Наверное.
И они с Ларой были бы счастливы.
Возможно.
Представил следующую весну без привычного мандража и любимого волнения. Выругался. Посмотрел на Третьего. Тот даже не заметил. Он что-то шептал прямо в открытое окно.
«Точно псих. Либо нервишки сдали. Новичок…» – с отвращением подумал Пятый. Сам-то он психом не был и с волнением справлялся.
«Настоящая любовь не умирает, – шептал тем временем Третий, – я верну тебя, обещаю».
***
Второй подъезжал к дому и уже слышал недовольный голос матери. Конечно, она винила его в своём давлении, нервах. В разбитой кружке. Она била кружки, если он задерживался или что-то делал не так, как ей нравится.
Второй всегда держал новую кружку в своей комнате в коробке под кроватью. Много новых кружек.
Поднимаясь на лифте, Второй нервничал. Подходя к квартире, задрожали ноги. Он представил лицо матери: одутловатое в морщинах. Полное злобы и медленно достал ключ из портфеля. В скважину вставлял ещё медленнее, нехотя. Замок повернулся, Второй опустил вниз ручку, вошёл в квартиру. Набрался смелости, воздуха, открыл рот, чтобы крикнуть: «Мама, ты смотришь кино? Я дома!» И не успел. Мама возникла прямо перед ним, схватилась за портфель, потянула.
– Ты что, свою маму вообще не любишь? А ну иди сюда!
Второй отпустил портфель и поплёлся за мамой. Его ждал очередной невыносимый разговор.
Пока она плевалась слюной и грязными словечками – по-другому злиться мама не умела – он смотрел в пол и делал вид, будто раскаивается. Будто внимательно слушает. А сам воображал, как берёт топор и наносит удар. Снова и снова. Обрушивает свой гнев и неудачи на Первого, ведь это он был во всём виноват.
А затем пробивает голову Четвёртой. И маме. И мама замолкает. Наконец-то.
– Ты слушаешь?
Он поднял глаза, кивнул, испытывая отвращение от того, что и как она говорила, от того, что винила только его. Но виноват-то был Первый! И Четвёртая! Ему было очень обидно.
Когда выволочка закончилась, мать пошла греть ему обед, и они ели, будто ничего не случилось. Но только она ела наваристый суп с овощами и хлебом. А он хлебал воду из супной тарелки. Ни моркови, ни картошки, ни лука. Ничего. Только вода, даже не бульон.
И лица Первого с Четвёртой, расплывающиеся в гримасах боли.
***
Первый всё ещё был в «Жар-птице». Размышлял. Идея подставить Агнецкую звучала всё привлекательнее. Она мёдом тянулась по извилинам, вселяя веру в хорошее.
Первый любил мёд.
Он попросил у Наташи ключи и направился к номеру Ирмы, зашёл, осмотрелся. Он пытался понять, как осуществить план и как не попасться самому на обмане. Понимал, затеял опасную игру. Но разве его игра была так уж опаснее их Игры?
Первый облазил всю комнату. Искал, словно, ищейка, даже нюхал, сам не понимая, что именно ищет. Но кроме запаха её потного тела, прикрытого пеленой духов, ничего не учуял. Проведя довольно много времени в размышлениях, он вышел из номера. Нет. Здесь искать подсказки не имело смысла. Он пошёл к Наташе, надеясь, что она что-нибудь видела. Надеясь, что нужное найдётся на камере.
Но ему не повезло. Вне номера Агнецкая вела себя примерно. Играть дура умела и правила знала хорошо. Даже слишком хорошо.
Раздосадованный Первый покинул «Жар-птицу» последним.
***
Агнецкая уехала первой. Она злилась, нервничала. Ей было некомфортно при мысли о Третьем. Мужа дома не застала, любовника тоже. Разозлилась ещё больше. Не сомневалась: любовник шляется со своей собакой, своей страстью. Как всегда.
Что касается мужа, то Ирма почти не сомневалась, не желая есть в одиночестве, вернее сказать, без компании жены, тот все выходные провёл в любимом ресторане. Туда-то и отправилась Ирма, сама не зная, зачем.
Она вошла внутрь, и не осматриваясь, прошла к личному столику Агнецкого. Конечно, он был там. Конечно, она не обрадовалась. Он соскучился. Она – нет. Он ел стейк, а ей кусок не лез в горло. За время дороги от коттеджа она устала, вымоталась, ведь всё время должна была думать, анализировать. А он пребывал в привычном расположении духа – в хорошем, довольном. И прямо-таки пыхтел от любви к ней. Агнецкая, напялив привычную маску, начала врать о том, как соскучилась. А потом пожаловалась на несварение.
Проходя мимо столика в середине зала, она заметила человека, который заставил свернуться внутренности в тугой узел.
Агнецкая заметила детектившу. Та сидела с каким-то представительным мужчиной и женщиной, мнущей в руках салфетку.
Быстро пронеслась мимо них и скрылась в уборной.
Её разбирали ненависть к Селивёрстовой и непонимание: что эта выскочка здесь делала?!
Александра Агнецкую не увидела. Она внимательно смотрела на Карину, вернее на её пальцы. Нервные и тревожные. Пока Фурский наслаждался мясом, попивая вино, принесённое позднее, его дочка сходила с ума от нервов. Детектив это отчётливо понимала, но причины пока не знала.
– Неужели вам совсем не нравится? – без особого удивления поинтересовался Олег Станиславович.
Александра перевела взгляд в свою тарелку: мясо, как лишилось единого кусочка для пробы, так и всё.
– Возможно, вам больше по душе рыба?
Она молчала.
– Десерты. Угадал?
– Твоё общество ей портит аппетит! – внезапно рыкнула Карина.
К удивлению детектива, бизнесмен отреагировал на выходку спокойно:
– Кариша права? Но что я сделал?
– Вы ничего не говорите.
– Так спрашивайте, – Фурский отпил вина. – Что именно вы хотите узнать? Помогу, чем смогу.
– Вы были знакомы с Зотовой? Лично?
– Он её хотел!
– Кариша, это не имеет значения.
– Ваша дочь говорит правду?
– Я ухаживал за Ларой, но она меня отвергла.
Карина сверлила отца взглядом, полным недоверия.
– Обсудим дома.
– Обсудим? – закричала Карина. – Что? То, что ты забыл маму? То, что спишь со всеми подряд?
Посетители смотрели на них. Карине удалось привлечь внимание. Александра следила за реакцией Фурского, ожидая вспышки или хоть какой-то перемены. Публичные склоки – совсем не то, что любят бизнесмены. Однако, в его взгляде была лишь грусть. Он допил вино, сам налил из бутылки ещё и произнёс:
– Я не могу вечно оплакивать маму. Прости, Кариша. Жизнь должна продолжаться.
– Я не понимаю! Не понимаю! Почему нельзя просто жить? Жить со мной? Зачем тебе все они? – Карина начала тыкать пальцем в женские лица, смотрящие с любопытством на разгорающийся костёр.
– Потому что я мужчина! – наконец нервы сдали и у Фурского. Он вскочил, опрокинув бокал. Вино красным растеклось по скатерти. Закапало на пол.
– Кобель! – не удержалась Карина.
– Я твой отец, между прочим! Подумай о выражениях!
– А ты подумай обо мне! Хоть раз! Ты же знал, мне не нравится Лара! И всё равно продолжал о ней говорить. Постоянно!
– Забудь о ней. Её больше нет, тема закрыта!
– И я очень рада! – слезами зазвенел голос Карины. Она упала на стул и закусила губу. Старалась не расплакаться.
Олег Станиславович тоже опустился на место, взглянул на детектива:
– Как видите, Александра, мы на виду и нам нечего скрывать, кроме собственных проблем. Но они ведь есть у каждого, правда?
Александра взяла вилку, нож, отрезала кусочек и принялась задумчиво жевать, резко подхватив тарелку. Стоя.
Сотрудники спешно убирали со стола, стелили новую скатерть, ставили чистую посуду. Мыли пол. Извинялись за неудобства. Как будто это они разлили вино.
Прода от 20.04.2021, 20:24
– И всё-таки мясо отменное, согласитесь.
– Вы издеваетесь? – Александра не могла понять этого мужчину, и это выводило из себя. – Вы хотите говорить о вкусе мяса?
– А вы хотите о том, что сейчас произошло?
– А вы разговора боитесь?
– Как я уже сказал, мне нечего бояться. Я хотел бы оставить личное в стороне и ответить на все ваши вопросы, но вы так завелись, обнаружив раскол в моей семье, что, видимо, обойтись без подробностей не удастся. – Фурский взглянул на дочь. Карина шмыгала носом. Держалась. На него не смотрела. – Хорошо, – он положил обе руки на стол, рядом с тарелкой, ему принесли ещё половину стейка. Придвинулся к детективу.
На несколько секунд стол между ними как будто исчез. Александре показалось, будто теперь они одни. Странное ощущение, учитывая заполненный зал и людей – единицы, что продолжали пялиться. Фурский завораживал одним лишь взглядом – змеиным. Александра подумала: «Удобное качество для бизнесмена».
– Страх – это то, что делает нас уязвимыми, – издалека начал Фурский. – И я стараюсь приручать свой собственный страх. Это к вопросу боюсь ли я разговора о личном, – пояснил Олег Станиславович. – Я бы солгал, сказав, будто меня совершенно не волнуют чужие взгляды и мнения. Конечно, я был бы рад обойтись без произошедшего… – он поискал слово где-то на потолке, – конфуза. Но он уже случился. Неловко ли мне? Да. Страшно? Нет. У каждого присутствующего сложилось своё впечатление обо мне и Карише. Это их право. Но они вряд ли будут копаться в нашем белье и выяснять причины столь бурных реакций. Люди эгоцентричны. Такое качество считаю плюсом. Они послушали, поохали, пофыркали и забыли. А вы… Вы собираетесь копать. Но что именно хотите обнаружить? Узнать, почему не храню верность давно умершей жене? Как я посмел захотеть ровесницу дочери? Быть может, вам интересно, по какой причине я не рыдаю, как девчонка из-за смерти женщины, что мне нравилась? Что вы хотите узнать, Александра? КАКОЙ ВОПРОС ВАС ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ВОЛНУЕТ?
Последние слова он произнёс так, будто они говорили совсем не о его семье. И даже не о Зотовой. О чём-то, о чём догадывались оба. Александра подумала о соседях, о том, рассказывала ли Наталья отцу о своих делах, но спросила совсем другое:
– Что заставило вас думать о том, что у Зотовой проблемы психологического плана?
– Факты.
– Подробнее.
Отец с дочерью поменялись местами. Теперь рассказывала она, постоянно спотыкаясь о собственные слова и эмоции. Фурский то и дело поправлял.
– В детстве, – осторожно начала Карина, – я была… я была…
– Толстой, – подсказал отец. – Это из-за болезни матери. Кариша очень переживала и в итоге заболела сама. К счастью, не раком, а всего лишь обменом веществ. На нервной почве она толстела и толстела. Но мы справились.
– Да. Справились… Там мы и встретились. Снова.
– Это Кариша про Лару. Она тоже лечилась.
– Мы лежали на одном этаже и иногда общались. Я всегда терпеть не могла Лару, потому что… потому что…
– Ларе больше везло с мальчиками. Она была красавицей.
– Да. Я ей завидовала. И теперь могу в этом признаться, ведь Лары больше нет. Я рада этому, – сказала едва слышно. – Я рада! – внезапно взорвалась. – Простите. Так плохо говорить.
– Мы – люди, Кариша. Эмоции – это нормально. Лучше так, чем держать всё в себе. Сама знаешь.
– Да. Лара держала всё в себе и так и не справилась. Она снова стала пить валемидин. Я видела. Я иногда… иногда…
– Иногда Кариша проверяла вещи Лары.
– Она не была воровкой, но в последнее время стала рассеянной, едва справлялась с делами, и я испугалась за бизнес. У нас и без того проблемы.
– Кариша имеет в виду то, что у нас кто-то сливает заказчиков. Но к смерти Лары это не имеет отношения. Я уже знаю, кто этот человек. Я его уволил.
– Хорошо, – выдохнула Карина. – А то я начала думать на…
– Лару?
– Да. Я даже хотела этого, папа! Хотела, чтобы ты перестал смотреть на неё влюблёнными глазами! Почему она всем так нравилась?
– Симпатию трудно объяснить, Кариш. И Александре это вряд ли интересно. Просто есть люди… – вернулся взглядом к потолку, – как бабочки. Ими любуешься.
– И Лара была для вас именно такой? – спросила детектив.
– Да. Но разве в этом есть что-то плохое? Вы сами, Александра, любуетесь музыкантами, актёрами? Наверняка. Это тоже самое.
– Знаменитости и ваши соседи – не одно и тоже.
– Мы не были соседями, но да, я вас понял. А вы меня – нет. Лара была для меня музой, очарованием. Мне хотелось её общества, но наши желания не совпадали.
– Муза умерла. Что вы будете делать? – спросила детектив, задумавшись над странным признанием Фурского. О музе она никак не ожидала услышать.
– Музы сменяют друг друга. Они, как и вдохновение, непостоянны. Печальная история, но будет другая муза. Так заведено.
– Только у тебя, – угрюмо заметила Карина. – Кто-то живёт с одной женщиной всю жизнь.
– А я бы и жил, но мою любовь забрал рак. К тому же я не думаю, что, отказавшись от счастья, я кому-то сделаю лучше.
– Так вы всё-таки имели на Лару конкретные виды?
– Нет, Александра, вы меня снова не поняли. Я говорил о счастье.
– Но не о любви?
– Не о любви. А вы хотите поговорить об этом?
Александра поняла, перед ней мастер запудривания мозгов. Сейчас они поговорят о чувствах, о вечном и забредут от дела так далеко, что путь обратно уже будет не найти.
– Вы задумались. Боитесь, что я уведу вас от тех вопросов, какие вертятся на языке?
– А вы знаете, о чём я хочу спросить?
– Вероятно о том, для чего мне муза. Я ведь не творческий человек.
– Не угадали. Я хочу задать вопрос вашей дочери, – детектив перевела взгляд на Карину. – Если вы не любили Зотову, почему взяли заместителем?
– Не знаю. Наверно это ненормально.
– Так в чём причина?
– Меня тянет на… тянет на…
– Проблемы, – подсказал Фурский.
– И ещё мне нравилось быть выше, указывать, что делать. Я сваливала на неё все дела и видела, как она зашивается.
– И вам это нравилось?
– Нравилось. А вам бы не понравилось?
– Кариша задаёт резонный вопрос.
– Вопросы здесь задаю я.
– Уходите от ответа? – Фурский снова пил вино.
– Перехожу к главному. Итак, у Зотовой были проблемы и, боясь за бизнес, вы решили отправить её на отдых. Ничего не путаю?
Фурские кивнули. Не одновременно.
– Из лучших побуждений рекомендовали «Жар-птицу», место, где работает Наталья. Именно она и сообщила вам о случившемся. Верно?
– Я сама узнала. Позвонила ночью Ларе, и мне сказали.
– Кто сказал?
– Не знаю. Мужчина.
– Наверное полицейский. Кариша была очень расстроена и даже не сразу поняла, что он сказал.
– А вы были рядом с дочерью?
– Да, эту ночь я провёл на её квартире. Карише было плохо.
– Причина?
Впервые за время разговора Александра увидела на лице Фурского эмоцию, в подлинности которой не сомневалась.
Олег Станиславович вздохнул. По-настоящему. И пояснил:
– Карише приснилась мама. Если у вас полная семья, вы вряд ли поймёте, Александра, но для Кариши встреча с мамой во сне – это великая награда.
– Спасибо, – прошептала Карина.
И вновь детектив увидела в этой семье что-то до странного настоящее и прекрасное. На короткое мгновение, на долю секунды и отец, и дочь погрузились в тёплую грусть.
***
Разговор постоянно менял направление, рассказчики дополняли друг друга, перескакивая с эмоции на эмоцию, с мысли на мысль, и Александра в сидевшей за столиком паре видела людей странных, одиноких, по-своему несчастных, хотя Фурский, в отличии от дочери, это и скрывал. Обиды внутренние старые выплывали наружу, грозя перерасти в нескончаемый поток. Под конец семейной драмы Александра не выдержала и покинула Фурских. Но главное, она получила ответы на все вопросы.
