Поговорить все же стоило. Но не скажет же она теперь: «Давай выясним, почему ты не ночевал и даже не звонил?» Это бы выглядело глупо. Надкусила бисквитный торт с малиновой прослойкой и уставилась в кружку.
– Ты совсем не волновалась?
– Ты о чем? – безразличие на лице – ее привычная маска треснула, едва прозвучал следующий вопрос.
– Я не ночевал у нас дома, и тебе все равно?
У нас дома. Эта фраза не вписывалась в ее привычный мир, внося сумятицу и рождая необъяснимые эмоции. Эмоции, которые казались ненужными, лишенными логики. Чужими. Никто и никогда не называл ее квартиру своим домом. Это звучало пугающе приятно.
– Почему ты не позвонила? – продолжал Дмитрий, повысив голос, – неужели гениальная Александра не в состоянии признать свою ошибку?
– Ошибку?! – кружка с грохотом опустилась на стол, расплескав добрую половину чая, – не ты ли все время доказываешь свою правоту? Указываешь на мой пол, смеешься над интуицией?
– Но интуиция не может выбирать кто преступник, а кто нет! С тобой совершенно невозможно вести дело! И как ты не осознаешь: кроме твоего мнения есть и другое. Мое, к примеру!
– Так ты не отрицаешь, что отказываешься от моих предположений, потому что я женщина?! – она и сама не заметила как вскочила с дивана, оказавшись прямо перед Соколовым, который теперь стоял напротив и смотрел такими глазами, будто готов был ее убить.
– Тебе придется научиться слушать… – с тихой угрозой произнес Дмитрий и протянул руку.
– Убери руки!
– Нет, – неожиданно он закинул ее на плечо и куда-то понес.
– Соколов! Дима!
Они оказались в спальне. Дмитрий опустил ее на кровать и указал рукой на портрет Василисы:
– Я тоже очень люблю свою работу, но тебя люблю больше. Поэтому и выполнил твою просьбу вместо того, чтобы объяснить, что так с мужчинами обращаться нельзя. Нельзя все время доказывать свою правоту и тыкать своим интеллектом! Но, Саша, я готов терпеть все эти выкрутасы, только мне нужно знать, что и тебе это тоже нужно, – и замолчал.
Теперь он смотрел так, словно хотел утопить ее в своей нежности. Александра была обескуражена. Впервые в жизни не находились слова. Никакие. В голове стояла ошеломительная тишина. Сердце дергалось в рваном ритме. Не это ли она так хотела всегда услышать? Не эти ли слова сделают счастливой любую женщину? И если это признание в любви, то почему ей так грустно? А может она накручивает и слышит то, что хочет, и все это значит не любовь, а… А что?
– Саша, ответь.
– Это ты сейчас признался…
– Догадливая, – улыбка вышла неуверенной, измученной, – так что?
– Ты хочешь знать, что я думаю о Шифровальщике?
– Какой нахрен Шифровальщик?! Ты что, вообще ничего не поняла? – и снова этот взгляд: незнакомый и пугающий. Всего на долю мгновения ей померещилось, как внутри Соколова проскочил кто-то другой. Возможно, тот, кто так подозрительно хорошо подкован в вопросах психиатрии. Она отодвинулась. Соколов стал прежним, но отошел к стене. Он стоял спиной, рассматривая портрет, водя пальцем по «волосам» из разноцветных записей.
– Работа для тебя значит больше, чем живой человек, – это был не вопрос, скорее утверждение. Вздохнул и быстро продолжил: – Как же с тобой тяжело. Почему с другими женщинами все понятно, очевидно, а с тобой полная хрень?
– Потому что я не другая женщина. Я – это я. Без сравнений, – Александра ощутила что-то вроде обиды. Конечно, она не думала ни о каком Шифровальщике и прекрасно расслышала его вопрос, но оказалась совершенно не готова к подобному повороту событий! Выяснение отношений приобрело чересчур интимный характер и ее, привыкшую быть одиночкой, выбило из равновесия – заставило на секунду, но все же задуматься о том, готова ли она сама любить. Готова ли открыть все свои странности, показаться слабой. Быть неидеальной. Почему он этого не понимает? Почему не видит ее попыток скрыть свою суть? И причем здесь другие женщины? Неужели она всего лишь одна из них?
В наступившей тишине отчетливо завибрировал телефон. Соколов, не раздумывая, взял мобильник и ответил:
– Да. Выезжаю. Буду минут через сорок.
– Уезжаешь? – голос дрогнул.
– Да. Дела.
– Тебя ждать? – сердце пропустило удар в ожидании ответа. Внутренний голос настойчиво упрашивал встать, подойти, что-нибудь сказать, но она продолжала сидеть, гордо выпрямив спину, стерев с лица все эмоции
– А ты будешь? – и, не дав ей возможности ответить, Дмитрий покинул комнату.
Дверь хлопнула, а спустя пару минут по квартире разнеслось раздраженное: «Черт! Дьявольская муть! Черт! Черт бы тебя побрал, Соколов!»
В груди пылал огонь. Огонь из такой широкой гаммы эмоций, что Александра даже растерялась. Она продолжала сидеть, произнося одни и те же ругательства, кляня его, себя, идиотскую просьбу помочь с делом, нелепый запрет на мат. Кляня Ивана. С ним всегда было легко, и он никогда не высмеивал ее интуицию. А еще не признавался в любви.
Сообщение пришло внезапно, выдернув из размышлений и мигом вернув в реальность. Она взглянула на телефон скорее машинально, сдвинула экран и прочитала вслух:
«Всю найденную информацию по делу, а также сведения о Весникове выслал на электронку. Там есть адрес. Одна не езди, – и спустя пару секунд: – Меня сегодня не жди».
Александра тут же открыла почту, чувствуя, как жжет в глазах, и как едкое разочарование расползается по сердцу. Чертов Соколов сказал никуда не ездить, но, имея адрес потенциального убийцы на руках, разве можно бездействовать? К тому же проветриться сейчас было самым оптимальным решением: холодный воздух обещал прочистить мозги – в голове наблюдался полный кавардак. Быстро накинула пальто и шарф, обула сапоги, прихватила сумочку и, смахнув одинокую слезу, вышла из квартиры. Больше всего на свете ей сейчас хотелось оказаться поближе к опасности. Подальше от непрошенных чувств.
Алексей в последний момент успел подхватить жену: он словно почувствовал беду и вовремя обернулся – Василиса лежала в его руках без сознания.
А дальше – носилки, вопросы, кровь на юбке. Всего каких-то пять минут, и машина скорой помощи пугающе звонко понеслась в сторону улицы Тамбасова. Дальнейшее помнилось смутно, отрывочно.
Приехали быстро. Его Василек пришла в себя и улыбнулась, когда он повторял врачу тоже, что сообщил санитарам скорой, а затем шумно выдохнула и потеряла сознание. Ему сказали ехать домой, но он остался: ступни словно приросли к плиточному полу.
Затем была выпитая залпом чашка кофе, тонкая фигурка, будто застывшая на сетчатке глаза и рыжие волосы, водопадом расплескавшиеся по каталке. С ребенком беда. Алексей это понял сразу – еще до того, как жену спешно завезли в грузовой лифт. Потом были его расспросы и безразличное лицо охранника, регистратура и пожимающие плечами сотрудники. Еще одна чашка кофе, но уже дома, крепко зажатый в руке мобильник и рассеянный взгляд, блуждающий вдоль вешалок с женской одеждой.
В случившемся он винил себя. Не стоило показывать эту дурацкую шляпу, не стоило даже упоминать о ней. Нужно было отвлечь жену, вывести на улицу и незаметно избавиться от мерзкого сюрприза. Нужно было думать о ее впечатлительности. Вспомнить о нервном начале дня и пропавшей Сорокиной. Думать головой.
Резко стукнув кулаком по распахнутой дверце шкафа, набрал номер регистратуры, но ответом было сообщение об отсутствии данных.
– Позвоните утром, – сказала трубка, и раздались гудки.
Алексей не находил места. В голове то и дело вспыхивали мысли: одна страшнее другой. Он никогда не боялся крови. Драки являлись практически неотъемлемой частью его юношества – кулаками решались споры, пьянки с друзьями и походы в клубы. Чаще все происходило в шутку, но иногда доходило до серьезных потасовок с разбитыми лицами и переломанными частями тела. Однажды в выпускном классе он напоролся на хулиганов и, вместо того чтобы дать деру, ввязался в драку. Один против троих – шансы были на нуле. Ту потасовку он запомнил надолго: сначала лежал на асфальте, захлебываясь кровью, потом почти месяц провалялся в больнице. Но в те дни он не испытывал и толики того жуткого страха, который сейчас бежал по венам, ускоряясь и обжигая все нутро. Красное пятно на юбке, потухшие зеленые глаза и рыжие волосы на каталке, словно потухшее солнце, исчезающее за металлическими дверями.
«Тебе бы быть поэтом», – внезапно вспомнились слова смеющейся матери, когда он в первый раз сочинил четверостишие.
«Я буду сочинять для жены», – отвечал он, убирая стих туда же, где хранились все воспоминания о студенческой жизни.
Обещал, но так и не сделал. Он ни разу не посвятил Васильку и строчки. Все ждал особой даты. Все откладывал. А что, если этот день теперь не наступит? Если она… Ругая себя за мрачные мысли, Алексей вернулся к вещам. Его жена скоро придет в себя. Ей наверняка понадобится чистая одежда, а он распустил нюни. В этот миг он себя ненавидел.
– Тряпка! – громко крикнул в пространство пустой комнаты и с остервенением начал скидывать одежду в кучу. Найти то, в чем она будет чувствовать себя комфортно было главной задачей последующих минут.
– В больнице, должно быть, холодно, – рассуждал он вслух, перебирая свитера и кофты, – нужно что-то потеплее. И, наверно, халат, а лучше два: теплый и обычный. Вдруг ей станет жарко, как это часто бывало дома? Еще нужна другая юбка или… – схватил телефон и вбил запрос: «Что носят в больнице?» Идиотский вопрос. Алексей засмеялся, когда поисковик выдал целых пять результатов. По-видимому, не он один сталкивался с такой маловажной, на первый взгляд, проблемой. Но он хорошо знал Василька: для нее, привыкшей одеваться скорее красиво, нежели по погоде, и выбирающей шапки, которые служили скорее аксессуаром для головы, чем тем, для чего изначально создавались, важно было чувствовать себя комфортно. Выглядеть привычно. Поэтому, закрыв «окно», он принялся упаковывать в прозрачную сумку еще и ее любимую красную «биби» – для поднятия настроения.
Как ни странно, смех помог немного разрядить внутреннее напряжение: посуду, а заодно и продукты, он выбирал уже спокойнее, сразу отсекая соленья, обожаемые женой, но, как он вычитал, запрещенные больницей, копчености и шоколадную пасту. Когда необходимое оказалось собрано, Алексей вырвал лист из старого блокнота и быстро записал строки, рожденные испуганным сознанием. Они начинались со слов: «Василек, мое счастье и радость…» Затем взял сумку и вышел из квартиры.
Злополучная шляпка все еще валялась на лестничной площадке: помятая, испачканная она не выглядела такой пугающей как прежде, но Алексей, подняв ее, твердо решил обратиться еще раз в полицию. На этот раз они должны были его выслушать.
Клавдия Евгеньевна сидела в приемном отделении, нервно сжимая пакет с яблоками, и молилась. Она настолько погрузилась в общение с Богом, что не сразу заметила подошедшего Алексея, и лишь когда мужская рука легла на плечо, испуганно обернулась.
– Лешенька… – дальнейшие слова оказались лишними. Они обнялись, разделяя совместные тревоги, и это чувство общности словно исцелило и его, и ее, направив мысли в более позитивном ключе.
– Клавдия Евгеньевна, ее привезли вовремя. Я уверен: все уже в порядке.
– Конечно, Лешенька. У Василисочки мой характер: она сильная, и малыш сильный.
– Или малышка, – он улыбнулся.
– Вы пол так и не узнали?
– Нет, не удалось.
– Ну, ничего, Лешенька. Всему свое время.
Кивок. Сейчас уже не казалось столь важным, кто родится. Главное, чтобы Василек и ребенок были здоровы. О том, что кто-то может умереть, он старался не думать, и пожилая женщина, будто прочитав его мысли, заметила:
– О плохом не думай, Лешенька. Нехорошие мысли они легко становятся реальностью. Лучше скажи, когда нас к ней пустят?
– Клавдия Евгеньевна, я не знаю, – растерянно пожал плечами, – а вы в регистратуре не спрашивали?
– Нет, Лешенька. Я тебя ждала.
– Сейчас узнаю, – мужчина похлопал ее по руке и пошел занимать очередь, а Клавдия Евгеньевна с трудом поднялась и направилась к охраннику. Тот сообщил, что пустить их не могут. Вещи подписывают и передают по палатам, а больше никакой информацией он не владеет. Вернувшийся Алексей тяжело вздохнул и пробурчал:
– Сказали позвонить завтра утром, а вещи они передадут.
– Да, Лешенька, что поделать. Таковы порядки. Но хотя бы узнать, в сознании она или нет, можно?
Тот помотал головой:
– Неизвестно. Я звонил ей – телефон не отвечает.
– Спит, – предположила Клавдия Евгеньевна, не зная кого сейчас больше пытается успокоить: себя или полуживого зятя.
– Ладно. Я передам вещи. Подождите меня здесь, я вас домой отвезу. И вообще, не надо было самой приезжать – у меня же машина.
– Не страшно. На автобусе не так далеко, – улыбнулась, присаживаясь на стул, и протянула яблоки, – здесь два сорта, Лешенька. В детстве Василисочка любила «Белый налив», а сейчас…
– «Гренни Смит», – с улыбкой подхватил мужчина, – она обрадуется, будьте уверены.
Клавдия Евгеньевна кивнула.
Усадив тещу в автомобиль и включив радио, он еще раз расспросил работницу регистратуры, затем поймал одного из докторов и попытался выяснить что-нибудь о судьбе Василисы. Но врач успокоить не смог и посоветовал дождаться звонка жены.
– И я до утра не смогу узнать, как она себя чувствует?
– Если она без сознания, то боюсь, что нет.
Алексей сел за руль. Он чувствовал себя разбитым. Ожидание… Ничего не существует хуже этого состояния. Стукнул кулаком по рулю, но вовремя опомнился, повернулся к теще и выдавил из себя жалкую улыбку:
– Она под присмотром, так что… ждем, когда она сама позвонит и скажет, что все в порядке.
Клавдия Евгеньевна продолжительно вздохнула. Через минуту машина тронулась с места. Всю дорогу в салоне стояла гнетущая тишина, но мысленно оба вели диалог. Диалог с Богом. Даже Алексей, который раньше не воспринимал религию серьезно, молился о здоровье жены и еще не рожденного ребенка, страдающего по вине проклятого шутника. Но он не собирался сидеть и трястись, запивая страх очередной порцией кофе – Алексей знал, что делать, пока его Василек в больнице: обратиться в полицию и заставить их найти того, кто продолжает терроризировать жену.
…
Владимир Андреевич Рукавица как раз спускался в столовую и стал невольным свидетелем скандала, развернувшегося прямо на проходной. Какой-то широкоплечий мужчина агрессивно отбивался от дежурного, утверждая, что полиция виновата в трагедии, случившейся с его женой. Владимир Андреевич оценил ситуацию: незадачливого драчуна сейчас закинут в камеру, но перед этим он успеет травмировать ни в чем не повинного дежурного Лешу – а вот это Рукавице совсем не нравилось. Из трех дежурных полицейских Леша был и самым ответственным и самым щедрым: всегда делился пирожками, испеченными мамой. Рукавицу дома выпечкой не баловали. Жена вечно сидела на диете, но при этом не гнушалась покупать еду из Макдоналдса, а испечь что-то для мужа считала проявлением его неуважения к ее страданиям. На самом деле у них были довольно ироничные отношения, и он не был уверен в наличии любви, но они с Лизой были вместе более двадцати лет, и как жить по-другому Рукавица представлял с трудом.
– Ты совсем не волновалась?
– Ты о чем? – безразличие на лице – ее привычная маска треснула, едва прозвучал следующий вопрос.
– Я не ночевал у нас дома, и тебе все равно?
У нас дома. Эта фраза не вписывалась в ее привычный мир, внося сумятицу и рождая необъяснимые эмоции. Эмоции, которые казались ненужными, лишенными логики. Чужими. Никто и никогда не называл ее квартиру своим домом. Это звучало пугающе приятно.
– Почему ты не позвонила? – продолжал Дмитрий, повысив голос, – неужели гениальная Александра не в состоянии признать свою ошибку?
– Ошибку?! – кружка с грохотом опустилась на стол, расплескав добрую половину чая, – не ты ли все время доказываешь свою правоту? Указываешь на мой пол, смеешься над интуицией?
– Но интуиция не может выбирать кто преступник, а кто нет! С тобой совершенно невозможно вести дело! И как ты не осознаешь: кроме твоего мнения есть и другое. Мое, к примеру!
– Так ты не отрицаешь, что отказываешься от моих предположений, потому что я женщина?! – она и сама не заметила как вскочила с дивана, оказавшись прямо перед Соколовым, который теперь стоял напротив и смотрел такими глазами, будто готов был ее убить.
– Тебе придется научиться слушать… – с тихой угрозой произнес Дмитрий и протянул руку.
– Убери руки!
– Нет, – неожиданно он закинул ее на плечо и куда-то понес.
– Соколов! Дима!
Они оказались в спальне. Дмитрий опустил ее на кровать и указал рукой на портрет Василисы:
– Я тоже очень люблю свою работу, но тебя люблю больше. Поэтому и выполнил твою просьбу вместо того, чтобы объяснить, что так с мужчинами обращаться нельзя. Нельзя все время доказывать свою правоту и тыкать своим интеллектом! Но, Саша, я готов терпеть все эти выкрутасы, только мне нужно знать, что и тебе это тоже нужно, – и замолчал.
Теперь он смотрел так, словно хотел утопить ее в своей нежности. Александра была обескуражена. Впервые в жизни не находились слова. Никакие. В голове стояла ошеломительная тишина. Сердце дергалось в рваном ритме. Не это ли она так хотела всегда услышать? Не эти ли слова сделают счастливой любую женщину? И если это признание в любви, то почему ей так грустно? А может она накручивает и слышит то, что хочет, и все это значит не любовь, а… А что?
– Саша, ответь.
– Это ты сейчас признался…
– Догадливая, – улыбка вышла неуверенной, измученной, – так что?
– Ты хочешь знать, что я думаю о Шифровальщике?
– Какой нахрен Шифровальщик?! Ты что, вообще ничего не поняла? – и снова этот взгляд: незнакомый и пугающий. Всего на долю мгновения ей померещилось, как внутри Соколова проскочил кто-то другой. Возможно, тот, кто так подозрительно хорошо подкован в вопросах психиатрии. Она отодвинулась. Соколов стал прежним, но отошел к стене. Он стоял спиной, рассматривая портрет, водя пальцем по «волосам» из разноцветных записей.
– Работа для тебя значит больше, чем живой человек, – это был не вопрос, скорее утверждение. Вздохнул и быстро продолжил: – Как же с тобой тяжело. Почему с другими женщинами все понятно, очевидно, а с тобой полная хрень?
– Потому что я не другая женщина. Я – это я. Без сравнений, – Александра ощутила что-то вроде обиды. Конечно, она не думала ни о каком Шифровальщике и прекрасно расслышала его вопрос, но оказалась совершенно не готова к подобному повороту событий! Выяснение отношений приобрело чересчур интимный характер и ее, привыкшую быть одиночкой, выбило из равновесия – заставило на секунду, но все же задуматься о том, готова ли она сама любить. Готова ли открыть все свои странности, показаться слабой. Быть неидеальной. Почему он этого не понимает? Почему не видит ее попыток скрыть свою суть? И причем здесь другие женщины? Неужели она всего лишь одна из них?
В наступившей тишине отчетливо завибрировал телефон. Соколов, не раздумывая, взял мобильник и ответил:
– Да. Выезжаю. Буду минут через сорок.
– Уезжаешь? – голос дрогнул.
– Да. Дела.
– Тебя ждать? – сердце пропустило удар в ожидании ответа. Внутренний голос настойчиво упрашивал встать, подойти, что-нибудь сказать, но она продолжала сидеть, гордо выпрямив спину, стерев с лица все эмоции
– А ты будешь? – и, не дав ей возможности ответить, Дмитрий покинул комнату.
Дверь хлопнула, а спустя пару минут по квартире разнеслось раздраженное: «Черт! Дьявольская муть! Черт! Черт бы тебя побрал, Соколов!»
В груди пылал огонь. Огонь из такой широкой гаммы эмоций, что Александра даже растерялась. Она продолжала сидеть, произнося одни и те же ругательства, кляня его, себя, идиотскую просьбу помочь с делом, нелепый запрет на мат. Кляня Ивана. С ним всегда было легко, и он никогда не высмеивал ее интуицию. А еще не признавался в любви.
Сообщение пришло внезапно, выдернув из размышлений и мигом вернув в реальность. Она взглянула на телефон скорее машинально, сдвинула экран и прочитала вслух:
«Всю найденную информацию по делу, а также сведения о Весникове выслал на электронку. Там есть адрес. Одна не езди, – и спустя пару секунд: – Меня сегодня не жди».
Александра тут же открыла почту, чувствуя, как жжет в глазах, и как едкое разочарование расползается по сердцу. Чертов Соколов сказал никуда не ездить, но, имея адрес потенциального убийцы на руках, разве можно бездействовать? К тому же проветриться сейчас было самым оптимальным решением: холодный воздух обещал прочистить мозги – в голове наблюдался полный кавардак. Быстро накинула пальто и шарф, обула сапоги, прихватила сумочку и, смахнув одинокую слезу, вышла из квартиры. Больше всего на свете ей сейчас хотелось оказаться поближе к опасности. Подальше от непрошенных чувств.
Прода от 05.07.2019, 01:14
Глава 25
Алексей в последний момент успел подхватить жену: он словно почувствовал беду и вовремя обернулся – Василиса лежала в его руках без сознания.
А дальше – носилки, вопросы, кровь на юбке. Всего каких-то пять минут, и машина скорой помощи пугающе звонко понеслась в сторону улицы Тамбасова. Дальнейшее помнилось смутно, отрывочно.
Приехали быстро. Его Василек пришла в себя и улыбнулась, когда он повторял врачу тоже, что сообщил санитарам скорой, а затем шумно выдохнула и потеряла сознание. Ему сказали ехать домой, но он остался: ступни словно приросли к плиточному полу.
Затем была выпитая залпом чашка кофе, тонкая фигурка, будто застывшая на сетчатке глаза и рыжие волосы, водопадом расплескавшиеся по каталке. С ребенком беда. Алексей это понял сразу – еще до того, как жену спешно завезли в грузовой лифт. Потом были его расспросы и безразличное лицо охранника, регистратура и пожимающие плечами сотрудники. Еще одна чашка кофе, но уже дома, крепко зажатый в руке мобильник и рассеянный взгляд, блуждающий вдоль вешалок с женской одеждой.
В случившемся он винил себя. Не стоило показывать эту дурацкую шляпу, не стоило даже упоминать о ней. Нужно было отвлечь жену, вывести на улицу и незаметно избавиться от мерзкого сюрприза. Нужно было думать о ее впечатлительности. Вспомнить о нервном начале дня и пропавшей Сорокиной. Думать головой.
Резко стукнув кулаком по распахнутой дверце шкафа, набрал номер регистратуры, но ответом было сообщение об отсутствии данных.
– Позвоните утром, – сказала трубка, и раздались гудки.
Алексей не находил места. В голове то и дело вспыхивали мысли: одна страшнее другой. Он никогда не боялся крови. Драки являлись практически неотъемлемой частью его юношества – кулаками решались споры, пьянки с друзьями и походы в клубы. Чаще все происходило в шутку, но иногда доходило до серьезных потасовок с разбитыми лицами и переломанными частями тела. Однажды в выпускном классе он напоролся на хулиганов и, вместо того чтобы дать деру, ввязался в драку. Один против троих – шансы были на нуле. Ту потасовку он запомнил надолго: сначала лежал на асфальте, захлебываясь кровью, потом почти месяц провалялся в больнице. Но в те дни он не испытывал и толики того жуткого страха, который сейчас бежал по венам, ускоряясь и обжигая все нутро. Красное пятно на юбке, потухшие зеленые глаза и рыжие волосы на каталке, словно потухшее солнце, исчезающее за металлическими дверями.
«Тебе бы быть поэтом», – внезапно вспомнились слова смеющейся матери, когда он в первый раз сочинил четверостишие.
«Я буду сочинять для жены», – отвечал он, убирая стих туда же, где хранились все воспоминания о студенческой жизни.
Обещал, но так и не сделал. Он ни разу не посвятил Васильку и строчки. Все ждал особой даты. Все откладывал. А что, если этот день теперь не наступит? Если она… Ругая себя за мрачные мысли, Алексей вернулся к вещам. Его жена скоро придет в себя. Ей наверняка понадобится чистая одежда, а он распустил нюни. В этот миг он себя ненавидел.
– Тряпка! – громко крикнул в пространство пустой комнаты и с остервенением начал скидывать одежду в кучу. Найти то, в чем она будет чувствовать себя комфортно было главной задачей последующих минут.
– В больнице, должно быть, холодно, – рассуждал он вслух, перебирая свитера и кофты, – нужно что-то потеплее. И, наверно, халат, а лучше два: теплый и обычный. Вдруг ей станет жарко, как это часто бывало дома? Еще нужна другая юбка или… – схватил телефон и вбил запрос: «Что носят в больнице?» Идиотский вопрос. Алексей засмеялся, когда поисковик выдал целых пять результатов. По-видимому, не он один сталкивался с такой маловажной, на первый взгляд, проблемой. Но он хорошо знал Василька: для нее, привыкшей одеваться скорее красиво, нежели по погоде, и выбирающей шапки, которые служили скорее аксессуаром для головы, чем тем, для чего изначально создавались, важно было чувствовать себя комфортно. Выглядеть привычно. Поэтому, закрыв «окно», он принялся упаковывать в прозрачную сумку еще и ее любимую красную «биби» – для поднятия настроения.
Как ни странно, смех помог немного разрядить внутреннее напряжение: посуду, а заодно и продукты, он выбирал уже спокойнее, сразу отсекая соленья, обожаемые женой, но, как он вычитал, запрещенные больницей, копчености и шоколадную пасту. Когда необходимое оказалось собрано, Алексей вырвал лист из старого блокнота и быстро записал строки, рожденные испуганным сознанием. Они начинались со слов: «Василек, мое счастье и радость…» Затем взял сумку и вышел из квартиры.
Злополучная шляпка все еще валялась на лестничной площадке: помятая, испачканная она не выглядела такой пугающей как прежде, но Алексей, подняв ее, твердо решил обратиться еще раз в полицию. На этот раз они должны были его выслушать.
Клавдия Евгеньевна сидела в приемном отделении, нервно сжимая пакет с яблоками, и молилась. Она настолько погрузилась в общение с Богом, что не сразу заметила подошедшего Алексея, и лишь когда мужская рука легла на плечо, испуганно обернулась.
– Лешенька… – дальнейшие слова оказались лишними. Они обнялись, разделяя совместные тревоги, и это чувство общности словно исцелило и его, и ее, направив мысли в более позитивном ключе.
– Клавдия Евгеньевна, ее привезли вовремя. Я уверен: все уже в порядке.
– Конечно, Лешенька. У Василисочки мой характер: она сильная, и малыш сильный.
– Или малышка, – он улыбнулся.
– Вы пол так и не узнали?
– Нет, не удалось.
– Ну, ничего, Лешенька. Всему свое время.
Кивок. Сейчас уже не казалось столь важным, кто родится. Главное, чтобы Василек и ребенок были здоровы. О том, что кто-то может умереть, он старался не думать, и пожилая женщина, будто прочитав его мысли, заметила:
– О плохом не думай, Лешенька. Нехорошие мысли они легко становятся реальностью. Лучше скажи, когда нас к ней пустят?
– Клавдия Евгеньевна, я не знаю, – растерянно пожал плечами, – а вы в регистратуре не спрашивали?
– Нет, Лешенька. Я тебя ждала.
– Сейчас узнаю, – мужчина похлопал ее по руке и пошел занимать очередь, а Клавдия Евгеньевна с трудом поднялась и направилась к охраннику. Тот сообщил, что пустить их не могут. Вещи подписывают и передают по палатам, а больше никакой информацией он не владеет. Вернувшийся Алексей тяжело вздохнул и пробурчал:
– Сказали позвонить завтра утром, а вещи они передадут.
– Да, Лешенька, что поделать. Таковы порядки. Но хотя бы узнать, в сознании она или нет, можно?
Тот помотал головой:
– Неизвестно. Я звонил ей – телефон не отвечает.
– Спит, – предположила Клавдия Евгеньевна, не зная кого сейчас больше пытается успокоить: себя или полуживого зятя.
– Ладно. Я передам вещи. Подождите меня здесь, я вас домой отвезу. И вообще, не надо было самой приезжать – у меня же машина.
– Не страшно. На автобусе не так далеко, – улыбнулась, присаживаясь на стул, и протянула яблоки, – здесь два сорта, Лешенька. В детстве Василисочка любила «Белый налив», а сейчас…
– «Гренни Смит», – с улыбкой подхватил мужчина, – она обрадуется, будьте уверены.
Клавдия Евгеньевна кивнула.
Усадив тещу в автомобиль и включив радио, он еще раз расспросил работницу регистратуры, затем поймал одного из докторов и попытался выяснить что-нибудь о судьбе Василисы. Но врач успокоить не смог и посоветовал дождаться звонка жены.
– И я до утра не смогу узнать, как она себя чувствует?
– Если она без сознания, то боюсь, что нет.
Алексей сел за руль. Он чувствовал себя разбитым. Ожидание… Ничего не существует хуже этого состояния. Стукнул кулаком по рулю, но вовремя опомнился, повернулся к теще и выдавил из себя жалкую улыбку:
– Она под присмотром, так что… ждем, когда она сама позвонит и скажет, что все в порядке.
Клавдия Евгеньевна продолжительно вздохнула. Через минуту машина тронулась с места. Всю дорогу в салоне стояла гнетущая тишина, но мысленно оба вели диалог. Диалог с Богом. Даже Алексей, который раньше не воспринимал религию серьезно, молился о здоровье жены и еще не рожденного ребенка, страдающего по вине проклятого шутника. Но он не собирался сидеть и трястись, запивая страх очередной порцией кофе – Алексей знал, что делать, пока его Василек в больнице: обратиться в полицию и заставить их найти того, кто продолжает терроризировать жену.
…
Владимир Андреевич Рукавица как раз спускался в столовую и стал невольным свидетелем скандала, развернувшегося прямо на проходной. Какой-то широкоплечий мужчина агрессивно отбивался от дежурного, утверждая, что полиция виновата в трагедии, случившейся с его женой. Владимир Андреевич оценил ситуацию: незадачливого драчуна сейчас закинут в камеру, но перед этим он успеет травмировать ни в чем не повинного дежурного Лешу – а вот это Рукавице совсем не нравилось. Из трех дежурных полицейских Леша был и самым ответственным и самым щедрым: всегда делился пирожками, испеченными мамой. Рукавицу дома выпечкой не баловали. Жена вечно сидела на диете, но при этом не гнушалась покупать еду из Макдоналдса, а испечь что-то для мужа считала проявлением его неуважения к ее страданиям. На самом деле у них были довольно ироничные отношения, и он не был уверен в наличии любви, но они с Лизой были вместе более двадцати лет, и как жить по-другому Рукавица представлял с трудом.
