ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ ОТ АВТОРА
Это тёмная история. В ней нет лёгкой романтики, быстрого исцеления и гарантированного счастья.
В тексте присутствуют:
· откровенные сцены интимной близости;
· натуралистичное описание драк, боёв без правил и гонок;
· нецензурная лексика;
· упоминание наркотиков и зависимости;
· травматичное прошлое героев;
· сложные, неоднозначные отношения, где контроль, страх и уязвимость переплетены с привязанностью.
Это дарк-роман и криминальная драма. История о том, что любовь не всегда спасает — иногда она лишь вскрывает то, что прячется внутри.
Если вы готовы — добро пожаловать.
18+
Ночь, которая нас изменила
Год назад.
Восточный Лос-Анджелес.
02:47 ночи.
Лос-Анджелес в кино всегда продавали как ложь, в которую хочется поверить.
Там он блестел витринами, мокрым асфальтом после редкого дождя, барами на крышах, где люди пьют красивое пойло и трахаются без последствий. Но мой Лос-Анджелес в два сорок семь ночи вонял перегретым асфальтом, протухшей рыбой из мусорки у мексиканской забегаловки, бензином и сладковатым дымом дешёвой травки. Здесь не исполнялись желания. Здесь люди просто пытались не сдохнуть до рассвета, сохранив последнее: зубы, пару сотен баксов, остатки порошка в пакетике или хотя бы подобие самоуважения.
Ник не брал трубку уже третий час.
Я стояла посреди нашей кухни в Бойл-Хайтс и так сильно прижимала телефон к уху, будто могла выдавить из него ответ. На экране висели восемнадцать пропущенных. Ниже — мои сообщения. Жалкие, злые, испуганные.
Где ты?
Мама не спит.
Ник, блядь, ответь.
Пожалуйста.
Я тебя придушу.
Последнее висело непрочитанным.
За столом сидела мама. Марго Морено. В выцветшем халате в цветочек, с резинкой на запястье и ссутулившись так, будто весь мир решил повиснуть именно на её плечах. Водила пальцем по краю старой клеёнки с дурацкими лимонами и делала вид, что беду ещё можно пересидеть, если не смотреть ей в глаза.
Это был её старый фокус.
Не называть вещи своими именами. Не говорить “срыв”, “доза”, “торчки”, “долг”. Будто ужас без названия вдруг постесняется войти в дом.
— Он просто загулял, — тихо сказала она, не поднимая глаз. — Ты же знаешь, какой он.
Знаю.
Красивый. Добрый. Слабый. Раздавленный в хлам.
Мой брат был из тех, кого сначала хочется спасать, а потом встряхнуть так, чтобы из головы вылетела вся дурь. В детстве он отдавал мне последнюю конфету, если на двоих оставалась одна. В семнадцать научил водить раздолбанный форд соседа. В двадцать четыре научился врать с таким честным ебалом, что хотелось аплодировать стоя.
— Может, он у друзей, — тихо добавила мама.
Я посмотрела на неё.
— Мам. У него нет друзей.
Она отвела взгляд.
Потому что мы обе знали правду. У Ника давно не осталось приятелей. Остались уроды, с которыми он нюхал с одного ключа, таскался по притонам и которые вспоминали о нём, только когда с него можно было что-то взять.
Или с нас.
Я снова набрала его номер.
Гудки.
Потом автоответчик.
— Лиззи, не ходи никуда, — сказала мама. — Почти три ночи.
— Вот именно.
Она встала и схватила меня за запястье. Пальцы у неё были холодные, пахли хлоркой и кремом для рук. После смерти папы она мыла полы в клиниках, школах, офисах — везде, где платили наличными и не задавали лишних вопросов. Иногда мне казалось, что хлорка въелась в неё глубже кожи, и если порезать ей руку, из вены польётся белая вода.
— Подожди до утра.
— Если я подожду до утра, мы потом будем искать его в морге, в канаве или в участке. Выбирай, что тебе приятнее.
Она закрыла глаза.
Я пожалела сразу.
Но поздно.
Телефон завибрировал.
Сообщение.
Не от Ника. Номер левый.
Видел его у старых складов. Район доков. Он влетел по самые гланды.
Я перечитала дважды.
Слова “влетел по самые гланды” прошлись по позвоночнику липким холодом.
Потому что последние два года у Ника все проблемы пахли одинаково — коксом, чужими деньгами и людьми, для которых чужая шкура — лишь способ передать привет другому должнику.
— Я быстро, — сказала я.
Марго побледнела, но не стала устраивать сцену. Она уже поняла, что удержать меня не сможет.
— Будь осторожна.
— Постараюсь.
Я натянула кеды, схватила сумку, сунула в неё баллончик и вышла на улицу.
Такси подъехало минут через семь. За рулём сидел пожилой мексиканец с грубым лицом и чётками, болтающимися на зеркале заднего вида. Когда я назвала адрес, он посмотрел на меня так, будто я попросила отвезти меня не в доки, а к самому Люциферу на минет.
— Senorita, вы уверены?
— Нет, — честно сказала я. — Но ехать надо.
Он тяжело выдохнул и включил поворотник.
Всю дорогу город тянулся за окном как больной зверь, который слишком давно не спал. Пальмы. Неон. Обоссанные стены. Ларьки с сомнительной едой. Девки на шпильках у обочины — издалека королевы, вблизи уставшие с мёртвыми глазами, которые давно перестали делить ночь на хорошую и плохую.
На красном светофоре рядом с нами остановился чёрный спорткар. Низкий, хищный, с тонировкой. Музыка из него била в стёкла. За рулём парень с золотой цепью и мордой человека, у которого есть бабки, дурь в крови и короткий жизненный маршрут.
Этот город любил маски.
Здесь можно было выглядеть как бог и гнить как падаль.
Машина остановилась у старого склада из рифлёного железа. Ни вывески, ни окон. Только стены в граффити, ряд тачек и глухой, утробный бас, от которого дрожал асфальт.
— Я подожду пять минут, — сказал водитель.
Я потянулась за дверной ручкой.
— Не надо.
— Девочка...
— Правда. Не надо.
Потому что если это то место, о котором я думаю, ждать меня — пустая трата времени. Либо я выйду сама. Либо меня вынесут вперёд ногами.
Он перекрестил меня взглядом, как проклятую, и газанул прочь.
Воздух ударил в лицо коктейлем из бензина, соли с залива и чего-то ржавого, старого, как сама нищета. Я засунула телефон в задний карман джинсов, проверила баллончик в сумке и двинулась вдоль стены склада, обходя главный вход. У ворот торчали два бугая — такие экземпляры обычно попадают в полицейские сводки, а не в семейные альбомы.
Я обогнула здание. Сзади, у погрузочной зоны, было темнее и зловоннее. Мусорные баки, мокрый картон, лужа с радужной плёнкой. Из приоткрытой железной двери несло перегаром, сигаретным смрадом, потом и тем особым электричеством, которое искрит только там, где толпа собралась посмотреть, как кому-то превращают лицо в кровавую кашу.
Я могла уйти.
Включить голову. Вспомнить про инстинкт самосохранения. Хотя бы раз в жизни поступить как нормальный человек.
Вместо этого я шагнула внутрь.
Гул ударил по перепонкам сразу.
Не музыка — звериный рёв.
Огромный склад переоборудовали под логово для тех, кому обычной жизни не хватало. Под потолком висели прожектора. Вспыхивали чужие зубы. Блестели бутылки. Шуршали купюры. Какой-то ублюдок орал на букмекера. Рядом девица втирала дорожку прямо с экрана айфона. В углу мужик мял силиконовую грудь, пока другого рвало у стены.
Я начала протискиваться сквозь толпу. Чья-то потная ладонь хлопнула меня по заднице.
— Эй, крошка, отсос не предлагаешь? — заржал кто-то.
Я даже не обернулась.
Высматривала Ника. Его дурацкую джинсовку. Его шаркающую походку. Его лицо.
Потом толпа колыхнулась, и я увидела ринг.
Точнее, бетонный круг, огороженный цепями.
На полу была кровь. Настоящая. Уже подсохшая в трещинах бетона.
Внутри дрались двое.
Первый — бритый кабан с бицепсами как окорока и кулаками-кувалдами.
Второй двигался так, словно всё вокруг его только утомляло.
Чёрная футболка, чёрные джинсы, широкие плечи, узкие бёдра. Сила в нём была не выставочная, не спортзальная — другая. Та, что приходит с улицы или остаётся после отсидки. Волосы прилипли к вискам. По шее ползла татуированная змея. Лицо спокойное. Слишком спокойное для того, кто только что размозжил кому-то губы.
— Блэк! Блэк! Блэк! — ревела толпа.
Я слышала это имя раньше.
Его знали даже у нас.
Дэмиен Блэк. Король подпольных гонок. Хозяин половины грязного бизнеса к югу от центра. Человек, после которого одни исчезали из города, а другие — из списка живых.
Противник опять попёр на него. Тупой напор, чистая масса.
Дэмиен ушёл в сторону с ленивой точностью, что это выглядело оскорблением. Потом развернулся и ударил — локтем, коленом, кулаком. Коротко. Чисто. Без единого лишнего движения. Это не было похоже на кино. В кино дерутся красиво. Здесь ломали быстро.
Здоровяк зашатался, сплюнул кровь и опять бросился вперёд.
Дэмиен встретил его ударом ноги в висок.
Хруст я услышала даже сквозь крики.
Мужик рухнул на бетон так тяжело, что под ним словно дёрнулся сам пол. Толпа замерла на полсекунды, а потом взорвалась.
Кто-то завопил от восторга.
Кто-то — из-за проигранных бабок.
Парень в кепке тряс пачкой налички и орал, что Блэк бессмертный.
Девица рядом со мной смеялась так, словно была не в подпольном бойцовском аду, а на аттракционе.
А я смотрела на неподвижное тело и не могла заставить себя моргнуть.
Живой? Нет? И вообще, кому здесь не насрать?
Дэмиен вытер губу тыльной стороной ладони. На костяшках блестела кровь — чужая или его, я не поняла. Он дышал ровно. Ни кайфа. Ни злого удовольствия. Только то равнодушие, от которого хочется сделать шаг назад.
Он поднял голову обвёл взглядом толпу.
И упёрся в меня.
Это было не как в мелодрамах, где мир замирает. Нет.
Мир не замер. Грохот продолжался. Кто-то матерился над ухом. Воняло пивом, потом и чьей-то блевотиной.
Но его глаза задержались на моём лице.
На секунду. Может, на две.
Я стояла в сером свитере, драных джинсах и кедах посреди стаи полуголых девок, дилеров, игроков и пьяных дегенератов. Как монашка, которую по ошибке занесло в мясной цех.
Он заметил не меня.
Он заметил лишнее.
Такие люди мгновенно чувствуют чужеродное. Слабое звено. Деталь, которой не должно быть в кадре.
Это его раздражало.
Серые глаза скользнули по моему лицу, по свитеру, по слишком распахнутым глазам, по моей нелепой фигуре. Угол рта едва заметно дёрнулся. Не улыбка. Её злая копия.
Он отвернулся и бросил кому-то у ринга:
— Выведите отсюда девочку в свитере. Пока какой-нибудь придурок не решил, что она идёт бонусом к ставке.
Толпа заржала.
Меня словно облили помоями.
Я даже не успела послать его к чёрту. Двое охранников выросли по бокам, как из-под земли. Один схватил за локоть, второй — за плечо.
— Эй! Отпустите! Я ищу брата!
— Значит, херово ищешь, — хмыкнул один.
Меня потащили к выходу. Я дёргалась, пыталась вырваться, но толку — ноль. Толпа расступалась медленно, будто я была не человеком, а мусором, мешающим проходу. Кто-то свистнул. Кто-то бросил вслед что-то мерзкое. Я запомнила только жар унижения, который поднялся от груди к лицу.
У двери меня толкнули так, что я вылетела наружу и проехалась коленями по асфальту. Ладони содрало о бетонную крошку.
За спиной снова взревела толпа.
Шоу продолжалось.
В этом, наверное, и заключалась главная мерзость подобных мест: тут никто не замирал над чужой болью. Тут чужая боль была просто следующим номером в программе.
Я медленно поднялась. На ладонях проступили тёмные капли крови. Я вытерла их о джинсы и снова обернулась к двери.
В щель между створками мелькнул свет, край ринга и его силуэт — уже внизу, среди людей. Вокруг него крутились как спутники возле слишком горячей планеты. Полотенце. Бутылка. Деньги. Чьи-то руки. Чьи-то лживые улыбки.
Он выглядел как человек, которому ничего из этого не нужно.
И всё равно я продолжала смотреть.
Не из-за влечения. Не из-за какой-то тупой сказки про любовь с первого взгляда.
Просто некоторые люди сразу кажутся катастрофой. И мозг, сука, почему-то помечает их особенно чётко.
Телефон завибрировал.
Ник.
Наконец-то.
Я открыла сообщение сразу.
Я в порядке. Не кипишуй.
И всё.
Ни где он. Ни с кем. Нихрена.
Внутри сначала оборвалось, потом рвануло.
Я набрала его.
Автоответчик.
Снова.
— Сволочь, — прошептала я. — Господи, какая же ты сволочь.
Меня затрясло. От злости, страха, бессилия. От всего сразу.
Я отошла от склада, дошла до остановки через квартал и там согнулась пополам.
Меня вывернуло в кусты.
Руки дрожали так, что я едва не выронила телефон. Я села на грязную скамейку, вытерла рот ладонью и попыталась дышать ровно.
Бензин. Мокрый асфальт. Рвота. Сигаретный дым.
И, как назло, из головы не уходило его лицо.
Не потому, что я мечтала о нём, как дура.
А потому, что в таких мужиках есть что-то пугающе простое. Смотришь — и сразу понимаешь: этот умеет ломать людей. Не на эмоциях. Не от обиды. Просто потому, что может. Потому что так проще.
Телефон снова завибрировал.
Мама.
— Да.
— Лиззи? Ты где?
— Уже еду.
— Ты нашла его?
Я посмотрела в темноту перед собой.
— Нет.
Пауза.
— Но он жив, — добавила я.
Марго тяжело выдохнула.
— Слава богу.
Я промолчала.
Потому что богу, кажется, было глубоко плевать и на меня, и на Ника, и на весь этот ёбаный город.
— Ты плачешь? — спросила мама.
Я провела ладонью по лицу.
Щёки были мокрые.
Чёрт.
— Нет.
— Лиззи…
— Я сказала, нет.
Слишком резко.
Она замолчала.
— Поезжай домой, — сказала тише. — Пожалуйста.
Я посмотрела в сторону склада. Даже отсюда было слышно, как внутри орёт толпа. Где-то дальше уже рвали воздух моторы. Значит, кроме боёв там ещё и гонки.
Полный набор ада.
— Еду, — сказала я.
И зачем-то соврала самой себе, что после этой ночи всё закончится.
Домой я добралась почти в пять.
Марго сидела на кухне ровно там же, где я её оставила. Не спала. Ждала.
Я бросила сумку на стул и сразу подошла к раковине. С разбитых ладоней потекла вода вперемешку с кровью.
— Господи, — выдохнула мама. — Что случилось?
— Ничего.
— Не ври.
Я открыла кран сильнее.
— Я сказала, ничего.
Она подошла ближе. Осторожно. Будто ко мне сейчас лучше не прикасаться.
Я не хотела, чтобы она видела, как меня трясёт. Не хотела снова произносить имя Ника. Не хотела вспоминать склад. И особенно — лицо человека, который даже голос не повысил, когда велел выставить меня.
— Он жив, — сказала я. — Пока этого достаточно.
Марго молчала.
Потом накрыла моё плечо ладонью.
И вот тогда я чуть не развалилась прямо у раковины.
Но не развалилась.
Я ушла к себе, рухнула на кровать не раздеваясь и уставилась в потолок. В комнате пахло бумагой, дешёвым шампунем и карандашной стружкой. На тумбочке лежали конспекты, папка с рисунками и ручка с обгрызенным колпачком. На стуле — форма из кофейни, где я впахивала за гроши.
Всё это выглядело как жизнь нормального человека.
Телефон лежал рядом.
Ник больше не писал.
Я смотрела в потолок, а перед глазами снова вспыхивали бетонный круг, кровь, толпа и серые глаза, которые задержались на мне на секунду, а потом вышвырнули наружу.
Это бесило сильнее всего.
То, что какой-то чужой ублюдок из чужого мира вообще остался у меня в голове.
Я перевернулась на бок и закрыла глаза.
Сон не шёл.
Я думала только о двух вещах.
Первая: Ник однажды доиграется, и я уже не успею его вытащить.
Вторая: я очень надеюсь больше никогда не увидеть Дэмиена Блэка.
Тогда я ещё не знала, что это давно уже не мой выбор.
* * *
Позже, когда склад почти опустел, Дэмиен вышел из круга, вытер руки полотенцем и молча выслушал цифры по ставкам.
Это тёмная история. В ней нет лёгкой романтики, быстрого исцеления и гарантированного счастья.
В тексте присутствуют:
· откровенные сцены интимной близости;
· натуралистичное описание драк, боёв без правил и гонок;
· нецензурная лексика;
· упоминание наркотиков и зависимости;
· травматичное прошлое героев;
· сложные, неоднозначные отношения, где контроль, страх и уязвимость переплетены с привязанностью.
Это дарк-роман и криминальная драма. История о том, что любовь не всегда спасает — иногда она лишь вскрывает то, что прячется внутри.
Если вы готовы — добро пожаловать.
18+
Пролог
Ночь, которая нас изменила
Год назад.
Восточный Лос-Анджелес.
02:47 ночи.
Лос-Анджелес в кино всегда продавали как ложь, в которую хочется поверить.
Там он блестел витринами, мокрым асфальтом после редкого дождя, барами на крышах, где люди пьют красивое пойло и трахаются без последствий. Но мой Лос-Анджелес в два сорок семь ночи вонял перегретым асфальтом, протухшей рыбой из мусорки у мексиканской забегаловки, бензином и сладковатым дымом дешёвой травки. Здесь не исполнялись желания. Здесь люди просто пытались не сдохнуть до рассвета, сохранив последнее: зубы, пару сотен баксов, остатки порошка в пакетике или хотя бы подобие самоуважения.
Ник не брал трубку уже третий час.
Я стояла посреди нашей кухни в Бойл-Хайтс и так сильно прижимала телефон к уху, будто могла выдавить из него ответ. На экране висели восемнадцать пропущенных. Ниже — мои сообщения. Жалкие, злые, испуганные.
Где ты?
Мама не спит.
Ник, блядь, ответь.
Пожалуйста.
Я тебя придушу.
Последнее висело непрочитанным.
За столом сидела мама. Марго Морено. В выцветшем халате в цветочек, с резинкой на запястье и ссутулившись так, будто весь мир решил повиснуть именно на её плечах. Водила пальцем по краю старой клеёнки с дурацкими лимонами и делала вид, что беду ещё можно пересидеть, если не смотреть ей в глаза.
Это был её старый фокус.
Не называть вещи своими именами. Не говорить “срыв”, “доза”, “торчки”, “долг”. Будто ужас без названия вдруг постесняется войти в дом.
— Он просто загулял, — тихо сказала она, не поднимая глаз. — Ты же знаешь, какой он.
Знаю.
Красивый. Добрый. Слабый. Раздавленный в хлам.
Мой брат был из тех, кого сначала хочется спасать, а потом встряхнуть так, чтобы из головы вылетела вся дурь. В детстве он отдавал мне последнюю конфету, если на двоих оставалась одна. В семнадцать научил водить раздолбанный форд соседа. В двадцать четыре научился врать с таким честным ебалом, что хотелось аплодировать стоя.
— Может, он у друзей, — тихо добавила мама.
Я посмотрела на неё.
— Мам. У него нет друзей.
Она отвела взгляд.
Потому что мы обе знали правду. У Ника давно не осталось приятелей. Остались уроды, с которыми он нюхал с одного ключа, таскался по притонам и которые вспоминали о нём, только когда с него можно было что-то взять.
Или с нас.
Я снова набрала его номер.
Гудки.
Потом автоответчик.
— Лиззи, не ходи никуда, — сказала мама. — Почти три ночи.
— Вот именно.
Она встала и схватила меня за запястье. Пальцы у неё были холодные, пахли хлоркой и кремом для рук. После смерти папы она мыла полы в клиниках, школах, офисах — везде, где платили наличными и не задавали лишних вопросов. Иногда мне казалось, что хлорка въелась в неё глубже кожи, и если порезать ей руку, из вены польётся белая вода.
— Подожди до утра.
— Если я подожду до утра, мы потом будем искать его в морге, в канаве или в участке. Выбирай, что тебе приятнее.
Она закрыла глаза.
Я пожалела сразу.
Но поздно.
Телефон завибрировал.
Сообщение.
Не от Ника. Номер левый.
Видел его у старых складов. Район доков. Он влетел по самые гланды.
Я перечитала дважды.
Слова “влетел по самые гланды” прошлись по позвоночнику липким холодом.
Потому что последние два года у Ника все проблемы пахли одинаково — коксом, чужими деньгами и людьми, для которых чужая шкура — лишь способ передать привет другому должнику.
— Я быстро, — сказала я.
Марго побледнела, но не стала устраивать сцену. Она уже поняла, что удержать меня не сможет.
— Будь осторожна.
— Постараюсь.
Я натянула кеды, схватила сумку, сунула в неё баллончик и вышла на улицу.
Такси подъехало минут через семь. За рулём сидел пожилой мексиканец с грубым лицом и чётками, болтающимися на зеркале заднего вида. Когда я назвала адрес, он посмотрел на меня так, будто я попросила отвезти меня не в доки, а к самому Люциферу на минет.
— Senorita, вы уверены?
— Нет, — честно сказала я. — Но ехать надо.
Он тяжело выдохнул и включил поворотник.
Всю дорогу город тянулся за окном как больной зверь, который слишком давно не спал. Пальмы. Неон. Обоссанные стены. Ларьки с сомнительной едой. Девки на шпильках у обочины — издалека королевы, вблизи уставшие с мёртвыми глазами, которые давно перестали делить ночь на хорошую и плохую.
На красном светофоре рядом с нами остановился чёрный спорткар. Низкий, хищный, с тонировкой. Музыка из него била в стёкла. За рулём парень с золотой цепью и мордой человека, у которого есть бабки, дурь в крови и короткий жизненный маршрут.
Этот город любил маски.
Здесь можно было выглядеть как бог и гнить как падаль.
Машина остановилась у старого склада из рифлёного железа. Ни вывески, ни окон. Только стены в граффити, ряд тачек и глухой, утробный бас, от которого дрожал асфальт.
— Я подожду пять минут, — сказал водитель.
Я потянулась за дверной ручкой.
— Не надо.
— Девочка...
— Правда. Не надо.
Потому что если это то место, о котором я думаю, ждать меня — пустая трата времени. Либо я выйду сама. Либо меня вынесут вперёд ногами.
Он перекрестил меня взглядом, как проклятую, и газанул прочь.
Воздух ударил в лицо коктейлем из бензина, соли с залива и чего-то ржавого, старого, как сама нищета. Я засунула телефон в задний карман джинсов, проверила баллончик в сумке и двинулась вдоль стены склада, обходя главный вход. У ворот торчали два бугая — такие экземпляры обычно попадают в полицейские сводки, а не в семейные альбомы.
Я обогнула здание. Сзади, у погрузочной зоны, было темнее и зловоннее. Мусорные баки, мокрый картон, лужа с радужной плёнкой. Из приоткрытой железной двери несло перегаром, сигаретным смрадом, потом и тем особым электричеством, которое искрит только там, где толпа собралась посмотреть, как кому-то превращают лицо в кровавую кашу.
Я могла уйти.
Включить голову. Вспомнить про инстинкт самосохранения. Хотя бы раз в жизни поступить как нормальный человек.
Вместо этого я шагнула внутрь.
Гул ударил по перепонкам сразу.
Не музыка — звериный рёв.
Огромный склад переоборудовали под логово для тех, кому обычной жизни не хватало. Под потолком висели прожектора. Вспыхивали чужие зубы. Блестели бутылки. Шуршали купюры. Какой-то ублюдок орал на букмекера. Рядом девица втирала дорожку прямо с экрана айфона. В углу мужик мял силиконовую грудь, пока другого рвало у стены.
Я начала протискиваться сквозь толпу. Чья-то потная ладонь хлопнула меня по заднице.
— Эй, крошка, отсос не предлагаешь? — заржал кто-то.
Я даже не обернулась.
Высматривала Ника. Его дурацкую джинсовку. Его шаркающую походку. Его лицо.
Потом толпа колыхнулась, и я увидела ринг.
Точнее, бетонный круг, огороженный цепями.
На полу была кровь. Настоящая. Уже подсохшая в трещинах бетона.
Внутри дрались двое.
Первый — бритый кабан с бицепсами как окорока и кулаками-кувалдами.
Второй двигался так, словно всё вокруг его только утомляло.
Чёрная футболка, чёрные джинсы, широкие плечи, узкие бёдра. Сила в нём была не выставочная, не спортзальная — другая. Та, что приходит с улицы или остаётся после отсидки. Волосы прилипли к вискам. По шее ползла татуированная змея. Лицо спокойное. Слишком спокойное для того, кто только что размозжил кому-то губы.
— Блэк! Блэк! Блэк! — ревела толпа.
Я слышала это имя раньше.
Его знали даже у нас.
Дэмиен Блэк. Король подпольных гонок. Хозяин половины грязного бизнеса к югу от центра. Человек, после которого одни исчезали из города, а другие — из списка живых.
Противник опять попёр на него. Тупой напор, чистая масса.
Дэмиен ушёл в сторону с ленивой точностью, что это выглядело оскорблением. Потом развернулся и ударил — локтем, коленом, кулаком. Коротко. Чисто. Без единого лишнего движения. Это не было похоже на кино. В кино дерутся красиво. Здесь ломали быстро.
Здоровяк зашатался, сплюнул кровь и опять бросился вперёд.
Дэмиен встретил его ударом ноги в висок.
Хруст я услышала даже сквозь крики.
Мужик рухнул на бетон так тяжело, что под ним словно дёрнулся сам пол. Толпа замерла на полсекунды, а потом взорвалась.
Кто-то завопил от восторга.
Кто-то — из-за проигранных бабок.
Парень в кепке тряс пачкой налички и орал, что Блэк бессмертный.
Девица рядом со мной смеялась так, словно была не в подпольном бойцовском аду, а на аттракционе.
А я смотрела на неподвижное тело и не могла заставить себя моргнуть.
Живой? Нет? И вообще, кому здесь не насрать?
Дэмиен вытер губу тыльной стороной ладони. На костяшках блестела кровь — чужая или его, я не поняла. Он дышал ровно. Ни кайфа. Ни злого удовольствия. Только то равнодушие, от которого хочется сделать шаг назад.
Он поднял голову обвёл взглядом толпу.
И упёрся в меня.
Это было не как в мелодрамах, где мир замирает. Нет.
Мир не замер. Грохот продолжался. Кто-то матерился над ухом. Воняло пивом, потом и чьей-то блевотиной.
Но его глаза задержались на моём лице.
На секунду. Может, на две.
Я стояла в сером свитере, драных джинсах и кедах посреди стаи полуголых девок, дилеров, игроков и пьяных дегенератов. Как монашка, которую по ошибке занесло в мясной цех.
Он заметил не меня.
Он заметил лишнее.
Такие люди мгновенно чувствуют чужеродное. Слабое звено. Деталь, которой не должно быть в кадре.
Это его раздражало.
Серые глаза скользнули по моему лицу, по свитеру, по слишком распахнутым глазам, по моей нелепой фигуре. Угол рта едва заметно дёрнулся. Не улыбка. Её злая копия.
Он отвернулся и бросил кому-то у ринга:
— Выведите отсюда девочку в свитере. Пока какой-нибудь придурок не решил, что она идёт бонусом к ставке.
Толпа заржала.
Меня словно облили помоями.
Я даже не успела послать его к чёрту. Двое охранников выросли по бокам, как из-под земли. Один схватил за локоть, второй — за плечо.
— Эй! Отпустите! Я ищу брата!
— Значит, херово ищешь, — хмыкнул один.
Меня потащили к выходу. Я дёргалась, пыталась вырваться, но толку — ноль. Толпа расступалась медленно, будто я была не человеком, а мусором, мешающим проходу. Кто-то свистнул. Кто-то бросил вслед что-то мерзкое. Я запомнила только жар унижения, который поднялся от груди к лицу.
У двери меня толкнули так, что я вылетела наружу и проехалась коленями по асфальту. Ладони содрало о бетонную крошку.
За спиной снова взревела толпа.
Шоу продолжалось.
В этом, наверное, и заключалась главная мерзость подобных мест: тут никто не замирал над чужой болью. Тут чужая боль была просто следующим номером в программе.
Я медленно поднялась. На ладонях проступили тёмные капли крови. Я вытерла их о джинсы и снова обернулась к двери.
В щель между створками мелькнул свет, край ринга и его силуэт — уже внизу, среди людей. Вокруг него крутились как спутники возле слишком горячей планеты. Полотенце. Бутылка. Деньги. Чьи-то руки. Чьи-то лживые улыбки.
Он выглядел как человек, которому ничего из этого не нужно.
И всё равно я продолжала смотреть.
Не из-за влечения. Не из-за какой-то тупой сказки про любовь с первого взгляда.
Просто некоторые люди сразу кажутся катастрофой. И мозг, сука, почему-то помечает их особенно чётко.
Телефон завибрировал.
Ник.
Наконец-то.
Я открыла сообщение сразу.
Я в порядке. Не кипишуй.
И всё.
Ни где он. Ни с кем. Нихрена.
Внутри сначала оборвалось, потом рвануло.
Я набрала его.
Автоответчик.
Снова.
— Сволочь, — прошептала я. — Господи, какая же ты сволочь.
Меня затрясло. От злости, страха, бессилия. От всего сразу.
Я отошла от склада, дошла до остановки через квартал и там согнулась пополам.
Меня вывернуло в кусты.
Руки дрожали так, что я едва не выронила телефон. Я села на грязную скамейку, вытерла рот ладонью и попыталась дышать ровно.
Бензин. Мокрый асфальт. Рвота. Сигаретный дым.
И, как назло, из головы не уходило его лицо.
Не потому, что я мечтала о нём, как дура.
А потому, что в таких мужиках есть что-то пугающе простое. Смотришь — и сразу понимаешь: этот умеет ломать людей. Не на эмоциях. Не от обиды. Просто потому, что может. Потому что так проще.
Телефон снова завибрировал.
Мама.
— Да.
— Лиззи? Ты где?
— Уже еду.
— Ты нашла его?
Я посмотрела в темноту перед собой.
— Нет.
Пауза.
— Но он жив, — добавила я.
Марго тяжело выдохнула.
— Слава богу.
Я промолчала.
Потому что богу, кажется, было глубоко плевать и на меня, и на Ника, и на весь этот ёбаный город.
— Ты плачешь? — спросила мама.
Я провела ладонью по лицу.
Щёки были мокрые.
Чёрт.
— Нет.
— Лиззи…
— Я сказала, нет.
Слишком резко.
Она замолчала.
— Поезжай домой, — сказала тише. — Пожалуйста.
Я посмотрела в сторону склада. Даже отсюда было слышно, как внутри орёт толпа. Где-то дальше уже рвали воздух моторы. Значит, кроме боёв там ещё и гонки.
Полный набор ада.
— Еду, — сказала я.
И зачем-то соврала самой себе, что после этой ночи всё закончится.
Домой я добралась почти в пять.
Марго сидела на кухне ровно там же, где я её оставила. Не спала. Ждала.
Я бросила сумку на стул и сразу подошла к раковине. С разбитых ладоней потекла вода вперемешку с кровью.
— Господи, — выдохнула мама. — Что случилось?
— Ничего.
— Не ври.
Я открыла кран сильнее.
— Я сказала, ничего.
Она подошла ближе. Осторожно. Будто ко мне сейчас лучше не прикасаться.
Я не хотела, чтобы она видела, как меня трясёт. Не хотела снова произносить имя Ника. Не хотела вспоминать склад. И особенно — лицо человека, который даже голос не повысил, когда велел выставить меня.
— Он жив, — сказала я. — Пока этого достаточно.
Марго молчала.
Потом накрыла моё плечо ладонью.
И вот тогда я чуть не развалилась прямо у раковины.
Но не развалилась.
Я ушла к себе, рухнула на кровать не раздеваясь и уставилась в потолок. В комнате пахло бумагой, дешёвым шампунем и карандашной стружкой. На тумбочке лежали конспекты, папка с рисунками и ручка с обгрызенным колпачком. На стуле — форма из кофейни, где я впахивала за гроши.
Всё это выглядело как жизнь нормального человека.
Телефон лежал рядом.
Ник больше не писал.
Я смотрела в потолок, а перед глазами снова вспыхивали бетонный круг, кровь, толпа и серые глаза, которые задержались на мне на секунду, а потом вышвырнули наружу.
Это бесило сильнее всего.
То, что какой-то чужой ублюдок из чужого мира вообще остался у меня в голове.
Я перевернулась на бок и закрыла глаза.
Сон не шёл.
Я думала только о двух вещах.
Первая: Ник однажды доиграется, и я уже не успею его вытащить.
Вторая: я очень надеюсь больше никогда не увидеть Дэмиена Блэка.
Тогда я ещё не знала, что это давно уже не мой выбор.
* * *
Позже, когда склад почти опустел, Дэмиен вышел из круга, вытер руки полотенцем и молча выслушал цифры по ставкам.
