Тот кивнул.
- Тогда принесите бокал… чего-нибудь легкого, тоже на выбор шеф-повара. Чтоб мне не стыдно было предложить юной деве.
Официант исчез.
- А почему бокал? А вам?
- «Тебе» ты хотела сказать? – она смущенно кивнула. – Я это не пью, малыш. Это человеческий ресторан, и здесь подают только человеческие напитки. Они мне не подходят, как и здешняя еда. Ты же видишь, мне даже меню не принесли.
- Но вы… ты же сказал, что ты голоден.
- Мне ближе к ночи привезут домой. Не переживай. Даже если бы тебя не было, они все равно не прилетели бы раньше.
- А чем именно ты питаешься?
- Ох, Ань, ну ты придумала тоже. Такие вопросы, и перед едой. А вдруг окажется, что дождевыми червями? Ты мне лучше сама расскажи. Фонтаны, как я понял, у вас есть. А рестораны? Похожи на этот?
А дальше он спрашивал, спрашивал, спрашивал. Про ее город, про школу, про семью. Ей принесли еду – одно блюдо за другим, заставили практически весь стол. Принесли бокал белого вина, и он чокнулся с ней своей водой. И все спрашивал, спрашивал.
Она ела, дегустируя принесенные блюда сначала с осторожностью, потом смелее, еда оказалась вполне привычной – ни излишнего перца, ни экзотических продуктов, вроде жареных кузнечиков. И рассказывала. С кем из родных она летела в самолете. С кем из друзей. Аршез испытал явное облегчение, узнав, что совсем одна. На вопрос «почему» ответил абстрактное: «Чтоб нам с тобой за них не волноваться», и спрашивал дальше. Куда летел самолет, зачем ей было туда, как залетел в Сибирию, кто их встретил, да что им сказали…
- Что значит «миграционная служба»? – термин был ему не знаком.
- Ну, те, кто занимаются проблемами переселенцев. Контролируют перемещение людей из страны в страну.
- У наших людей есть только одна страна, тут нечего контролировать.
- Зачем же тогда вам такая служба?
- Да нет у нас такой службы.
- Кто же тогда Ринат?
- Не знаю, никогда не слышал этого имени. А полное его имя ты не помнишь?
- Полное я даже твое не помню.
- Аршезаридор Шеринадиир ир го тэ Андаррэ.
- Вот и у него примерно такое: бесконечный набор звуков в случайной последовательности.
- Спасибо, Анют. Но это было мое имя.
- Прости, пожалуйста, - она смутилась. – Вот напрасно ты заказал мне вино, я теперь не слишком соображаю, что говорю.
- Не страшно. Зато выкать, наконец, перестала.
- Это важно?
- Что?
- Чтобы не выкала. Я все же младше. И знакомы мы очень недавно.
- Ты не просто младше, ребенок. Ты младше настолько, что я не знаю, как нам с этим и жить. И делаю что-то не то, и чувствую как-то не так… - он чуть усмехнулся. Задумчиво и немного печально. – Знаешь, я с людьми, конечно, общался. С самыми разными и довольно много. Я, собственно, сюда для того и переехал. Но никогда я не брал на себя ответственность за чью-то жизнь. А тут… Понимаешь, вся твоя жизнь теперь зависит от меня. Вот какой я смогу ее организовать – такой и будет. Что сумею тебе подарить – то и твое. И это очень сложную гамму чувств рождает, - он не спеша отпил воды из бокала. Эта удивительная природная жидкость, которую люди, почему-то, предпочитали портить вкусовыми добавками, обладала весьма полезными свойствами: дарила спокойствие и ясность мысли. А ему казалось важным ей объяснить. – Понимаешь, я чувствую тебя сейчас… своей. Не просто очень близкой, а буквально частью себя… И каждое твое «вы» при этом - как попытка оттолкнуть. Исторгнуть. Я понимаю, ты чувствуешь иначе, я все время тебя тороплю… Что поделать: ни опыта, ни терпения, - он вновь чуть усмехнулся, глядя в ее огромные глаза. Ошарашил. Ну конечно, его обтекаемое «опекун» ничего ей не сказало, и потому его отношение к ней ей сложно было понять. И от местной человеческой культуры, воспитывавшей безусловное приятие любого из Великих, она тоже была далека.
Он расплатился за ужин и повел свою деву домой. Деву… Слишком громкое слово для его маленького усталого ребенка.
Они неспешно брели по улице, и она думала о том, что дома в это время бывает уже совсем темно, значит, они значительно севернее, но где? На картах Сибирию обозначали большим белым пятном. Terra incognita. Говорят, даже со спутника разглядеть невозможно. Какое-то излучение. Явление, подобное Границе, не дающее получить информацию.
- Аршез, а карты Сибирии существуют?
- Конечно.
- И мне можно будет взглянуть?
- Завтра, ладно? Не уверен, что дома есть, но в любом магазине продаются. Купим.
Она благодарно кивнула. С ним было легко, его отношение действительно заставляло забыть, что они едва знакомы. А уж его слова о том, что он чувствует ее своей… Они оказались важными, очень. Они давали защиту. Уверенность, что завтра он не прогонит, устав возиться. Ведь кто она без него в этом мире? Куда ей идти, кого искать? Даже если «своих», то где?
Вот только почему он считает ее слишком маленькой?
- Аршез, а насколько я тебя младше? Сколько тебе сейчас лет?
- Да мне не много, ребенок. Всего лишь три… дцать, - в последний момент исправился он, сообразив, что его «немного» для нее запредел, которого вообще «не бывает». – Но проблема не в том, сколько мне…
- Тридцать… - для нее даже эта цифра оказалась немыслимо большой. – Я думала, ты моложе. Года двадцать два… ну, в крайнем случае, двадцать четыре…
- Ну, будь я моложе, мы б, возможно, с тобой и не встретились. Знаешь, как мне тебя представили? Позвонил мой начальник из Управления… он курирует развитие тяжелой промышленности, к решению вашей судьбы точно не причастен… и сообщил, что в связи с недавно прошедшим юбилеем, высокое начальство распорядилось прислать мне подарок…
- Это я – подарок?
- Подарочек, - он улыбнулся и притянул к себе, обняв за плечи. Нежно поцеловал в висок. – Не обижайся, это только слова. Идем, - он повел ее дальше, не убирая руки с ее плеча. Она не возражала, а ему приятно. – Просто, понимаешь, на большие юбилеи у нас принято дарить подарки. Причем это подарки не только от родных и друзей, но и от вышестоящих начальников. Всех уровней, порой – до самых высоких. Ты, да и все, кто с тобой летели, ни в коей мере подарком быть не можете, это понятно, - поспешил сгладить он свои слова. - Просто раздав вас «в частные руки» государство бодро скинуло с себя ответственность за вашу дальнейшую судьбу и необходимость вас содержать. Как говорится, ничего личного… Но понимаешь, ребенок, не будь у меня в этом году юбилея, обо мне на этом «празднике жизни» никто бы не вспомнил. Я, по меркам моего народа, действительно крайне молод, положение у меня весьма незначительное. Богатыми и знатными родственниками похвастаться тоже не могу. Не повезло тебе с покровителем, - закончил с улыбкой.
- Неправда, мне повезло, - осмелев – то ли от алкоголя, то ли от того тепла, что дарили его прикосновения – она обвила его рукой за пояс и так и шла с ним в обнимку. Ну и пусть все вокруг на них смотрят. Ей было сейчас хорошо.
Дома он отправил ее спать и ушел к себе, плотно притворив за собой дверь. Подумал, что надо бы поставить замок на выход в коридор возле его спальни. Не все здесь для ее глаз.
Но это потом. Сейчас она спит, и он может, наконец, расслабиться.
Прилетела машина с едой. Он не чувствовал вкуса и все никак не мог насытиться. Словно все еще пил ту воду из ресторана. В очередной раз подумал, что пора уже начать заказывать себе еду первого сорта, он не так уж плохо зарабатывает. В очередной раз одернул себя, что это блажь, деньги нужны семье, да и на девочку сейчас придется потратить. Доходы увеличились немного, а вот расходы в ближайшие дни возрастут. Еда как еда. А он просто излишне устал.
Отправился спать, ведь в прошлую ночь не удалось. Потребовалось срочно лететь домой, а с утра ждали на совещании. Всего лишь люди, да. Но зачем их подводить? Он – их воплощенная мечта, он должен быть идеален.
Глаза уже закрывались. И тут по нервам ударил плачь.
Его ребенок рыдал и не мог остановиться. Он, конечно, пришел. Включил свет, позвал, попытался утешить. Она спала. Она спала, и плакала, и чего-то боялась. Кричала, заливаясь слезами. И не слышала его, и была не в силах проснуться.
- Мама, - стонала она сквозь слезы, метаясь в беспамятстве по огромной постели, - мама, мама, мамочка!.. Я не хочу! Я не хочу, я не хочу, нет!!!
Он обнял, спеленывая в одеяло, как в кокон, затянул к себе на колени, прижал к груди:
- Все хорошо, Анечка, я здесь, с тобой, все хорошо. Ничего страшного больше не случится, все прошло, моя хорошая, все уже прошло…
Она прильнула к нему, затихая. Он осторожно убрал с ее лица спутанные волосы, мокрые от слез и от пота, прижался к виску губами.
- Все хорошо, - шептал он как заклинание. – Все обязательно будет хорошо, я обещаю.
Так и не ушел, остался с ней до утра. Он пытался, но стоило ему ее отпустить, как девочку вновь настигали кошмары. В итоге он сдался, лег рядом, обнимая ее поверх одеяла.
И так и не смог сомкнуть глаз. Она была слишком близко – спящая, беспомощная, доверчиво прижимавшаяся к нему во сне. Ее запах сводил с ума, будоража, дразня, отнимая волю. Нет, сон не пришел, был лишь полубред нереализованного желания, полного образов испепеляющей страсти и безудержного наслаждения.
«Но она же не хочет, - твердил он себе. – Ей это не надо, она не хочет». У его народа это был единственный критерий. Их детям «можно» было всегда, в любом возрасте. Как только желание страсти пробуждалось – оно должно было быть реализовано. Ибо было оно острым, как жажда. Да, собственно, жаждой и было. Жаждой плоти.
У людей с этим было как-то сложнее. Даже у взрослых желания плоти были оплетены паутиной каких-то сложных табу. А уж пробудившееся прежде срока желание подростка и вовсе подавлялось и осуждалось. Связано это было не то с хрупкостью человеческого организма, не то с невозможностью контролировать появление потомства… Он никогда не вникал, человеческие дети жили для него в параллельной вселенной.
Но сейчас… Он наплевал бы на все их глупые и бессмысленные запреты, детей ей от него не рожать, а для секса ее тело вполне созрело… Тело, не разум. И он в сотый раз повторял «она не хочет» - единственный довод, заставлявший его оставаться неподвижным. Ведь детей, чье желание не пробудилось – не трогают.
А рот наполнялся вязкой слюной, и так болезненно ныли зубы…
Он покинул ее на рассвете, забывшуюся, наконец, глубоким сном и так и не узнавшую о его мучениях.
А он долго стоял в потоке воды, пытаясь взбодриться и сообразить, что же ему делать дальше. Наступающий день обещал быть долгим.
Несколько позже, наряженный в обтягивающую серебристую футболку с карикатурно-нелепым малиново-черным рисунком, с малиновой прядью, подколотой к волосам в районе левого виска и заправленной в хвост, и, конечно, в узких черных очках, он уверенно звонил в одну из квартир седьмого этажа.
- Кто там? – недовольный старушечий голос полон подозрений.
- Гости, - отвечает он беззаботно.
Дверь распахивается.
- Артемка, ты? – грузная пожилая женщина, стоящая на пороге, не скрывает радости. – Ты что не спишь-то в такую рань? Ну заходи, заходи.
Он заходит. В небольшой прихожей витает запах лекарств, но следов запустения нет – все прибрано и опрятно.
- Как сердце, теть Люсь, больше не обижает?
- Да помаленьку, Тёмочка, помаленьку. Чаю тебе налить?
- Не откажусь.
Она удивляется. Впрочем, скорее обрадованно:
- Да? Вот давно бы так. А то все «воды» да «воды». Идем.
На маленькой кухне она готовит ему чай, делясь последними новостями. А он внимательно следит за процессом, почти не вникая в рассказ. Он ведь никогда не интересовался, как люди готовят свой самый популярный напиток. А теперь вот – надо как-то ребенка кормить, а он не умеет…
С соседкой он познакомился несколько лет назад, вскоре после того, как сюда переехал. Познакомился случайно: поленился ждать лифта, пошел пешком. И услышал, как за одной из стен сердце бьется слишком неправильно. Остановился, чуть прикрыл глаза, вчитываясь в детали… И решительно выбил дверь.
Пожилая женщина лежала на полу в прихожей. Была в сознании, вот только сил добраться до телефона и позвать на помощь у нее не было. Он вызвал ей скорую, дождался врача, помог собрать вещи в больницу. Ну а поскольку был он в тот день одет бесшабашным мальчишкой, спрятавшим глазки за модными очками, никому и в голову не пришло именовать его Великим. Так и остался Артемом – что для нее, что для врачей той скорой. Им, впрочем, он еще и родственником больной представился.
Ну а коль уж представился… Он зашел к ней в больницу, узнать как дела. Выяснил, что нужно лекарство. Редкое. Он достал. Затем зашел к ней домой проведать после выписки. Понял, что слишком слаба, чтоб готовить, убирать и ходить по магазинам. Он нашел ей сиделок. Благо жаждущих провести ночь с Великим хватало. Вот Великий и объявил: заслужи. Три дня работы помощницей по хозяйству – и ночь твоя. Да, сиделок получилось многовато, и тетя Люся сокрушалась его непостоянству, но он никому не дарил больше одной ночи. Не хотел – ни привязываться, ни привязывать.
А к соседке вот привязался. Ну да, назовешься племянником… и вдруг окажется, что это не просто слова.
- Сахар тебе положить?.. Арте-ем, о чем думаешь?
Он встрепенулся.
- Прости, теть Люсь, засыпаю. Кого куда положить?
- Сахар. В чай.
- А надо?
- Вот я тебя и спрашиваю, надо ли?.. Тём, ты с девочками своими бесконечными завязывал бы. Не доведут до добра-то. Всю ночь ведь, небось, с красоткой какой кутил опять.
- Кутил. Красотка вот только не в курсе, - он вздохнул. – Теть Люсь, давай проще: ты себе чай как делаешь?
- Да себе-то без сахара, нельзя мне уже, Артемушка, здоровье не то. А ты у нас парень молодой, здоровый… на, держи сахарницу, сам сыпь сколько надо.
Он задумчиво посмотрел на жидкость в чашке, на белый песок в «сахарнице»… Слово «сахар» он слышал, запомнит. А вот чай… как он выглядит хоть до того, как его «приготовили»?
- Теть Люсь, а от чая можно посмотреть упаковку?
- А что упаковка? – не поняла она, но послушно протянула. – Обычный самый чай. Черный, без добавок. Или ты у нас такой не пьешь?
- Я любой не пью, - рассмотрев этикетку, он открыл коробку и любовался теперь мелкими скрученными комочками засохших листьев. – Но надо ж когда-то начинать…
- Да что случилось-то, Тём? Я ж вижу, ты не ради чая пришел.
«А ради чего ж?» - безмолвно вздохнул он. И признался:
- Да ребенком меня осчастливили…
- Допрыгался, то есть, – осуждающе кивнула старушка. – И когда родится? Или уже?
- Что? – нет, все же две бессонные ночи подряд дают себя знать. – А, нет, не в том смысле. Родилась уже. Лет шестнадцать назад. И не у меня. Понимаешь… это дочка маминой подруги. Приехала на лето. Город посмотреть захотелось. Ну и…самостоятельности, понятно. А мамочка и подсуетилась: зачем деньги за жилье платить, у Артема ж квартира, чай не чужие... Так что будет жить у меня. А у меня… плита сломалась.
- И планы на разгульную жизнь?
- Да планы… переиграем, - не понимал он ее веселья. Как и осуждения его «бесконечных девочек». Бесконечные – это ж хорошо. Это значит – не кончаются, ни одна из них. – Кормить мне ее нечем, вот проблема.
- И из-за этого ты с раннего утра так маешься? Плита-то, небось, не вчера сломалась? Вон худющий какой, сам ведь вообще про еду забываешь, верно? А для чьей-то там дочки все надо в лучшем виде!
- Тогда принесите бокал… чего-нибудь легкого, тоже на выбор шеф-повара. Чтоб мне не стыдно было предложить юной деве.
Официант исчез.
- А почему бокал? А вам?
- «Тебе» ты хотела сказать? – она смущенно кивнула. – Я это не пью, малыш. Это человеческий ресторан, и здесь подают только человеческие напитки. Они мне не подходят, как и здешняя еда. Ты же видишь, мне даже меню не принесли.
- Но вы… ты же сказал, что ты голоден.
- Мне ближе к ночи привезут домой. Не переживай. Даже если бы тебя не было, они все равно не прилетели бы раньше.
- А чем именно ты питаешься?
- Ох, Ань, ну ты придумала тоже. Такие вопросы, и перед едой. А вдруг окажется, что дождевыми червями? Ты мне лучше сама расскажи. Фонтаны, как я понял, у вас есть. А рестораны? Похожи на этот?
А дальше он спрашивал, спрашивал, спрашивал. Про ее город, про школу, про семью. Ей принесли еду – одно блюдо за другим, заставили практически весь стол. Принесли бокал белого вина, и он чокнулся с ней своей водой. И все спрашивал, спрашивал.
Она ела, дегустируя принесенные блюда сначала с осторожностью, потом смелее, еда оказалась вполне привычной – ни излишнего перца, ни экзотических продуктов, вроде жареных кузнечиков. И рассказывала. С кем из родных она летела в самолете. С кем из друзей. Аршез испытал явное облегчение, узнав, что совсем одна. На вопрос «почему» ответил абстрактное: «Чтоб нам с тобой за них не волноваться», и спрашивал дальше. Куда летел самолет, зачем ей было туда, как залетел в Сибирию, кто их встретил, да что им сказали…
- Что значит «миграционная служба»? – термин был ему не знаком.
- Ну, те, кто занимаются проблемами переселенцев. Контролируют перемещение людей из страны в страну.
- У наших людей есть только одна страна, тут нечего контролировать.
- Зачем же тогда вам такая служба?
- Да нет у нас такой службы.
- Кто же тогда Ринат?
- Не знаю, никогда не слышал этого имени. А полное его имя ты не помнишь?
- Полное я даже твое не помню.
- Аршезаридор Шеринадиир ир го тэ Андаррэ.
- Вот и у него примерно такое: бесконечный набор звуков в случайной последовательности.
- Спасибо, Анют. Но это было мое имя.
- Прости, пожалуйста, - она смутилась. – Вот напрасно ты заказал мне вино, я теперь не слишком соображаю, что говорю.
- Не страшно. Зато выкать, наконец, перестала.
- Это важно?
- Что?
- Чтобы не выкала. Я все же младше. И знакомы мы очень недавно.
- Ты не просто младше, ребенок. Ты младше настолько, что я не знаю, как нам с этим и жить. И делаю что-то не то, и чувствую как-то не так… - он чуть усмехнулся. Задумчиво и немного печально. – Знаешь, я с людьми, конечно, общался. С самыми разными и довольно много. Я, собственно, сюда для того и переехал. Но никогда я не брал на себя ответственность за чью-то жизнь. А тут… Понимаешь, вся твоя жизнь теперь зависит от меня. Вот какой я смогу ее организовать – такой и будет. Что сумею тебе подарить – то и твое. И это очень сложную гамму чувств рождает, - он не спеша отпил воды из бокала. Эта удивительная природная жидкость, которую люди, почему-то, предпочитали портить вкусовыми добавками, обладала весьма полезными свойствами: дарила спокойствие и ясность мысли. А ему казалось важным ей объяснить. – Понимаешь, я чувствую тебя сейчас… своей. Не просто очень близкой, а буквально частью себя… И каждое твое «вы» при этом - как попытка оттолкнуть. Исторгнуть. Я понимаю, ты чувствуешь иначе, я все время тебя тороплю… Что поделать: ни опыта, ни терпения, - он вновь чуть усмехнулся, глядя в ее огромные глаза. Ошарашил. Ну конечно, его обтекаемое «опекун» ничего ей не сказало, и потому его отношение к ней ей сложно было понять. И от местной человеческой культуры, воспитывавшей безусловное приятие любого из Великих, она тоже была далека.
Он расплатился за ужин и повел свою деву домой. Деву… Слишком громкое слово для его маленького усталого ребенка.
Они неспешно брели по улице, и она думала о том, что дома в это время бывает уже совсем темно, значит, они значительно севернее, но где? На картах Сибирию обозначали большим белым пятном. Terra incognita. Говорят, даже со спутника разглядеть невозможно. Какое-то излучение. Явление, подобное Границе, не дающее получить информацию.
- Аршез, а карты Сибирии существуют?
- Конечно.
- И мне можно будет взглянуть?
- Завтра, ладно? Не уверен, что дома есть, но в любом магазине продаются. Купим.
Она благодарно кивнула. С ним было легко, его отношение действительно заставляло забыть, что они едва знакомы. А уж его слова о том, что он чувствует ее своей… Они оказались важными, очень. Они давали защиту. Уверенность, что завтра он не прогонит, устав возиться. Ведь кто она без него в этом мире? Куда ей идти, кого искать? Даже если «своих», то где?
Вот только почему он считает ее слишком маленькой?
- Аршез, а насколько я тебя младше? Сколько тебе сейчас лет?
- Да мне не много, ребенок. Всего лишь три… дцать, - в последний момент исправился он, сообразив, что его «немного» для нее запредел, которого вообще «не бывает». – Но проблема не в том, сколько мне…
- Тридцать… - для нее даже эта цифра оказалась немыслимо большой. – Я думала, ты моложе. Года двадцать два… ну, в крайнем случае, двадцать четыре…
- Ну, будь я моложе, мы б, возможно, с тобой и не встретились. Знаешь, как мне тебя представили? Позвонил мой начальник из Управления… он курирует развитие тяжелой промышленности, к решению вашей судьбы точно не причастен… и сообщил, что в связи с недавно прошедшим юбилеем, высокое начальство распорядилось прислать мне подарок…
- Это я – подарок?
- Подарочек, - он улыбнулся и притянул к себе, обняв за плечи. Нежно поцеловал в висок. – Не обижайся, это только слова. Идем, - он повел ее дальше, не убирая руки с ее плеча. Она не возражала, а ему приятно. – Просто, понимаешь, на большие юбилеи у нас принято дарить подарки. Причем это подарки не только от родных и друзей, но и от вышестоящих начальников. Всех уровней, порой – до самых высоких. Ты, да и все, кто с тобой летели, ни в коей мере подарком быть не можете, это понятно, - поспешил сгладить он свои слова. - Просто раздав вас «в частные руки» государство бодро скинуло с себя ответственность за вашу дальнейшую судьбу и необходимость вас содержать. Как говорится, ничего личного… Но понимаешь, ребенок, не будь у меня в этом году юбилея, обо мне на этом «празднике жизни» никто бы не вспомнил. Я, по меркам моего народа, действительно крайне молод, положение у меня весьма незначительное. Богатыми и знатными родственниками похвастаться тоже не могу. Не повезло тебе с покровителем, - закончил с улыбкой.
- Неправда, мне повезло, - осмелев – то ли от алкоголя, то ли от того тепла, что дарили его прикосновения – она обвила его рукой за пояс и так и шла с ним в обнимку. Ну и пусть все вокруг на них смотрят. Ей было сейчас хорошо.
Дома он отправил ее спать и ушел к себе, плотно притворив за собой дверь. Подумал, что надо бы поставить замок на выход в коридор возле его спальни. Не все здесь для ее глаз.
Но это потом. Сейчас она спит, и он может, наконец, расслабиться.
Прилетела машина с едой. Он не чувствовал вкуса и все никак не мог насытиться. Словно все еще пил ту воду из ресторана. В очередной раз подумал, что пора уже начать заказывать себе еду первого сорта, он не так уж плохо зарабатывает. В очередной раз одернул себя, что это блажь, деньги нужны семье, да и на девочку сейчас придется потратить. Доходы увеличились немного, а вот расходы в ближайшие дни возрастут. Еда как еда. А он просто излишне устал.
Отправился спать, ведь в прошлую ночь не удалось. Потребовалось срочно лететь домой, а с утра ждали на совещании. Всего лишь люди, да. Но зачем их подводить? Он – их воплощенная мечта, он должен быть идеален.
Глаза уже закрывались. И тут по нервам ударил плачь.
Его ребенок рыдал и не мог остановиться. Он, конечно, пришел. Включил свет, позвал, попытался утешить. Она спала. Она спала, и плакала, и чего-то боялась. Кричала, заливаясь слезами. И не слышала его, и была не в силах проснуться.
- Мама, - стонала она сквозь слезы, метаясь в беспамятстве по огромной постели, - мама, мама, мамочка!.. Я не хочу! Я не хочу, я не хочу, нет!!!
Он обнял, спеленывая в одеяло, как в кокон, затянул к себе на колени, прижал к груди:
- Все хорошо, Анечка, я здесь, с тобой, все хорошо. Ничего страшного больше не случится, все прошло, моя хорошая, все уже прошло…
Она прильнула к нему, затихая. Он осторожно убрал с ее лица спутанные волосы, мокрые от слез и от пота, прижался к виску губами.
- Все хорошо, - шептал он как заклинание. – Все обязательно будет хорошо, я обещаю.
Так и не ушел, остался с ней до утра. Он пытался, но стоило ему ее отпустить, как девочку вновь настигали кошмары. В итоге он сдался, лег рядом, обнимая ее поверх одеяла.
И так и не смог сомкнуть глаз. Она была слишком близко – спящая, беспомощная, доверчиво прижимавшаяся к нему во сне. Ее запах сводил с ума, будоража, дразня, отнимая волю. Нет, сон не пришел, был лишь полубред нереализованного желания, полного образов испепеляющей страсти и безудержного наслаждения.
«Но она же не хочет, - твердил он себе. – Ей это не надо, она не хочет». У его народа это был единственный критерий. Их детям «можно» было всегда, в любом возрасте. Как только желание страсти пробуждалось – оно должно было быть реализовано. Ибо было оно острым, как жажда. Да, собственно, жаждой и было. Жаждой плоти.
У людей с этим было как-то сложнее. Даже у взрослых желания плоти были оплетены паутиной каких-то сложных табу. А уж пробудившееся прежде срока желание подростка и вовсе подавлялось и осуждалось. Связано это было не то с хрупкостью человеческого организма, не то с невозможностью контролировать появление потомства… Он никогда не вникал, человеческие дети жили для него в параллельной вселенной.
Но сейчас… Он наплевал бы на все их глупые и бессмысленные запреты, детей ей от него не рожать, а для секса ее тело вполне созрело… Тело, не разум. И он в сотый раз повторял «она не хочет» - единственный довод, заставлявший его оставаться неподвижным. Ведь детей, чье желание не пробудилось – не трогают.
А рот наполнялся вязкой слюной, и так болезненно ныли зубы…
Он покинул ее на рассвете, забывшуюся, наконец, глубоким сном и так и не узнавшую о его мучениях.
А он долго стоял в потоке воды, пытаясь взбодриться и сообразить, что же ему делать дальше. Наступающий день обещал быть долгим.
Глава 2 - День второй.
Несколько позже, наряженный в обтягивающую серебристую футболку с карикатурно-нелепым малиново-черным рисунком, с малиновой прядью, подколотой к волосам в районе левого виска и заправленной в хвост, и, конечно, в узких черных очках, он уверенно звонил в одну из квартир седьмого этажа.
- Кто там? – недовольный старушечий голос полон подозрений.
- Гости, - отвечает он беззаботно.
Дверь распахивается.
- Артемка, ты? – грузная пожилая женщина, стоящая на пороге, не скрывает радости. – Ты что не спишь-то в такую рань? Ну заходи, заходи.
Он заходит. В небольшой прихожей витает запах лекарств, но следов запустения нет – все прибрано и опрятно.
- Как сердце, теть Люсь, больше не обижает?
- Да помаленьку, Тёмочка, помаленьку. Чаю тебе налить?
- Не откажусь.
Она удивляется. Впрочем, скорее обрадованно:
- Да? Вот давно бы так. А то все «воды» да «воды». Идем.
На маленькой кухне она готовит ему чай, делясь последними новостями. А он внимательно следит за процессом, почти не вникая в рассказ. Он ведь никогда не интересовался, как люди готовят свой самый популярный напиток. А теперь вот – надо как-то ребенка кормить, а он не умеет…
С соседкой он познакомился несколько лет назад, вскоре после того, как сюда переехал. Познакомился случайно: поленился ждать лифта, пошел пешком. И услышал, как за одной из стен сердце бьется слишком неправильно. Остановился, чуть прикрыл глаза, вчитываясь в детали… И решительно выбил дверь.
Пожилая женщина лежала на полу в прихожей. Была в сознании, вот только сил добраться до телефона и позвать на помощь у нее не было. Он вызвал ей скорую, дождался врача, помог собрать вещи в больницу. Ну а поскольку был он в тот день одет бесшабашным мальчишкой, спрятавшим глазки за модными очками, никому и в голову не пришло именовать его Великим. Так и остался Артемом – что для нее, что для врачей той скорой. Им, впрочем, он еще и родственником больной представился.
Ну а коль уж представился… Он зашел к ней в больницу, узнать как дела. Выяснил, что нужно лекарство. Редкое. Он достал. Затем зашел к ней домой проведать после выписки. Понял, что слишком слаба, чтоб готовить, убирать и ходить по магазинам. Он нашел ей сиделок. Благо жаждущих провести ночь с Великим хватало. Вот Великий и объявил: заслужи. Три дня работы помощницей по хозяйству – и ночь твоя. Да, сиделок получилось многовато, и тетя Люся сокрушалась его непостоянству, но он никому не дарил больше одной ночи. Не хотел – ни привязываться, ни привязывать.
А к соседке вот привязался. Ну да, назовешься племянником… и вдруг окажется, что это не просто слова.
- Сахар тебе положить?.. Арте-ем, о чем думаешь?
Он встрепенулся.
- Прости, теть Люсь, засыпаю. Кого куда положить?
- Сахар. В чай.
- А надо?
- Вот я тебя и спрашиваю, надо ли?.. Тём, ты с девочками своими бесконечными завязывал бы. Не доведут до добра-то. Всю ночь ведь, небось, с красоткой какой кутил опять.
- Кутил. Красотка вот только не в курсе, - он вздохнул. – Теть Люсь, давай проще: ты себе чай как делаешь?
- Да себе-то без сахара, нельзя мне уже, Артемушка, здоровье не то. А ты у нас парень молодой, здоровый… на, держи сахарницу, сам сыпь сколько надо.
Он задумчиво посмотрел на жидкость в чашке, на белый песок в «сахарнице»… Слово «сахар» он слышал, запомнит. А вот чай… как он выглядит хоть до того, как его «приготовили»?
- Теть Люсь, а от чая можно посмотреть упаковку?
- А что упаковка? – не поняла она, но послушно протянула. – Обычный самый чай. Черный, без добавок. Или ты у нас такой не пьешь?
- Я любой не пью, - рассмотрев этикетку, он открыл коробку и любовался теперь мелкими скрученными комочками засохших листьев. – Но надо ж когда-то начинать…
- Да что случилось-то, Тём? Я ж вижу, ты не ради чая пришел.
«А ради чего ж?» - безмолвно вздохнул он. И признался:
- Да ребенком меня осчастливили…
- Допрыгался, то есть, – осуждающе кивнула старушка. – И когда родится? Или уже?
- Что? – нет, все же две бессонные ночи подряд дают себя знать. – А, нет, не в том смысле. Родилась уже. Лет шестнадцать назад. И не у меня. Понимаешь… это дочка маминой подруги. Приехала на лето. Город посмотреть захотелось. Ну и…самостоятельности, понятно. А мамочка и подсуетилась: зачем деньги за жилье платить, у Артема ж квартира, чай не чужие... Так что будет жить у меня. А у меня… плита сломалась.
- И планы на разгульную жизнь?
- Да планы… переиграем, - не понимал он ее веселья. Как и осуждения его «бесконечных девочек». Бесконечные – это ж хорошо. Это значит – не кончаются, ни одна из них. – Кормить мне ее нечем, вот проблема.
- И из-за этого ты с раннего утра так маешься? Плита-то, небось, не вчера сломалась? Вон худющий какой, сам ведь вообще про еду забываешь, верно? А для чьей-то там дочки все надо в лучшем виде!
