, мамочкой и Анечкой в особо чувствительные моменты. Не велика шифровка. Что там еще полагается в таких случаях? Упомянуть о чем-то, известном лишь настоящей Ане? О чем? В голову решительно ничего не лезло.
- Погоди, а фотографию? – осенило девочку. – Я же могу послать фотографию? И изображена буду я, и почерк, и… я у нее свой кулон попрошу, мне бабушка дарила, она знает…
- Кулон просить не стоит, это - материальная ценность, так меня за мошенника примут, который на горе пытается подзаработать, - качает головой Ксандар. – Но мысль хорошая, что-то же я должен тебе привезти, чтоб подтвердить, что доставка состоялась. Вот только не ценное, простое. А фотографию - неплохо бы, но мы уже не успеем ее сделать, я улетаю прямо сейчас.
- Кулон не ценный, - отмахивается девочка. - Там оправа из дешевого металла, да стеклышки крашеные, и то одна часть выпала, у другой краска облезла. Мама его вообще выкидывать много раз собиралась, я не давала… А фотографии у нас есть, - Аня радостно дергает на себя ящик стола, выхватывая оттуда пачку фотографий прежде, чем Аршез успевает ее остановить. – Вот, тут можно выбрать.
- Я сам, - Ар все же перехватывает у нее пачку, - выберу.
- Не, Арик, ты не атлант, - усмехается на это Ксандар.
- А кто? – тут же заинтересовывается Аня.
- Дракон, не видишь, что ли? – продолжает насмешничать Ксан. – Вон как над сокровищем чахнет.
Аршез лишь фыркает, перебирая снимки, мучительно выбирая, какой же отдать. Она была разная, его девочка. Здесь смотрела прямо, здесь - чуть исподлобья, тут улыбалась несмело, а на этом была серьезной-пресерьезной. И какой из них лишиться?
- Садись пока письмо сочинять, он еще полчаса будет от жадности давиться, - Ксандар пододвинул девочке стул. – Аршез, кончай драконить, дай Ане бумагу с ручкой.
- А, может, лучше прямо на обороте фотографии написать?
- Такое короткое письмо? Ань, оно одно единственное будет, почтальоном я работать не стану. Да и потом, фотографию можно родным и знакомым показывать, в рамочку ставить, а письмо – это личное, зачем совмещать?
Она кивает, соглашаясь с Ксандаром.
- И учти, - добавляет он. – Все, что ты напишешь, я буду сейчас читать и редактировать. Приму от тебя только тот вариант, который меня устроит. Так что готовься переписывать все несколько раз и даже не мечтай о тайне личной переписки.
- Конечно. Ты не думай, я все понимаю, - она придвигает к себе лист бумаги, поданный ей Аршезом, берет в руки ручку, решительно выводит первые слова. – Ксандар! – зовет, оторвавшись от письма.
- Что, малышка?
- Спасибо тебе.
- Это Арику.
- Ему – само собой. Но без тебя он бы не смог мне помочь. При всем желании. Спасибо.
- Не за что, кроха. Живи. И не плачь по ночам, - он улыбается чуть печально, глядя на нее сверху вниз. – И погладил бы тебя по головке, да твой дракончик мне за это руку отгрызет.
- Отгрызет, не сомневайся, - кивает Ар, все еще решающий проблему выбора фотографии.
- А кто мне говорил, что у вас прикосновения – едва ли не основа культуры? – недоуменно оборачивается к нему Аня.
- У нас - да. А ты - человек. Да и он привык годами человеком притворяться. Так что основы нашей культуры пусть на особях нашей культуры и практикует, - невозмутимо отзывается Аршез. – Ты пиши, Анют. Ксану скоро лететь надо, нехорошо, если он задержится.
Она писала. Ксандар перечитывал. Зачеркивал. Исправлял. Предлагал другие обороты, менял акценты. Она переписывала, стараясь выражать его мысли своими словами. Он вновь перечитывал и исправлял. Письмо в итоге получилось каким-то рваным, дерганным, путанным. На взгляд Ани, информации не несло вообще. Кроме, разве что, первой фразы: «Мама, я жива!» Но Ксандар был согласен передать лишь такое, и Аня была ему благодарна за то, что хоть такое соглашался. Все остальное он обещал объяснить на словах. И про Аню, и про то, чего не стоит делать после получения ее послания.
От фотографии, все же выданной Аршезом после долгих раздумий, оторвали уголок с названием города и датой. Ксандар сложил все вместе, сунул в нагрудный карман и, простившись, улетел, пообещав дать о себе знать не раньше, чем через пару месяцев.
Они остались.
- Довольна? – притянул ее к себе Аршез.
- Да, - она не вырывалась. Обняла его в ответ, прижалась, наслаждаясь его теплом, его силой, проходящей сейчас сквозь нее мириадами крохотных звездочек, даря почти что блаженство. Вот так просто: только обнимать, прижиматься к нему - уже блаженство. – Спасибо тебе! Ты - самый лучший! Волшебный! Сказочный!
- Анечка, - его пальцы зарылись в ее волосы, он целовал ее в лоб, в висок, скользнул чуть ниже, мимолетно прихватив губами мочку уха, ловя ее судорожный вздох. Ласковым касанием убрал волосы с шеи и приник губами, только губами, в том месте, где шея переходит в плечо. Ничего не хотел, только ощущать ее запах, чувствовать, как бежит кровь по ее венам, как бьется пульс. Как бьется в ней сама жизнь – юная, трепетная. Такая хрупкая.
Но она почему-то очень смущалась этих его поцелуев в шею. Не пугалась, а именно смущалась. И кровь приливала к щекам, и она дергалась, спеша разорвать контакт.
- Жадная, - вздохнул он, когда она вновь выскользнула из его объятий. Но удерживать не стал. Пусть.
Этой ночью она не плакала. И он, наконец, уснул. У себя. Затворив все двери, распахнув окно. Раскинувшись на своей просторной кровати. И, конечно, во сне видел только ее. Кто бы сомневался.
Они танцевали. Легко и невесомо, где-то среди облаков. И во сне его девочка была легка и воздушна, она парила, она скользила в воздухе. А его руки скользили по ее телу, не встречая преград. И их одежды падали на землю, словно невесомые лепестки весенних цветов. Дева выгибалась в его объятьях, подставляя под его поцелуи свою небольшую, почти детскую грудь, с такими острыми, так жаждущими прикосновения его губ, сосками.
Он застонал и сел на кровати. Такой огромной. Такой холодной. Такой пустой. Прислушался. Аня мирно спала за стенкой. Тихо-тихо, без всяких кошмаров. Без него.
- Да какого?.. – он решительно поднялся. Она две ночи спала в его объятьях - и ничего не случилось! Она даже помнит об этом едва ли. Так почему он должен хватать руками лишь воздух да простыни? Она его дева, он хочет спать, вдыхая аромат ее волос.
Она не проснулась, когда он вошел, не проснулась, когда осторожно улегся рядом. Спала, лежа на спине, и лунный свет беспрепятственно лился на ее лицо. Такое красивое. Расслабленное. Нежное.
Он улыбнулся, любуясь, и тихонько провел большим пальцем по ее губам. Ему почудилась ответная улыбка и еле слышный выдох: «Ар…». И юные губы так соблазнительно приоткрылись…
Не устоял, да. Он ведь еще ни разу… Даже не пытался, боясь напугать, а тут… Очень медленно приблизил свои губы к ее. Очень мягко, почти невесомо коснулся. Она не проснулась. Но потянулась вслед за его губами, едва он отстранился. И он не выдержал. Приник, как к источнику жизни. И все целовал, целовал, целовал…
И не помнил, что было дальше. Вроде, не было ж ничего. Его поцелуй. Ее ответ. Мягкая податливость ее губ… Все! Так почему же вся постель залита ее кровью, а он держит в руках бездыханную куклу со сломанной шеей? И все пытается непослушными пальцами поставить на место ее голову, все время безвольно откидывающуюся вбок. А кровь хлещет из разорванной артерии – бессмысленная, ненужная, мертвая – заливает лицо, глаза. Но он все равно видит. Даже сквозь кровь видит ужас, навеки застывший на лице его мертвой девочки.
- Аршез! Аршез, пожалуйста, проснись! Ну проснись же! – она испуганно трясет его за плечо, а он все никак не может разлепить веки, не может осознать: чей это голос зовет его, зачем? Аня умерла, он убил ее, убил… Все кончилось.
- Арик!!! – оглушительным звоном по ушам. И глаза открываются.
Аня. Она склонилась над ним, перепуганная, но живая и невредимая. А он все еще в своей спальне. Сон. Все это - только сон, он ничего не делал! Он не ходил к ней, не целовал, не…
- Аня! – он хватает ее в охапку, прижимая к себе, стискивая в объятьях. – Аня…
- Аршез, пусти, задушишь, - она тут же пытается отстраниться. – Ну, перестань, ну что ты?.. Ты так дрожишь. Тебе холодно? Хочешь, одеялом накрою? Где у тебя одеяло?
- Не надо, - он ослабляет хватку, но все равно не выпускает. – Просто кошмар приснился. Сейчас пройдет. Я немного послушаю твое сердце, и все пройдет, - немного нервно он гладит ее по спине, пытаясь отдышаться. Сбросить с себя злой морок сна. Он все еще видит ее мертвой. Так ярко! Так обжигающе ярко!
- Аня… - он все же отпускает ее. – Не уходи, присядь… Нет, не сюда, там, - трясущейся рукой указывает ей на край кровати возле окна.
- Ксандар, прекрати пугать мне ребенка.
- Я разве пугаю? Я лишь говорю, как ей с тобой повезло. Кстати, знаешь, зачем он меня позвал? – вновь оборачивается Ксан к девочке, не давая ей времени обдумать сказанное.
- Нет, - она поднимает на него заинтересованный взгляд, ожидая продолжения.
- Сказал, ты очень хочешь отправить одно письмо.
- Да, но… Аршез сказал, что это невозможно.
- Для него - невозможно. А вот я буду на днях в ваших краях, могу занести.
- Но… как? Но люди же…
- А кто тебе сказал, что я человек?
- Но… ты, - она совсем растерялась.
- Неправда, - коварно улыбается Ксандар. – Это сказала ты, а я лишь не стал с этим спорить… Ладно, не сердись, никаких тайн я у тебя под это дело не выяснил. Знаешь, как проверить, человек перед тобой или нет?
- Как?
Он протянул ей руку, словно для рукопожатия. Она пожала и… это было оглушающе, невыразимо, непередаваемо! Словно целая вселенная взорвалась в ее ладони. И заполнила ее всю, пронзая мириадами ярких звезд, заставив разучиться дышать, позабыть на миг обо всем на свете…
Подлетевший Аршез резко дернул ее на себя, разрывая рукопожатие. А она все смотрела на Александра, не в силах поверить, что он тоже – не человек. А как же… волосы, глаза?..
- Все остальное тебя обманет, - улыбнулся ей Ксандар, - внешность, слова. Но силу, текущую внутри каждого из нас можно скрыть, но нельзя от нее избавиться.
- Но глаза?
- Линзы, Ань. Просто линзы, присмотрись внимательнее. Куда удобнее черных очков, не нужно объяснять, зачем ты носишь их в сумерки в дождь.
Она пригляделась. Да, действительно, как она сразу не разглядела?
- И кстати, Анют, - невозмутимо продолжил Ксандар. – Расскажи ему как-нибудь на досуге про ревность, - он кивнул на Аршеза, все еще обнимающего Аню за талию, словно удерживая от возможности приблизиться к своему другу. - Понимаешь, считается, что представителям нашей расы она неведома. Но я слышал, что у людей ревнивцы не только убивают порой своих соперников, но и – что гораздо чаще – лишают жизни собственных любимых. У нас об этом известно мало, так что расскажи, Аршезу интересно будет послушать.
- А можно все-таки без тонких намеков? – Аршез уже жалел, что позвал его. Да, ему не понравилось. Что Ксандар касается его ребенка, что позволяет ей чувствовать его силу, его привлекательность. Да, притяжение к представителям его расы люди чувствуют всегда и неизбежно, но Аршезу не хотелось, чтоб Аня ощущала подобное к кому-то еще, связывала эти чувства не только с ним. Это было подло, да, но она - его дева! Не Ксандара.
- Да можно, можно, - Ксан вскидывает вверх руки с самым беззаботным видом. – Так чего, не ревнивый не собственник, будем закон нарушать, или ну его?
- Закон нарушать тебе, - Аршез потянул Аню на выход из кухни, жестом приглашая Ксандара следом. – Тебе и решать.
- А прилетит обоим. Но по-настоящему пострадает только твоя дева. Так что решать совсем не мне, - Ксандар выжидающе взглянул на Аню.
- А что мне будет, если узнают?
- Ссылка на восток, полное поражение в правах.
- Полное поражение – это как? – нахмурилась девочка.
- Это рабство, - невозмутимо просветил Ксандар.
Она сглотнула. За письмо???
- Это разглашение сведений государственной важности, - друг Аршеза смотрел ей в глаза. Очень прямо и очень серьезно. – Что известно у вас? «За горами жизни нет, там нечто страшное, неведомое, непознаваемое. Сунешься – и умрешь». И тут вдруг: «да там, оказывается, города, луга и пашни, милейшие люди живут, письма пишут…» Это - серьезнейшая брешь в нашей веками проводимой оборонной политике. Такого не прощают. Мы с Аром потеряем работу. Возможность когда-либо занимать определенные должности. Но жизнью расплатишься только ты.
Аня белеет.
- Но… ты же только что говорил - «рабство».
- И долго ты протянешь в этом рабстве? Три года, четыре? Скорее три, буду честен. А может, и того меньше...
- Ксан, прекрати! – Аршез не выдерживает. – Ты первый не заинтересован терять работу. И потому либо сделаешь так, чтоб все получилось, либо откажешься.
- Либо сдам тебя, об этом не думал?
- Думал, - не стал отпираться Аршез. – Но ты не из тех, кто способен на подлость. И ты не подставишь ребенка. Если посчитаешь, что я прошу о предательстве – накажешь сам. Побьешь меня, разорвешь нашу дружбу – но не в спину, не чужими руками.
- Я мог измениться.
- Мог. Но не изменился.
- Ладно, малыш, - Ксан тяжело опускает руку ему на плечо. – За твою в меня светлую веру, - притягивает его к себе чуть ближе, трется виском о висок. Отстраняется. – Хорошо. Разумеется, мы все сделаем правильно. Но риск есть всегда, и предупредить я был должен. Так что, кроха, ты все еще хочешь писать письмо?
Она испытующе смотрит на одного, на другого. Они действительно готовы рискнуть, из-за нее? Вернее, Аршез - из-за нее, а Александр - из-за Аршеза… А она - из-за мамы. А мама? Если она получит письмо, и на радостях начнет показывать его всем вокруг, пойдут разговоры, новость просочится в газеты… Аня впервые задумалась, что ее письмо вовсе не так безобидно, как ей казалось. Но ведь Ксандар (именно так, а вовсе не Сашей зовет его Ар) готов это письмо передать, а он ведь разведчик и, значит, просчитал все риски…
- Мне, наверное, стоит написать в письме, чтоб мама никому о нем не говорила, потому что иначе здесь об этом узнают, и у нас у всех будут неприятности?
- Нет, Анют, такого писать как раз не надо, - качает головой шпион неведомой расы. – Об этом я расскажу твоей маме сам. Поверь, слова я найти сумею. От тебя требуется другое. Во-первых, написать так, чтоб мама поверила, что письмо от тебя. Во-вторых, так, чтоб это не было письмо «из-за Темных гор»… Просто письмо от дочки маме из одного города в другой, - пояснил он, видя Анино недоумение. – Чтобы где бы его ни прочли посторонние – по эту сторону гор или по ту – не создавалось впечатления, что отправитель и адресат разделены непреодолимой границей. Или что в письме содержится хоть какая-то запретная информация.
Аня задумалась. Чтобы мама поверила… Почерк можно подделать. Или не признать. Какие-то особые «тайные» слова у них в ходу не были, «домашние клички» - тоже. Это вон подруга Юлька всю жизнь звала свою маму «мусечкой», а та ее в ответ - «карапузиком». Они же всегда были друг для друга просто мамой и Аней. Ну, мамочкой и Анечкой в особо чувствительные моменты. Не велика шифровка. Что там еще полагается в таких случаях? Упомянуть о чем-то, известном лишь настоящей Ане? О чем? В голову решительно ничего не лезло.
- Погоди, а фотографию? – осенило девочку. – Я же могу послать фотографию? И изображена буду я, и почерк, и… я у нее свой кулон попрошу, мне бабушка дарила, она знает…
- Кулон просить не стоит, это - материальная ценность, так меня за мошенника примут, который на горе пытается подзаработать, - качает головой Ксандар. – Но мысль хорошая, что-то же я должен тебе привезти, чтоб подтвердить, что доставка состоялась. Вот только не ценное, простое. А фотографию - неплохо бы, но мы уже не успеем ее сделать, я улетаю прямо сейчас.
- Кулон не ценный, - отмахивается девочка. - Там оправа из дешевого металла, да стеклышки крашеные, и то одна часть выпала, у другой краска облезла. Мама его вообще выкидывать много раз собиралась, я не давала… А фотографии у нас есть, - Аня радостно дергает на себя ящик стола, выхватывая оттуда пачку фотографий прежде, чем Аршез успевает ее остановить. – Вот, тут можно выбрать.
- Я сам, - Ар все же перехватывает у нее пачку, - выберу.
- Не, Арик, ты не атлант, - усмехается на это Ксандар.
- А кто? – тут же заинтересовывается Аня.
- Дракон, не видишь, что ли? – продолжает насмешничать Ксан. – Вон как над сокровищем чахнет.
Аршез лишь фыркает, перебирая снимки, мучительно выбирая, какой же отдать. Она была разная, его девочка. Здесь смотрела прямо, здесь - чуть исподлобья, тут улыбалась несмело, а на этом была серьезной-пресерьезной. И какой из них лишиться?
- Садись пока письмо сочинять, он еще полчаса будет от жадности давиться, - Ксандар пододвинул девочке стул. – Аршез, кончай драконить, дай Ане бумагу с ручкой.
- А, может, лучше прямо на обороте фотографии написать?
- Такое короткое письмо? Ань, оно одно единственное будет, почтальоном я работать не стану. Да и потом, фотографию можно родным и знакомым показывать, в рамочку ставить, а письмо – это личное, зачем совмещать?
Она кивает, соглашаясь с Ксандаром.
- И учти, - добавляет он. – Все, что ты напишешь, я буду сейчас читать и редактировать. Приму от тебя только тот вариант, который меня устроит. Так что готовься переписывать все несколько раз и даже не мечтай о тайне личной переписки.
- Конечно. Ты не думай, я все понимаю, - она придвигает к себе лист бумаги, поданный ей Аршезом, берет в руки ручку, решительно выводит первые слова. – Ксандар! – зовет, оторвавшись от письма.
- Что, малышка?
- Спасибо тебе.
- Это Арику.
- Ему – само собой. Но без тебя он бы не смог мне помочь. При всем желании. Спасибо.
- Не за что, кроха. Живи. И не плачь по ночам, - он улыбается чуть печально, глядя на нее сверху вниз. – И погладил бы тебя по головке, да твой дракончик мне за это руку отгрызет.
- Отгрызет, не сомневайся, - кивает Ар, все еще решающий проблему выбора фотографии.
- А кто мне говорил, что у вас прикосновения – едва ли не основа культуры? – недоуменно оборачивается к нему Аня.
- У нас - да. А ты - человек. Да и он привык годами человеком притворяться. Так что основы нашей культуры пусть на особях нашей культуры и практикует, - невозмутимо отзывается Аршез. – Ты пиши, Анют. Ксану скоро лететь надо, нехорошо, если он задержится.
Она писала. Ксандар перечитывал. Зачеркивал. Исправлял. Предлагал другие обороты, менял акценты. Она переписывала, стараясь выражать его мысли своими словами. Он вновь перечитывал и исправлял. Письмо в итоге получилось каким-то рваным, дерганным, путанным. На взгляд Ани, информации не несло вообще. Кроме, разве что, первой фразы: «Мама, я жива!» Но Ксандар был согласен передать лишь такое, и Аня была ему благодарна за то, что хоть такое соглашался. Все остальное он обещал объяснить на словах. И про Аню, и про то, чего не стоит делать после получения ее послания.
От фотографии, все же выданной Аршезом после долгих раздумий, оторвали уголок с названием города и датой. Ксандар сложил все вместе, сунул в нагрудный карман и, простившись, улетел, пообещав дать о себе знать не раньше, чем через пару месяцев.
Они остались.
- Довольна? – притянул ее к себе Аршез.
- Да, - она не вырывалась. Обняла его в ответ, прижалась, наслаждаясь его теплом, его силой, проходящей сейчас сквозь нее мириадами крохотных звездочек, даря почти что блаженство. Вот так просто: только обнимать, прижиматься к нему - уже блаженство. – Спасибо тебе! Ты - самый лучший! Волшебный! Сказочный!
- Анечка, - его пальцы зарылись в ее волосы, он целовал ее в лоб, в висок, скользнул чуть ниже, мимолетно прихватив губами мочку уха, ловя ее судорожный вздох. Ласковым касанием убрал волосы с шеи и приник губами, только губами, в том месте, где шея переходит в плечо. Ничего не хотел, только ощущать ее запах, чувствовать, как бежит кровь по ее венам, как бьется пульс. Как бьется в ней сама жизнь – юная, трепетная. Такая хрупкая.
Но она почему-то очень смущалась этих его поцелуев в шею. Не пугалась, а именно смущалась. И кровь приливала к щекам, и она дергалась, спеша разорвать контакт.
- Жадная, - вздохнул он, когда она вновь выскользнула из его объятий. Но удерживать не стал. Пусть.
Этой ночью она не плакала. И он, наконец, уснул. У себя. Затворив все двери, распахнув окно. Раскинувшись на своей просторной кровати. И, конечно, во сне видел только ее. Кто бы сомневался.
***
Они танцевали. Легко и невесомо, где-то среди облаков. И во сне его девочка была легка и воздушна, она парила, она скользила в воздухе. А его руки скользили по ее телу, не встречая преград. И их одежды падали на землю, словно невесомые лепестки весенних цветов. Дева выгибалась в его объятьях, подставляя под его поцелуи свою небольшую, почти детскую грудь, с такими острыми, так жаждущими прикосновения его губ, сосками.
Он застонал и сел на кровати. Такой огромной. Такой холодной. Такой пустой. Прислушался. Аня мирно спала за стенкой. Тихо-тихо, без всяких кошмаров. Без него.
- Да какого?.. – он решительно поднялся. Она две ночи спала в его объятьях - и ничего не случилось! Она даже помнит об этом едва ли. Так почему он должен хватать руками лишь воздух да простыни? Она его дева, он хочет спать, вдыхая аромат ее волос.
Она не проснулась, когда он вошел, не проснулась, когда осторожно улегся рядом. Спала, лежа на спине, и лунный свет беспрепятственно лился на ее лицо. Такое красивое. Расслабленное. Нежное.
Он улыбнулся, любуясь, и тихонько провел большим пальцем по ее губам. Ему почудилась ответная улыбка и еле слышный выдох: «Ар…». И юные губы так соблазнительно приоткрылись…
Не устоял, да. Он ведь еще ни разу… Даже не пытался, боясь напугать, а тут… Очень медленно приблизил свои губы к ее. Очень мягко, почти невесомо коснулся. Она не проснулась. Но потянулась вслед за его губами, едва он отстранился. И он не выдержал. Приник, как к источнику жизни. И все целовал, целовал, целовал…
И не помнил, что было дальше. Вроде, не было ж ничего. Его поцелуй. Ее ответ. Мягкая податливость ее губ… Все! Так почему же вся постель залита ее кровью, а он держит в руках бездыханную куклу со сломанной шеей? И все пытается непослушными пальцами поставить на место ее голову, все время безвольно откидывающуюся вбок. А кровь хлещет из разорванной артерии – бессмысленная, ненужная, мертвая – заливает лицо, глаза. Но он все равно видит. Даже сквозь кровь видит ужас, навеки застывший на лице его мертвой девочки.
- Аршез! Аршез, пожалуйста, проснись! Ну проснись же! – она испуганно трясет его за плечо, а он все никак не может разлепить веки, не может осознать: чей это голос зовет его, зачем? Аня умерла, он убил ее, убил… Все кончилось.
- Арик!!! – оглушительным звоном по ушам. И глаза открываются.
Аня. Она склонилась над ним, перепуганная, но живая и невредимая. А он все еще в своей спальне. Сон. Все это - только сон, он ничего не делал! Он не ходил к ней, не целовал, не…
- Аня! – он хватает ее в охапку, прижимая к себе, стискивая в объятьях. – Аня…
- Аршез, пусти, задушишь, - она тут же пытается отстраниться. – Ну, перестань, ну что ты?.. Ты так дрожишь. Тебе холодно? Хочешь, одеялом накрою? Где у тебя одеяло?
- Не надо, - он ослабляет хватку, но все равно не выпускает. – Просто кошмар приснился. Сейчас пройдет. Я немного послушаю твое сердце, и все пройдет, - немного нервно он гладит ее по спине, пытаясь отдышаться. Сбросить с себя злой морок сна. Он все еще видит ее мертвой. Так ярко! Так обжигающе ярко!
- Аня… - он все же отпускает ее. – Не уходи, присядь… Нет, не сюда, там, - трясущейся рукой указывает ей на край кровати возле окна.
