— Воронцова, привет. Ты вовремя. Я тут мимо пекарни проходил, взял круассанов дяде Паше и себе. А они возьми и положи лишний. Будешь? С шоколадом вроде.
Он развернул пакет — внутри и правда лежали три круассана, один с потёками глазури.
— Ты же такие любишь? — спросил он и тут же усмехнулся. — Хотя что я спрашиваю. Ты в пятом классе на каждый день рождения только их и просила. Мама твоя вечно ворчала, что потом крошки по всей квартире.
— Ты помнишь?
— Я всё помню, Воронцова.
Я взяла круассан и откусила. Мягкий, сладкий, хрустящий — именно такой, как я любила. Тёма стоял рядом и смотрел на меня с каким-то спокойным удовлетворением, будто сделал что-то важное.
— Тебе куда? — спросил он.
— К фонтану. У меня встреча.
— С Максом?
Я кивнула, дожёвывая. Тёма кивнул в ответ — без напряжения, без тени недовольства. Просто принял к сведению.
— Тогда нам по пути. Провожу до перекрёстка.
Мы пошли рядом. Улица была пустая — кто на работе, кто на речке, кто просто прячется от духоты. Я ела круассан и думала, что с Тёмой всегда вот так: не надо придумывать темы, не надо следить за лицом. Можно молчать, и это не будет неловко.
— Как там твоя лада? — спросила я, вспомнив машину на подъёмнике.
— Ожила почти. Карбюратор перебрал, теперь зажигание шаманить. Дядь Паша говорит, к выходным заведём.
— Ты её потом продашь?
— Не знаю, — он пожал плечами. — Может, себе оставлю. Первая машина, которую сам собрал, — это как… ну, не знаю. Как ребёнок.
Я фыркнула.
— Тёма Волков — отец железного младенца. Звучит как заголовок в газете.
— Запомню, — он улыбнулся.
Мы дошли до перекрёстка. Дальше мне было прямо, а ему — налево, к мастерской. Я остановилась.
— Спасибо за завтрак.
— На здоровье. Если что — ты знаешь, где меня найти.
Он махнул рукой и зашагал в сторону гаража. Я смотрела ему вслед и думала: когда в последний раз Макс помнил, что я люблю на завтрак?
Давно. Очень давно.
* * *
У фонтана было людно. Дети визжали, брызгаясь в мелкой чаше, мамаши сидели на лавочках с колясками, голуби дрались за крошки. Я села на бортик и достала телефон. Без пяти двенадцать.
В пять минут первого пришло сообщение.
«Прости, батя припахал. Сказал, срочно надо с документами помочь. Давай вечером? Или завтра?»
Я смотрела на экран и чувствовала, как внутри что-то медленно опускается — не гнев, не обида, а усталое узнавание.
Опять. В последний месяц это «опять» стало привычным.
Я набрала: «Ок. Не страшно» — и отправила, хотя было страшно. Не из-за пропущенной встречи. Из-за того, что я почти не расстроилась.
Когда это началось? Когда его «прости» перестало меня задевать?
Я просидела ещё минут десять, глядя на воду и бестолковую возню голубей. Хотелось куда-то пойти, чем-то занять руки. Домой не тянуло — там тишина, родительские недомолвки и Кирилл с его усталыми глазами. И я пошла, сама не зная куда.
Ноги принесли к мастерской.
* * *
Тёма лежал под всё той же машиной, только теперь из-под днища торчали его ноги в заляпанных маслом кроссовках и доносилось приглушённое бормотание. Я постучала по железному порогу.
— Есть кто живой?
Ноги зашевелились, и Тёма выкатился наружу на старой тележке. Лицо у него было перепачкано, волосы стояли дыбом, но глаза блестели.
— Воронцова? А ты чего не на свидании?
— Отменилось, — я пожала плечами, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Решила вот… проверить, как там железный младенец.
Тёма сел, вытер руки о ветошь и внимательно на меня посмотрел. Ничего не спросил. Просто кивнул на канистру.
— Хочешь попробовать? Масло менять — проще, чем кажется.
— Я в этом ничего не понимаю.
— Вот и научишься. В жизни пригодится.
Он протянул мне огромные перчатки — явно не по размеру — и показал на поддон. Следующие полчаса я, краснея и чертыхаясь, пыталась открутить пробку, пока Тёма стоял рядом и давал советы, которые я тут же забывала. Масло капнуло на футболку, потом на щёку, и я рассмеялась — громко, взахлёб, впервые за день.
— У тебя талант, Воронцова, — Тёма покачал головой, но улыбался. — Всё превращать в маленький хаос.
— Зато весело, — я вытерла щёку тыльной стороной перчатки и, кажется, размазала масло ещё больше. — Клиенты будут в восторге от такого сервиса.
— Ага, с автографом на поддоне.
Я снова засмеялась. Тёма смотрел на меня и смеялся тоже — беззлобно, тепло. В мастерской пахло бензином, старой резиной и чем-то ещё — может, простотой. Здесь не нужно было держать спину и улыбаться по расписанию.
— Ты сегодня какая-то другая, — сказал он вдруг, когда мы убирали инструменты.
— Какая?
— Не знаю. Живая, что ли.
Я не нашлась с ответом. Просто стояла и вертела в руках гаечный ключ, чувствуя, как кровь приливает к щекам.
Живая. Давно меня так не называли.
* * *
Дождь начался внезапно, когда я уже собиралась уходить. Ливануло так, что за воротами мастерской стало не видно дальше пары метров. Я стояла под козырьком и смотрела на стену воды.
— Провожу, — Тёма вышел с зонтом. — Тут недалеко, но до нитки промокнешь.
Зонт был маленький, с погнутым прутом, и едва прикрывал двоих. Нам пришлось идти плечом к плечу, и я чувствовала тепло его руки сквозь мокрую ткань футболки. От него пахло железом и дождём.
— Расскажи про мотоцикл, — попросила я, просто чтобы не молчать. — Ты говорил, сам собрал.
Тёма оживился. Рассказывал, как нашёл остов в сарае у деда, как дядя Паша помогал с движком, как первую зиму детали лежали прямо в его комнате, и мать ругалась, что бензином воняет. Я слушала и смотрела на его профиль — капли на ресницах, упрямый подбородок, улыбка уголком рта.
Он говорит о своём мотоцикле так, как другие говорят о мечте. И в этом он весь.
Дождь начал стихать, когда мы подошли к моему подъезду. Тёма сложил зонт и стряхнул воду.
— Спасибо, — сказала я, переминаясь с ноги на ногу. — За всё. За круассан, за масло, за…
— Да ладно, — он перебил мягко. — Чего там.
Мы постояли ещё немного. Я чувствовала, что должна что-то сказать, но слова не складывались. Тёма вдруг протянул руку и смахнул с моей щеки засохшее пятнышко масла, которое я пропустила.
— Иди, Воронцова. А то промокнешь.
Я кивнула и шагнула к двери. Уже взявшись за ручку, обернулась. Он стоял под дождём, без зонта, и смотрел мне вслед. Увидев, что я обернулась, улыбнулся и махнул рукой — иди, мол — и зашагал в обратную сторону, к мастерской.
Я постояла ещё немного, глядя, как его широкая спина удаляется по мокрому тротуару. Потом развернулась и пошла не домой, а в другую сторону — к парку.
* * *
После дождя воздух стал прозрачным и вкусным. В парке почти никого не было, только пара собачников под навесом. Я села на скамейку, вытянула ноги и закрыла глаза. В голове крутился сегодняшний день: круассан, перепачканная футболка, смех Тёмы, его «живая». И то, как он смотрел, когда я уходила.
Телефон завибрировал. Макс.
«Точно не обижаешься? Завтра сто процентов увидимся».
Я набрала «Не обижаюсь» и отправила. Потом дописала: «Спокойной ночи». Он ответил смайликом. Я смотрела на экран и думала: вот так мы теперь общаемся. Смайлик вместо слов. «Ок» вместо «я скучаю».
Чат с Тёмой был пуст. Я открыла его, посмотрела на последнее сообщение — ещё со вчерашнего дня, про карбюратор. Хотела написать что-то, но передумала. Зачем? Он и так всё понимает.
Я убрала телефон в карман и подняла голову. Небо после ливня было высоким, светлым, хотя уже вечерело. Ветка над скамейкой роняла редкие капли. Я подумала: интересно, а Тёма сейчас что делает? Наверное, опять возится с «ладой». Или сидит у дяди Паши, пьёт чай и слушает его байки.
Домой я вернулась уже затемно. В прихожей горел свет, но в квартире было тихо. Я разулась, прошла в свою комнату и села на кровать. На футболке темнело пятно от масла. Я потрогала его пальцем — сухое, не отстирается, наверное.
Ну и пусть.
Я легла, не раздеваясь, и уставилась в потолок.
Телефон пискнул. Я потянулась за ним, уже зная, что это не Макс. Сообщение от Тёмы:
«Завтра покажу, как свечи менять. Это ещё веселее, чем масло».
Я улыбнулась и написала: «Договорились». Отложила мобильник и закрыла глаза. Засыпая, я думала не о Максе и не о завтрашней встрече с ним. Я думала о том, как пахнет бензин в мастерской. И о том, что впервые за долгое время мне было не страшно.
Первая трещина
Аня
Телефон пискнул в тот момент, когда я красила ресницы. Рука дрогнула, и чёрная полоска ушла куда-то к виску. Чертыхаясь, я схватила ватную палочку и только потом глянула на экран.
Макс.
«Ань, прости. Сегодня не получится. Соне надо помочь с переездом к бабушке, там коробки, какая-то мебель. Я обещал ещё вчера, забыл сказать. Давай завтра?»
Я перечитала сообщение трижды. Сначала — не веря. Потом — надеясь, что неправильно поняла. Потом — с тихой, поднимающейся откуда-то из живота яростью.
Соня. Опять Соня.
Вчера он отменил встречу из-за отца. Сегодня — из-за неё. Коробки, мебель. Можно подумать, в этом городе больше некому таскать тяжести. Можно подумать, у неё нет других знакомых. Можно подумать, я совсем ничего не значу.
Я швырнула телефон на кровать. Он подпрыгнул и замер экраном вниз. В висках застучало. Хотелось набрать его и заорать: «Ты серьёзно? Она появилась пять дней назад, а ты уже бросаешь всё ради её коробок?» Хотелось написать что-то едкое, злое, чтобы он понял, как мне больно.
Но я не сделала ни того, ни другого.
Вместо этого я глубоко вздохнула, сосчитала до десяти и взяла телефон. Пальцы дрожали, но набрала ровно:
«Ок. Завтра так завтра»
Отправила. И замерла, глядя на экран. Может, он ответит? Может, скажет: «Прости, я дурак, сейчас приеду»? Может, хотя бы спросит, не обиделась ли я?
Тишина.
Я отложила телефон и села на кровать, обхватив колени руками. В зеркале напротив отражалась девушка с одной накрашенной ресницей и размазанной полоской у виска. Выглядела она жалко.
Он выбрал её. Даже если это просто коробки. Даже если на один день. Выбрал не меня.
Я запретила себе плакать. Встала, пошла в ванную, смыла косметику. Умылась холодной водой. Посмотрела на себя в зеркало — лицо спокойное, почти безразличное.
Отлично. Так и держать.
В коридоре послышались шаги. Кирилл вышел из своей комнаты — взлохмаченный, в мятой футболке, с книгой в руке. Увидев меня, он замер.
— Ты чего такая? Опять Макс?
— С чего ты взял?
— Ну, ты красилась, а теперь не накрашена. И лицо такое, будто тебе лимон в чай подбросили.
Я слабо улыбнулась.
— Он отменил встречу. Соню перевозит.
Кирилл присвистнул.
— Серьёзно? А ты что?
— Сказала «ок».
— И всё?
— А что ещё? — я пожала плечами. — Скандалить? Плакать? Бежать за ним с топором?
— Топор — это сильно, — он хмыкнул. — Но поговорить стоит. Серьёзно, Ань. Он на тебя ездит, потому что ты позволяешь.
Я отвернулась к зеркалу и принялась собирать волосы в хвост.
— Ты слишком умный для своих лет, ты в курсе?
— В курсе. — Он пихнул меня плечом. — Ладно, пойду к себе. Если что — я тут.
Он ушёл, а я ещё долго стояла перед зеркалом, глядя на своё отражение. Кирилл прав. Я позволяю. Я всегда позволяю, потому что быть «понимающей» — это единственное, что у меня получается лучше всего.
Я вышла из дома, даже не завтракая. Ноги сами несли по привычному маршруту, но на полпути я свернула не к фонтану, а совсем в другую сторону. К мастерской.
* * *
Ворота были распахнуты настежь, и изнутри доносился не привычный стрекот инструментов, а чей-то надсадный кашель и звон упавшего железа.
Тёма стоял у верстака и пытался открутить что-то большое, ржавое, зажатое в тиски. Рядом валялась погнутая отвёртка. Увидев меня, он выпрямился и убрал волосы со лба тыльной стороной ладони, оставив на виске чёрную полосу.
— О, Воронцова. Вовремя. Подержи вот эту штуку, а то она живёт своей жизнью.
— Что это?
— Стартер от «лады». Закис насмерть. Дядя Паша сказал — выкинуть, а я решил реанимировать.
Я подошла и упёрлась руками в железную болванку, пока Тёма снова навалился на ключ. Что-то хрустнуло, и гайка наконец поддалась. Он вытер пот со лба и усмехнулся.
— Видала? Терпение и труд.
— И я, — добавила я, отпуская стартер. — Я тоже пригодилась.
— Без тебя бы не справился, — кивнул он серьёзно, но глаза смеялись.
Он отложил стартер в сторону и потянулся за другой деталью — на этот раз маленькой, блестящей. Свеча зажигания. Покрутил в пальцах и вдруг протянул мне.
— Держи. Следующий уровень. Свечи менять.
— Я думала, это сложно.
— Сложно — это когда не знаешь. А я тебе покажу.
Он протянул мне ключ.
— Держи. Вон те четыре штуки. Выкручивай аккуратно, не сорви резьбу.
Я взяла ключ и склонилась над двигателем. Свечи сидели глубоко, в каких-то колодцах, и я долго не могла нащупать нужный угол. Тёма стоял рядом, подсказывал тихо, терпеливо. Его спокойный голос действовал как якорь — держал на плаву, не давал провалиться в утреннюю обиду.
— Нежнее, Воронцова, — сказал он, когда я с натугой рванула ключ. — Это тебе не Максу претензии высказывать.
Я замерла. Ключ застыл в руке.
— Я не…
— Да ладно, — он пожал плечами, но без насмешки. — Я же вижу как ты напряжена. Он опять что-то отменил?
Я молчала. Смотрела на свои руки в перчатках и пыталась подобрать слова. Но они не складывались. Вместо ответа я просто крутанула ключ, и свеча наконец поддалась.
— Он Соне помогает, — сказала я тихо, не глядя на Тёму. — Переезд у неё.
Тёма кивнул. Просто кивнул и протянул мне новую свечу.
— Понятно. Вкручивай теперь. Только ровно, без перекоса.
И всё. Никаких комментариев. Никакого «вот козёл». Просто работа. Его спокойное присутствие держало на плаву, не давало провалиться в утреннюю обиду.
Я вкрутила свечу, стараясь не думать о том, что Макс сейчас где-то там, с ней. Поднимает коробки, смеётся над её шутками, смотрит на неё тем самым взглядом, который я поймала у костра.
— Готово, — сказала я, выпрямляясь.
Тёма заглянул в колодец, проверил.
— Молодец. Ещё пара уроков — и можешь в автосервис устраиваться.
— Только если ты будешь моим напарником, — я слабо улыбнулась. — Одна я всё развалю.
— Договорились, — он поднял большой палец, и я почувствовала, как что-то внутри отпускает.
Он снова склонился над верстаком, а я отошла к старому диванчику у стены и села, подобрав ноги. В мастерской пахло бензином и металлической пылью, где-то на улице гудели провода, и всё это вместе складывалось в странное, уютное ощущение. Как будто здесь можно было просто быть — без объяснений, без оправданий.
Тёма, не оборачиваясь, сказал:
— Знаешь, Воронцова. Обижаться — это нормально. Ты не обязана всегда быть понимающей.
Я промолчала. Но где-то глубоко, под слоем усталости и обид, его слова легли на нужное место.
* * *
Я вышла из мастерской, когда солнце уже скатилось к верхушкам тополей. Тёма остался возиться со своим стартером — сказал, что сегодня хочет добить его до конца, и махнул рукой на прощание, даже не обернувшись. В кармане лежал телефон, молчавший с самого утра, если не считать того короткого «ок» от Макса в ответ на моё дежурное согласие.
Домой не тянуло. Там — тишина, родительское напряжение и Кирилл в наушниках. Вместо этого я свернула к реке.
Наш город стоял на высоком берегу, и к воде вела старая бетонная лестница, раскрошенная по краям, заросшая спорышом.
Он развернул пакет — внутри и правда лежали три круассана, один с потёками глазури.
— Ты же такие любишь? — спросил он и тут же усмехнулся. — Хотя что я спрашиваю. Ты в пятом классе на каждый день рождения только их и просила. Мама твоя вечно ворчала, что потом крошки по всей квартире.
— Ты помнишь?
— Я всё помню, Воронцова.
Я взяла круассан и откусила. Мягкий, сладкий, хрустящий — именно такой, как я любила. Тёма стоял рядом и смотрел на меня с каким-то спокойным удовлетворением, будто сделал что-то важное.
— Тебе куда? — спросил он.
— К фонтану. У меня встреча.
— С Максом?
Я кивнула, дожёвывая. Тёма кивнул в ответ — без напряжения, без тени недовольства. Просто принял к сведению.
— Тогда нам по пути. Провожу до перекрёстка.
Мы пошли рядом. Улица была пустая — кто на работе, кто на речке, кто просто прячется от духоты. Я ела круассан и думала, что с Тёмой всегда вот так: не надо придумывать темы, не надо следить за лицом. Можно молчать, и это не будет неловко.
— Как там твоя лада? — спросила я, вспомнив машину на подъёмнике.
— Ожила почти. Карбюратор перебрал, теперь зажигание шаманить. Дядь Паша говорит, к выходным заведём.
— Ты её потом продашь?
— Не знаю, — он пожал плечами. — Может, себе оставлю. Первая машина, которую сам собрал, — это как… ну, не знаю. Как ребёнок.
Я фыркнула.
— Тёма Волков — отец железного младенца. Звучит как заголовок в газете.
— Запомню, — он улыбнулся.
Мы дошли до перекрёстка. Дальше мне было прямо, а ему — налево, к мастерской. Я остановилась.
— Спасибо за завтрак.
— На здоровье. Если что — ты знаешь, где меня найти.
Он махнул рукой и зашагал в сторону гаража. Я смотрела ему вслед и думала: когда в последний раз Макс помнил, что я люблю на завтрак?
Давно. Очень давно.
* * *
У фонтана было людно. Дети визжали, брызгаясь в мелкой чаше, мамаши сидели на лавочках с колясками, голуби дрались за крошки. Я села на бортик и достала телефон. Без пяти двенадцать.
В пять минут первого пришло сообщение.
«Прости, батя припахал. Сказал, срочно надо с документами помочь. Давай вечером? Или завтра?»
Я смотрела на экран и чувствовала, как внутри что-то медленно опускается — не гнев, не обида, а усталое узнавание.
Опять. В последний месяц это «опять» стало привычным.
Я набрала: «Ок. Не страшно» — и отправила, хотя было страшно. Не из-за пропущенной встречи. Из-за того, что я почти не расстроилась.
Когда это началось? Когда его «прости» перестало меня задевать?
Я просидела ещё минут десять, глядя на воду и бестолковую возню голубей. Хотелось куда-то пойти, чем-то занять руки. Домой не тянуло — там тишина, родительские недомолвки и Кирилл с его усталыми глазами. И я пошла, сама не зная куда.
Ноги принесли к мастерской.
* * *
Тёма лежал под всё той же машиной, только теперь из-под днища торчали его ноги в заляпанных маслом кроссовках и доносилось приглушённое бормотание. Я постучала по железному порогу.
— Есть кто живой?
Ноги зашевелились, и Тёма выкатился наружу на старой тележке. Лицо у него было перепачкано, волосы стояли дыбом, но глаза блестели.
— Воронцова? А ты чего не на свидании?
— Отменилось, — я пожала плечами, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Решила вот… проверить, как там железный младенец.
Тёма сел, вытер руки о ветошь и внимательно на меня посмотрел. Ничего не спросил. Просто кивнул на канистру.
— Хочешь попробовать? Масло менять — проще, чем кажется.
— Я в этом ничего не понимаю.
— Вот и научишься. В жизни пригодится.
Он протянул мне огромные перчатки — явно не по размеру — и показал на поддон. Следующие полчаса я, краснея и чертыхаясь, пыталась открутить пробку, пока Тёма стоял рядом и давал советы, которые я тут же забывала. Масло капнуло на футболку, потом на щёку, и я рассмеялась — громко, взахлёб, впервые за день.
— У тебя талант, Воронцова, — Тёма покачал головой, но улыбался. — Всё превращать в маленький хаос.
— Зато весело, — я вытерла щёку тыльной стороной перчатки и, кажется, размазала масло ещё больше. — Клиенты будут в восторге от такого сервиса.
— Ага, с автографом на поддоне.
Я снова засмеялась. Тёма смотрел на меня и смеялся тоже — беззлобно, тепло. В мастерской пахло бензином, старой резиной и чем-то ещё — может, простотой. Здесь не нужно было держать спину и улыбаться по расписанию.
— Ты сегодня какая-то другая, — сказал он вдруг, когда мы убирали инструменты.
— Какая?
— Не знаю. Живая, что ли.
Я не нашлась с ответом. Просто стояла и вертела в руках гаечный ключ, чувствуя, как кровь приливает к щекам.
Живая. Давно меня так не называли.
* * *
Дождь начался внезапно, когда я уже собиралась уходить. Ливануло так, что за воротами мастерской стало не видно дальше пары метров. Я стояла под козырьком и смотрела на стену воды.
— Провожу, — Тёма вышел с зонтом. — Тут недалеко, но до нитки промокнешь.
Зонт был маленький, с погнутым прутом, и едва прикрывал двоих. Нам пришлось идти плечом к плечу, и я чувствовала тепло его руки сквозь мокрую ткань футболки. От него пахло железом и дождём.
— Расскажи про мотоцикл, — попросила я, просто чтобы не молчать. — Ты говорил, сам собрал.
Тёма оживился. Рассказывал, как нашёл остов в сарае у деда, как дядя Паша помогал с движком, как первую зиму детали лежали прямо в его комнате, и мать ругалась, что бензином воняет. Я слушала и смотрела на его профиль — капли на ресницах, упрямый подбородок, улыбка уголком рта.
Он говорит о своём мотоцикле так, как другие говорят о мечте. И в этом он весь.
Дождь начал стихать, когда мы подошли к моему подъезду. Тёма сложил зонт и стряхнул воду.
— Спасибо, — сказала я, переминаясь с ноги на ногу. — За всё. За круассан, за масло, за…
— Да ладно, — он перебил мягко. — Чего там.
Мы постояли ещё немного. Я чувствовала, что должна что-то сказать, но слова не складывались. Тёма вдруг протянул руку и смахнул с моей щеки засохшее пятнышко масла, которое я пропустила.
— Иди, Воронцова. А то промокнешь.
Я кивнула и шагнула к двери. Уже взявшись за ручку, обернулась. Он стоял под дождём, без зонта, и смотрел мне вслед. Увидев, что я обернулась, улыбнулся и махнул рукой — иди, мол — и зашагал в обратную сторону, к мастерской.
Я постояла ещё немного, глядя, как его широкая спина удаляется по мокрому тротуару. Потом развернулась и пошла не домой, а в другую сторону — к парку.
* * *
После дождя воздух стал прозрачным и вкусным. В парке почти никого не было, только пара собачников под навесом. Я села на скамейку, вытянула ноги и закрыла глаза. В голове крутился сегодняшний день: круассан, перепачканная футболка, смех Тёмы, его «живая». И то, как он смотрел, когда я уходила.
Телефон завибрировал. Макс.
«Точно не обижаешься? Завтра сто процентов увидимся».
Я набрала «Не обижаюсь» и отправила. Потом дописала: «Спокойной ночи». Он ответил смайликом. Я смотрела на экран и думала: вот так мы теперь общаемся. Смайлик вместо слов. «Ок» вместо «я скучаю».
Чат с Тёмой был пуст. Я открыла его, посмотрела на последнее сообщение — ещё со вчерашнего дня, про карбюратор. Хотела написать что-то, но передумала. Зачем? Он и так всё понимает.
Я убрала телефон в карман и подняла голову. Небо после ливня было высоким, светлым, хотя уже вечерело. Ветка над скамейкой роняла редкие капли. Я подумала: интересно, а Тёма сейчас что делает? Наверное, опять возится с «ладой». Или сидит у дяди Паши, пьёт чай и слушает его байки.
Домой я вернулась уже затемно. В прихожей горел свет, но в квартире было тихо. Я разулась, прошла в свою комнату и села на кровать. На футболке темнело пятно от масла. Я потрогала его пальцем — сухое, не отстирается, наверное.
Ну и пусть.
Я легла, не раздеваясь, и уставилась в потолок.
Телефон пискнул. Я потянулась за ним, уже зная, что это не Макс. Сообщение от Тёмы:
«Завтра покажу, как свечи менять. Это ещё веселее, чем масло».
Я улыбнулась и написала: «Договорились». Отложила мобильник и закрыла глаза. Засыпая, я думала не о Максе и не о завтрашней встрече с ним. Я думала о том, как пахнет бензин в мастерской. И о том, что впервые за долгое время мне было не страшно.
Глава 5.
Первая трещина
Аня
Телефон пискнул в тот момент, когда я красила ресницы. Рука дрогнула, и чёрная полоска ушла куда-то к виску. Чертыхаясь, я схватила ватную палочку и только потом глянула на экран.
Макс.
«Ань, прости. Сегодня не получится. Соне надо помочь с переездом к бабушке, там коробки, какая-то мебель. Я обещал ещё вчера, забыл сказать. Давай завтра?»
Я перечитала сообщение трижды. Сначала — не веря. Потом — надеясь, что неправильно поняла. Потом — с тихой, поднимающейся откуда-то из живота яростью.
Соня. Опять Соня.
Вчера он отменил встречу из-за отца. Сегодня — из-за неё. Коробки, мебель. Можно подумать, в этом городе больше некому таскать тяжести. Можно подумать, у неё нет других знакомых. Можно подумать, я совсем ничего не значу.
Я швырнула телефон на кровать. Он подпрыгнул и замер экраном вниз. В висках застучало. Хотелось набрать его и заорать: «Ты серьёзно? Она появилась пять дней назад, а ты уже бросаешь всё ради её коробок?» Хотелось написать что-то едкое, злое, чтобы он понял, как мне больно.
Но я не сделала ни того, ни другого.
Вместо этого я глубоко вздохнула, сосчитала до десяти и взяла телефон. Пальцы дрожали, но набрала ровно:
«Ок. Завтра так завтра»
Отправила. И замерла, глядя на экран. Может, он ответит? Может, скажет: «Прости, я дурак, сейчас приеду»? Может, хотя бы спросит, не обиделась ли я?
Тишина.
Я отложила телефон и села на кровать, обхватив колени руками. В зеркале напротив отражалась девушка с одной накрашенной ресницей и размазанной полоской у виска. Выглядела она жалко.
Он выбрал её. Даже если это просто коробки. Даже если на один день. Выбрал не меня.
Я запретила себе плакать. Встала, пошла в ванную, смыла косметику. Умылась холодной водой. Посмотрела на себя в зеркало — лицо спокойное, почти безразличное.
Отлично. Так и держать.
В коридоре послышались шаги. Кирилл вышел из своей комнаты — взлохмаченный, в мятой футболке, с книгой в руке. Увидев меня, он замер.
— Ты чего такая? Опять Макс?
— С чего ты взял?
— Ну, ты красилась, а теперь не накрашена. И лицо такое, будто тебе лимон в чай подбросили.
Я слабо улыбнулась.
— Он отменил встречу. Соню перевозит.
Кирилл присвистнул.
— Серьёзно? А ты что?
— Сказала «ок».
— И всё?
— А что ещё? — я пожала плечами. — Скандалить? Плакать? Бежать за ним с топором?
— Топор — это сильно, — он хмыкнул. — Но поговорить стоит. Серьёзно, Ань. Он на тебя ездит, потому что ты позволяешь.
Я отвернулась к зеркалу и принялась собирать волосы в хвост.
— Ты слишком умный для своих лет, ты в курсе?
— В курсе. — Он пихнул меня плечом. — Ладно, пойду к себе. Если что — я тут.
Он ушёл, а я ещё долго стояла перед зеркалом, глядя на своё отражение. Кирилл прав. Я позволяю. Я всегда позволяю, потому что быть «понимающей» — это единственное, что у меня получается лучше всего.
Я вышла из дома, даже не завтракая. Ноги сами несли по привычному маршруту, но на полпути я свернула не к фонтану, а совсем в другую сторону. К мастерской.
* * *
Ворота были распахнуты настежь, и изнутри доносился не привычный стрекот инструментов, а чей-то надсадный кашель и звон упавшего железа.
Тёма стоял у верстака и пытался открутить что-то большое, ржавое, зажатое в тиски. Рядом валялась погнутая отвёртка. Увидев меня, он выпрямился и убрал волосы со лба тыльной стороной ладони, оставив на виске чёрную полосу.
— О, Воронцова. Вовремя. Подержи вот эту штуку, а то она живёт своей жизнью.
— Что это?
— Стартер от «лады». Закис насмерть. Дядя Паша сказал — выкинуть, а я решил реанимировать.
Я подошла и упёрлась руками в железную болванку, пока Тёма снова навалился на ключ. Что-то хрустнуло, и гайка наконец поддалась. Он вытер пот со лба и усмехнулся.
— Видала? Терпение и труд.
— И я, — добавила я, отпуская стартер. — Я тоже пригодилась.
— Без тебя бы не справился, — кивнул он серьёзно, но глаза смеялись.
Он отложил стартер в сторону и потянулся за другой деталью — на этот раз маленькой, блестящей. Свеча зажигания. Покрутил в пальцах и вдруг протянул мне.
— Держи. Следующий уровень. Свечи менять.
— Я думала, это сложно.
— Сложно — это когда не знаешь. А я тебе покажу.
Он протянул мне ключ.
— Держи. Вон те четыре штуки. Выкручивай аккуратно, не сорви резьбу.
Я взяла ключ и склонилась над двигателем. Свечи сидели глубоко, в каких-то колодцах, и я долго не могла нащупать нужный угол. Тёма стоял рядом, подсказывал тихо, терпеливо. Его спокойный голос действовал как якорь — держал на плаву, не давал провалиться в утреннюю обиду.
— Нежнее, Воронцова, — сказал он, когда я с натугой рванула ключ. — Это тебе не Максу претензии высказывать.
Я замерла. Ключ застыл в руке.
— Я не…
— Да ладно, — он пожал плечами, но без насмешки. — Я же вижу как ты напряжена. Он опять что-то отменил?
Я молчала. Смотрела на свои руки в перчатках и пыталась подобрать слова. Но они не складывались. Вместо ответа я просто крутанула ключ, и свеча наконец поддалась.
— Он Соне помогает, — сказала я тихо, не глядя на Тёму. — Переезд у неё.
Тёма кивнул. Просто кивнул и протянул мне новую свечу.
— Понятно. Вкручивай теперь. Только ровно, без перекоса.
И всё. Никаких комментариев. Никакого «вот козёл». Просто работа. Его спокойное присутствие держало на плаву, не давало провалиться в утреннюю обиду.
Я вкрутила свечу, стараясь не думать о том, что Макс сейчас где-то там, с ней. Поднимает коробки, смеётся над её шутками, смотрит на неё тем самым взглядом, который я поймала у костра.
— Готово, — сказала я, выпрямляясь.
Тёма заглянул в колодец, проверил.
— Молодец. Ещё пара уроков — и можешь в автосервис устраиваться.
— Только если ты будешь моим напарником, — я слабо улыбнулась. — Одна я всё развалю.
— Договорились, — он поднял большой палец, и я почувствовала, как что-то внутри отпускает.
Он снова склонился над верстаком, а я отошла к старому диванчику у стены и села, подобрав ноги. В мастерской пахло бензином и металлической пылью, где-то на улице гудели провода, и всё это вместе складывалось в странное, уютное ощущение. Как будто здесь можно было просто быть — без объяснений, без оправданий.
Тёма, не оборачиваясь, сказал:
— Знаешь, Воронцова. Обижаться — это нормально. Ты не обязана всегда быть понимающей.
Я промолчала. Но где-то глубоко, под слоем усталости и обид, его слова легли на нужное место.
* * *
Я вышла из мастерской, когда солнце уже скатилось к верхушкам тополей. Тёма остался возиться со своим стартером — сказал, что сегодня хочет добить его до конца, и махнул рукой на прощание, даже не обернувшись. В кармане лежал телефон, молчавший с самого утра, если не считать того короткого «ок» от Макса в ответ на моё дежурное согласие.
Домой не тянуло. Там — тишина, родительское напряжение и Кирилл в наушниках. Вместо этого я свернула к реке.
Наш город стоял на высоком берегу, и к воде вела старая бетонная лестница, раскрошенная по краям, заросшая спорышом.
