Ухоженный двор, строгий черный камень, мягкие архитектурные линии и странное ощущение покоя, которое наполняло каждого, кто здесь оказывался. Нофар остался снаружи: будучи глубоко религиозным, он считал, что разговоры с богами - дело личное.
В главном зале с уходящими в потолок колоннами и скамейками из черного мрамора пахло маслом для ламп, свечным воском и незнакомыми травами. Бродившие возле стен жрецы занимались своими делами: кто-то подметал пол, кто-то нес свитки и книги, кто-то окуривал помещение, держа в руке дымящиеся пучки сухого шалфея. На Ливия ни один из них даже не взглянул, и он прошел мимо фонтана в залу большого святилища. Оно представляло из себя длинный коридор с уже знакомыми колоннами, между которых находились статуи двадцати пяти богов. Каждый сидел в нише на вырезанном из камня постаменте, похожем на трон, и держал на коленях бархатную подушку с вышитым на ней именем.
Когда Ливий увидел их в первый раз, они его по-настоящему напугали, но теперь он видел не настоящих богов, а статуи из черного и белого мрамора. Очень красивые статуи, выполненные с большим мастерством. И отчего-то ему не хотелось на них смотреть, хотя он помнил, что темные эльфы должны легко склонять голову перед каждой и мысленно, а еще лучше - вслух произносить имена.
Ливий медленно шел по каменным плитам в направлении двух фонтанов в конце коридора. Один из них символизировал жизнь, второй - смерть, и прямо за ними располагалась дверь малого святилища. Туда могли входить только те, кто принял высший жреческий сан, а вместе с ним - и обеты, включавшие обет безбрачия. Нофар, для которого тема религии была самой желанной и интересной в двух мирах, когда-то рассказывал Ливию и о жреческих санах, и об обычаях культа, и о том, как следует вести себя в храме. Вода в обоих фонтанах чистая, но пить ее нельзя. Можно лишь окунуть правую руку. Если окунаешь руку в фонтан жизни - проси о смелости, любви, деньгах, власти, крепкой дружбе, об успехах в делах. Если выбираешь фонтан смерти - проси об исцелении или об упокоении души того, кто недавно оставил этот мир.
Тому, кто не знаком с культом первых богов, последнее казалось странным, но у темных эльфов врачеванием и смертью заведовал один и тот же бог. Именно перед его статуей - она была последней в правом ряду - Ливий и остановился.
В правой руке бог Эрфиан держал ключи от сада Жреца, а левая была сжата в кулак. Стоило ему разжать пальцы, верили темные эльфы - и на его ладони вспыхивает голубое пламя. Огонь, способный разрушить не только тело, но и душу темного существа и отправить его в небытие.
С минуту Ливий стоял, глядя на мраморное лицо бога Эрфиана. Именно таким он себе его и представлял: спокойное, холодное, отмеченное легкой печатью усталости, с чертами, характерными для темных эльфов - изящные высокие скулы, высокий лоб, правильной формы нос и тонкие губы. Хранитель знаний рассказывал, что у бога Эрфиана, в отличие от его братьев и сестер, глаза были не янтарными, а серо-голубыми. Чтобы он мог вглядываться во тьму, которую так любил, говорил наставник. Ливий представил, что скульптор решил добавить своему творению финальную деталь и нарисовал властелину подземного царства глаза - и по спине пробежал холодок.
Он невольно сделал шаг назад, а потом достал из мешочка-кошелька на поясе монету.
- Бог Эрфиан, покровитель целителей, властелин снов, последний судья, перед которым в свое время предстанет каждый… - Голос сорвался, и Ливий прочистил горло. - Уж коли тут нет твоего братца, в честь которого меня нарекли, обращаюсь к тебе. Говорят, ты пользуешься наибольшим уважением. Не потому ли, что тебя, в отличие от остальных, боятся до безумия?
Он попробовал рассмеяться собственной шутке, но ничего не вышло. Что-то в здешнем воздухе давило любой смех. Ливий понял это еще в тот день, когда оказался в храме впервые. Ему было от силы пять, но тот визит он запомнил хорошо.
- Я могу остаться в родном доме и вытащить свою семью из пропасти, в которой мы оказались по вине моего отца. Мне придется годами терпеть унижение и получать гроши, но рано или поздно встану на ноги. Я могу принять предложение мужчины, которым восхищался всю жизнь, и у меня будет все: деньги, связи, работа. Но я, может статься, потеряю самого себя. Что скажешь? Какой из вариантов мне выбрать?
Ливий отправил монетку в полет щелчком большого пальца. Она несколько раз перевернулась в воздухе, упала на каменный пол - эхо звона отдалось в каменных сводах - перевернулась снова и, встав на ребро, исчезла в трещине возле постамента властителя подземного царства.
- Ты поправился бы намного быстрее, если бы не твое упрямство. Когда врач говорит тебе, что нужно записывать свои сны, этим предписаниям нужно следовать неукоснительно.
Очередной приступ кашля избавил Ливия от необходимости отвечать. Он сделал пару глубоких вдохов, восстанавливая дыхание, и устроился поудобнее на подушках. Доктор Луиджи закатил глаза с таким видом, словно он, а не пациент, мучается от лихорадки вот уже три дня.
- Все в твоем поведении говорит о том, что ты пытаешься заслужить любовь матушки, - продолжил доктор Луиджи совсем другим, более мягким тоном. - Ты должен понять, что у физического недомогания всегда есть эмоциональные корни, и именно они определяют твою болезнь - но не наоборот.
- Как насчет лекарства, доктор? - слабо попробовал возразить Ливий.
- Ты, как всегда, пропустил все сказанное мной мимо ушей! - разозлился врач. - Спишу это на твое состояние, а не на неуважение!
К доктору Луиджи Ливий не испытывал ни капли уважения. Когда-то этот странный мужчина с мягким, безвольным лицом, одевавшийся слишком ярко для людей его профессии и оставлявший после себя шлейф премерзких духов, приводил его в ужас. С годами он понял, что корень этого ужаса - в непредсказуемости реакций врача и слишком частых переменах его настроения. И теперь доктор Луиджи не пугал, а утомлял.
К сожалению, Ливий болел слишком часто (о падениях с лошади и бесконечных драках с соседскими мальчишками и говорить не приходилось) и был вынужден терпеть его визиты.
Доктор Луиджи с видом оскорбленного до глубины души павлина открыл свой саквояж. Воздух наполнили ароматы сандалового дерева и ванили.
- Я принес целебную смесь для курильниц. Она подействует на тебя успокаивающе.
- А мой кашель она вылечит? И лихорадка тоже пройдет?
Врач открыл рот для того, чтобы ответить, но не успел. Дверь спальни Ливия распахнулась, и на пороге показался отец. Следом за ним вошел высокий худой мужчина в черном.
- Доктор Луиджи. - Вид у отца был слегка пристыженный - или Ливию показалось? - Мне сообщили, что вас нет во Флоренции, и я послал за другим врачом.
- Вы поступили правильно, ваша милость, - сказал незнакомец. - Теперь в этой комнате есть врач.
При взгляде на мужчину в черном лицо доктора Луиджи за долю мгновения сменило несколько выражений, от отвращения до священного ужаса, а щеки, и без того бледные, приняли землистый оттенок.
- Доменико Вальдини, - представился гость, подходя к кровати.
Под спокойным и холодным взглядом темных глаз Ливий невольно поежился. Этот точно не будет расспрашивать его о снах, говорить о тоске по любви матушки и желании привлечь внимание отца.
Отец, между тем, стоял в дверях, явно не зная, как ему поступить. Он походил на единственного трезвого посетителя кабака, готовящегося разнять пьяных спорщиков.
- Мы с Ливианом говорили о том, что ведение дневника сновидений помогает разобраться с эмоциями, - собрав волю в кулак, начал доктор Луиджи. - И он, будучи глубоко чувствующим, впечатлительным и нервным юношей…
- Не удивляюсь, - прежним спокойным тоном перебил доктор Вальдини, занимая свободный стул у кровати и ставя на пол свой саквояж. - Все ваши пациенты рано или поздно становятся нервными. Равно как и коллеги, вынужденные с вами общаться.
Щеки доктора Луиджи залились краской. Ливий закусил губу, приказывая себе не смеяться. Он еще ни разу не слышал, чтобы кто-то разговаривал с доктором Луиджи в таком тоне.
- Почему вы так упорно отрицаете влияние эмоций на физиологию, Доменико?
- Потому что я врач. Врачи лечат тело. Об эмоциях и душе нужно говорить со священником.
- Но я всего лишь хочу…
- … вы хотите довести меня до приступа мигрени, а своего пациента - до могилы. И почти преуспели как в первом, так и во втором.
- Не смейте! - дрожащим голосом возмутился доктор Луиджи.
- Наконец-то вы поняли, что нужно выйти за дверь и не мешать моей работе. Заберите свою целебную смесь для курильниц. Падре Микеле, в отличие от меня, оценит ее уникальный рецепт.
Ливий не выдержал и расхохотался. Отец бросил на него испепеляющий взгляд, открыл дверь доктору Луиджи - тот вылетел из спальни так, словно убегал от худшего кошмара своей жизни - и вышел следом.
Доктор Вальдини открыл свой саквояж и достал стеклянную трубку.
- Вы смеетесь, но ни лихорадка, ни кашель от смеха не пройдут. Дышите глубже. Очень хорошо. - Трубка исчезла в саквояже. - Сколько вам лет, юный синьор?
- Десять, - ответил Ливий.
- Потрясающе. Доктор Луиджи - ваш семейный врач, не так ли?
- Вы правы, маэстро. С тех пор, как отец поселился в этом особняке и женился на матушке.
- Приберегите титулы для него, обращение «доктор» меня устроит. Роды у вашей матушки принимал тоже он?
- Да.
- Потрясающе, - повторил врач, нащупывая пульс на запястье пациента. - Вы умудрились появиться на свет под его руководством и прожили целых десять лет, активно сопротивляясь его методам лечения. Либо у вас чудовищно стойкий организм, либо вы медицинский феномен. Впрочем, одно другого не отрицает. Итак, ваш отец сказал, что вы бегали под дождем. Зачем?
Ливий моргнул, осмысливая резкий переход темы. И понял, что этому мужчине, в отличие от доктора Луиджи, он не сможет рассказывать сказки. Он почувствует ложь еще до того, как первое слово сорвется с языка собеседника.
- Мне было одиноко, - сказал он.
- Теперь вам точно не одиноко. Отец мрачнее тучи, мать заламывает руки, сестры и брат слоняются по дому с траурными лицами, а у вашей постели целых два врача. Хм, кажется, я только что сделал Амедео незаслуженный комплимент. Покажите мне ваше горло… очень хорошо. Вы искали спасение от одиночества, а нашли воспаление легких. Прописываю вам полный покой, горячее вино со специями, настойку, которую я пришлю завтра, и полную изоляцию от моего, с позволения сказать, коллеги.
Ливий недоуменно наблюдал за тем, как доктор Вальдини наклоняется к саквояжу. Это был самый быстрый и точный диагноз на его памяти.
- Я могу читать? - спросил он. — Это не нарушит вашего предписания о покое?
- Можете, но не слишком много. Это вызовет у вас бессонницу, а бессонница - враг выздоровления.
Врач достал из саквояжа небольшую тетрадь в кожаном переплете. Следом появилось металлическое перо. Ливий следил за движениями гостя. Желание задать вопрос боролось со страхом показаться невежливым и одержало сокрушительную победу.
- Что вы делаете?
- То, что делаю после каждого приема. Фиксирую наблюдаемый случай.
- Но зачем?
- То, что не записано, через час превращается в мусор.
Ливий вытянул шею, пытаясь разглядеть страницу тетради, но увидел только почерк: резкий, ровный, без лишних украшений.
- Никогда не видел, чтобы доктор Луиджи что-то записывал.
- Мои поздравления. Вы только что узнали об одном из отличий настоящего медика от шарлатана.
Доктор Вальдини закрыл тетрадь и убрал ее в саквояж. Перо скрылось в маленьком отделении со вшитой чернильницей. Ливий сел прямо, обхватив колени руками.
- Я рад, что вы его прогнали.
- Радость, в отличие от соблюдения постельного режима и лекарств, ваше воспаление легких не исцелит.
- Как вам удалось так быстро узнать, что это воспаление легких?
На лице врача не отразилось никаких чувств - он лишь приподнял бровь.
- Это моя работа. Если диагноз поставлен верно, пациент поправляется. Если неверно, пациент умирает. К счастью, я ошибаюсь редко. И всегда делаю выводы.
- Но вы не задали мне почти ни одного вопроса…
- Моя цель - вылечить вас, а не вести многочасовые беседы о чувствах и неразделенной любви к матушке.
Мать, будто услышав эти слова, приоткрыла дверь и заглянула в спальню. При виде широкой улыбки на лице сына она не сдержала облегченного вздоха.
- Тебе лучше, милый?
- Немного, - кивнул Ливий.
Мысль о том, что в ненависти к доктору Луиджи он не одинок, могла исцелить сама по себе.
- Слава богам. Прошу, не пугай меня так впредь. Мы думали о плохом…
- Не стоит, матушка. Доктор Луиджи говорит, что плохие мысли не способствуют выздоровлению.
Мать очень умело изобразила досаду, которая плохо сочеталась с насмешливой искрой в глазах, и, посмотрев на врача, присела в легком реверансе.
- Ваш визит - огромная честь для нас, доктор Вальдини, - сказала она.
Ответом ей был едва заметный кивок.
- Благодарю, ваша милость. Сделайте так, чтобы я бывал здесь пореже, и не позволяйте своему сыну бегать под дождем.
- Он больше не будет заниматься такими глупостями. Верно, дорогой?
Ливий отметил, что она до сих пор стояла в дверях и не сделала ни шага к его кровати.
- Хочу, чтобы доктор Вальдини бывал здесь чаще, - заявил он. - После всех страданий, которые выпали на мою долю благодаря доктору Луиджи, я заслужил настоящего врача.
Он ожидал, что гость рассмеется или хотя бы позволит себе мимолетную улыбку, но доктор Вальдини оставался серьезным.
- Ливиан! - ахнула мать. - Хорошо, что этого не слышит отец - иначе он распорядился бы наказать тебя по всей строгости!
- Смилуйтесь, матушка. Сегодня доктор Луиджи битых два часа говорил со мной о мыслях и чувствах, не замечая лихорадки и кашля. Как по мне, хуже наказания не придумаешь.
Мать в отчаянии посмотрела на врача.
- Не знаю, что на него нашло…
- Мальчик болен, мадонна, - ответил доктор Вальдини, вставая. - Ему нужен покой.
- Подожду вас в гостиной.
Когда дверь за матерью закрылась, врач поднял с пола свой саквояж.
- Не читайте слишком много, - напомнил он.
- Хорошо, - покорно кивнул Ливий, вновь устраиваясь на подушках.
Доктор Вальдини пошел к двери, но остановился и бросил через плечо:
- У вас чересчур острый ум и чересчур острый язык, Ливиан. Не лучшие качества для десятилетних юношей и по отдельности, а вместе - и подавно.
- Простите, - смутился Ливий.
- Никогда не просите прощения, если не чувствуете искреннего раскаяния. А вы ведь его не чувствуете, я прав? - Он поднял руку ладонью вверх, показывая, что в ответе не нуждается. - Полный покой, горячее вино со специями и настойка. Загляну к вам ровно через неделю.
Когда Ливий вернулся домой, и особняк, и сад были погружены в темноту. К ужину он опоздал, но это, скорее, радовало, чем тревожило. Во-первых, не придется в очередной раз видеться с дядей. Во-вторых, он сможет посидеть в библиотеке в тишине и одиночестве.
- Синьор Ливиан, вас искал весь свет! - взволнованно сообщил Маттео, встретивший хозяина у дверей особняка.
- Так уж весь свет, - отмахнулся Ливий, снимая перчатки и поднимаясь по ступеням.
- О да, - с жаром закивал камердинер. - Кое-кто оставил письма и записки и ушел, а кое-кого пришлось выставлять чуть ли не силой. Синьор Рикардо сказал, негоже слугам так говорить со знатными синьорами, даже если они кредиторы…
В главном зале с уходящими в потолок колоннами и скамейками из черного мрамора пахло маслом для ламп, свечным воском и незнакомыми травами. Бродившие возле стен жрецы занимались своими делами: кто-то подметал пол, кто-то нес свитки и книги, кто-то окуривал помещение, держа в руке дымящиеся пучки сухого шалфея. На Ливия ни один из них даже не взглянул, и он прошел мимо фонтана в залу большого святилища. Оно представляло из себя длинный коридор с уже знакомыми колоннами, между которых находились статуи двадцати пяти богов. Каждый сидел в нише на вырезанном из камня постаменте, похожем на трон, и держал на коленях бархатную подушку с вышитым на ней именем.
Когда Ливий увидел их в первый раз, они его по-настоящему напугали, но теперь он видел не настоящих богов, а статуи из черного и белого мрамора. Очень красивые статуи, выполненные с большим мастерством. И отчего-то ему не хотелось на них смотреть, хотя он помнил, что темные эльфы должны легко склонять голову перед каждой и мысленно, а еще лучше - вслух произносить имена.
Ливий медленно шел по каменным плитам в направлении двух фонтанов в конце коридора. Один из них символизировал жизнь, второй - смерть, и прямо за ними располагалась дверь малого святилища. Туда могли входить только те, кто принял высший жреческий сан, а вместе с ним - и обеты, включавшие обет безбрачия. Нофар, для которого тема религии была самой желанной и интересной в двух мирах, когда-то рассказывал Ливию и о жреческих санах, и об обычаях культа, и о том, как следует вести себя в храме. Вода в обоих фонтанах чистая, но пить ее нельзя. Можно лишь окунуть правую руку. Если окунаешь руку в фонтан жизни - проси о смелости, любви, деньгах, власти, крепкой дружбе, об успехах в делах. Если выбираешь фонтан смерти - проси об исцелении или об упокоении души того, кто недавно оставил этот мир.
Тому, кто не знаком с культом первых богов, последнее казалось странным, но у темных эльфов врачеванием и смертью заведовал один и тот же бог. Именно перед его статуей - она была последней в правом ряду - Ливий и остановился.
В правой руке бог Эрфиан держал ключи от сада Жреца, а левая была сжата в кулак. Стоило ему разжать пальцы, верили темные эльфы - и на его ладони вспыхивает голубое пламя. Огонь, способный разрушить не только тело, но и душу темного существа и отправить его в небытие.
С минуту Ливий стоял, глядя на мраморное лицо бога Эрфиана. Именно таким он себе его и представлял: спокойное, холодное, отмеченное легкой печатью усталости, с чертами, характерными для темных эльфов - изящные высокие скулы, высокий лоб, правильной формы нос и тонкие губы. Хранитель знаний рассказывал, что у бога Эрфиана, в отличие от его братьев и сестер, глаза были не янтарными, а серо-голубыми. Чтобы он мог вглядываться во тьму, которую так любил, говорил наставник. Ливий представил, что скульптор решил добавить своему творению финальную деталь и нарисовал властелину подземного царства глаза - и по спине пробежал холодок.
Он невольно сделал шаг назад, а потом достал из мешочка-кошелька на поясе монету.
- Бог Эрфиан, покровитель целителей, властелин снов, последний судья, перед которым в свое время предстанет каждый… - Голос сорвался, и Ливий прочистил горло. - Уж коли тут нет твоего братца, в честь которого меня нарекли, обращаюсь к тебе. Говорят, ты пользуешься наибольшим уважением. Не потому ли, что тебя, в отличие от остальных, боятся до безумия?
Он попробовал рассмеяться собственной шутке, но ничего не вышло. Что-то в здешнем воздухе давило любой смех. Ливий понял это еще в тот день, когда оказался в храме впервые. Ему было от силы пять, но тот визит он запомнил хорошо.
- Я могу остаться в родном доме и вытащить свою семью из пропасти, в которой мы оказались по вине моего отца. Мне придется годами терпеть унижение и получать гроши, но рано или поздно встану на ноги. Я могу принять предложение мужчины, которым восхищался всю жизнь, и у меня будет все: деньги, связи, работа. Но я, может статься, потеряю самого себя. Что скажешь? Какой из вариантов мне выбрать?
Ливий отправил монетку в полет щелчком большого пальца. Она несколько раз перевернулась в воздухе, упала на каменный пол - эхо звона отдалось в каменных сводах - перевернулась снова и, встав на ребро, исчезла в трещине возле постамента властителя подземного царства.
Глава - Интерлюдия (прошлое)
- Ты поправился бы намного быстрее, если бы не твое упрямство. Когда врач говорит тебе, что нужно записывать свои сны, этим предписаниям нужно следовать неукоснительно.
Очередной приступ кашля избавил Ливия от необходимости отвечать. Он сделал пару глубоких вдохов, восстанавливая дыхание, и устроился поудобнее на подушках. Доктор Луиджи закатил глаза с таким видом, словно он, а не пациент, мучается от лихорадки вот уже три дня.
- Все в твоем поведении говорит о том, что ты пытаешься заслужить любовь матушки, - продолжил доктор Луиджи совсем другим, более мягким тоном. - Ты должен понять, что у физического недомогания всегда есть эмоциональные корни, и именно они определяют твою болезнь - но не наоборот.
- Как насчет лекарства, доктор? - слабо попробовал возразить Ливий.
- Ты, как всегда, пропустил все сказанное мной мимо ушей! - разозлился врач. - Спишу это на твое состояние, а не на неуважение!
К доктору Луиджи Ливий не испытывал ни капли уважения. Когда-то этот странный мужчина с мягким, безвольным лицом, одевавшийся слишком ярко для людей его профессии и оставлявший после себя шлейф премерзких духов, приводил его в ужас. С годами он понял, что корень этого ужаса - в непредсказуемости реакций врача и слишком частых переменах его настроения. И теперь доктор Луиджи не пугал, а утомлял.
К сожалению, Ливий болел слишком часто (о падениях с лошади и бесконечных драках с соседскими мальчишками и говорить не приходилось) и был вынужден терпеть его визиты.
Доктор Луиджи с видом оскорбленного до глубины души павлина открыл свой саквояж. Воздух наполнили ароматы сандалового дерева и ванили.
- Я принес целебную смесь для курильниц. Она подействует на тебя успокаивающе.
- А мой кашель она вылечит? И лихорадка тоже пройдет?
Врач открыл рот для того, чтобы ответить, но не успел. Дверь спальни Ливия распахнулась, и на пороге показался отец. Следом за ним вошел высокий худой мужчина в черном.
- Доктор Луиджи. - Вид у отца был слегка пристыженный - или Ливию показалось? - Мне сообщили, что вас нет во Флоренции, и я послал за другим врачом.
- Вы поступили правильно, ваша милость, - сказал незнакомец. - Теперь в этой комнате есть врач.
При взгляде на мужчину в черном лицо доктора Луиджи за долю мгновения сменило несколько выражений, от отвращения до священного ужаса, а щеки, и без того бледные, приняли землистый оттенок.
- Доменико Вальдини, - представился гость, подходя к кровати.
Под спокойным и холодным взглядом темных глаз Ливий невольно поежился. Этот точно не будет расспрашивать его о снах, говорить о тоске по любви матушки и желании привлечь внимание отца.
Отец, между тем, стоял в дверях, явно не зная, как ему поступить. Он походил на единственного трезвого посетителя кабака, готовящегося разнять пьяных спорщиков.
- Мы с Ливианом говорили о том, что ведение дневника сновидений помогает разобраться с эмоциями, - собрав волю в кулак, начал доктор Луиджи. - И он, будучи глубоко чувствующим, впечатлительным и нервным юношей…
- Не удивляюсь, - прежним спокойным тоном перебил доктор Вальдини, занимая свободный стул у кровати и ставя на пол свой саквояж. - Все ваши пациенты рано или поздно становятся нервными. Равно как и коллеги, вынужденные с вами общаться.
Щеки доктора Луиджи залились краской. Ливий закусил губу, приказывая себе не смеяться. Он еще ни разу не слышал, чтобы кто-то разговаривал с доктором Луиджи в таком тоне.
- Почему вы так упорно отрицаете влияние эмоций на физиологию, Доменико?
- Потому что я врач. Врачи лечат тело. Об эмоциях и душе нужно говорить со священником.
- Но я всего лишь хочу…
- … вы хотите довести меня до приступа мигрени, а своего пациента - до могилы. И почти преуспели как в первом, так и во втором.
- Не смейте! - дрожащим голосом возмутился доктор Луиджи.
- Наконец-то вы поняли, что нужно выйти за дверь и не мешать моей работе. Заберите свою целебную смесь для курильниц. Падре Микеле, в отличие от меня, оценит ее уникальный рецепт.
Ливий не выдержал и расхохотался. Отец бросил на него испепеляющий взгляд, открыл дверь доктору Луиджи - тот вылетел из спальни так, словно убегал от худшего кошмара своей жизни - и вышел следом.
Доктор Вальдини открыл свой саквояж и достал стеклянную трубку.
- Вы смеетесь, но ни лихорадка, ни кашель от смеха не пройдут. Дышите глубже. Очень хорошо. - Трубка исчезла в саквояже. - Сколько вам лет, юный синьор?
- Десять, - ответил Ливий.
- Потрясающе. Доктор Луиджи - ваш семейный врач, не так ли?
- Вы правы, маэстро. С тех пор, как отец поселился в этом особняке и женился на матушке.
- Приберегите титулы для него, обращение «доктор» меня устроит. Роды у вашей матушки принимал тоже он?
- Да.
- Потрясающе, - повторил врач, нащупывая пульс на запястье пациента. - Вы умудрились появиться на свет под его руководством и прожили целых десять лет, активно сопротивляясь его методам лечения. Либо у вас чудовищно стойкий организм, либо вы медицинский феномен. Впрочем, одно другого не отрицает. Итак, ваш отец сказал, что вы бегали под дождем. Зачем?
Ливий моргнул, осмысливая резкий переход темы. И понял, что этому мужчине, в отличие от доктора Луиджи, он не сможет рассказывать сказки. Он почувствует ложь еще до того, как первое слово сорвется с языка собеседника.
- Мне было одиноко, - сказал он.
- Теперь вам точно не одиноко. Отец мрачнее тучи, мать заламывает руки, сестры и брат слоняются по дому с траурными лицами, а у вашей постели целых два врача. Хм, кажется, я только что сделал Амедео незаслуженный комплимент. Покажите мне ваше горло… очень хорошо. Вы искали спасение от одиночества, а нашли воспаление легких. Прописываю вам полный покой, горячее вино со специями, настойку, которую я пришлю завтра, и полную изоляцию от моего, с позволения сказать, коллеги.
Ливий недоуменно наблюдал за тем, как доктор Вальдини наклоняется к саквояжу. Это был самый быстрый и точный диагноз на его памяти.
- Я могу читать? - спросил он. — Это не нарушит вашего предписания о покое?
- Можете, но не слишком много. Это вызовет у вас бессонницу, а бессонница - враг выздоровления.
Врач достал из саквояжа небольшую тетрадь в кожаном переплете. Следом появилось металлическое перо. Ливий следил за движениями гостя. Желание задать вопрос боролось со страхом показаться невежливым и одержало сокрушительную победу.
- Что вы делаете?
- То, что делаю после каждого приема. Фиксирую наблюдаемый случай.
- Но зачем?
- То, что не записано, через час превращается в мусор.
Ливий вытянул шею, пытаясь разглядеть страницу тетради, но увидел только почерк: резкий, ровный, без лишних украшений.
- Никогда не видел, чтобы доктор Луиджи что-то записывал.
- Мои поздравления. Вы только что узнали об одном из отличий настоящего медика от шарлатана.
Доктор Вальдини закрыл тетрадь и убрал ее в саквояж. Перо скрылось в маленьком отделении со вшитой чернильницей. Ливий сел прямо, обхватив колени руками.
- Я рад, что вы его прогнали.
- Радость, в отличие от соблюдения постельного режима и лекарств, ваше воспаление легких не исцелит.
- Как вам удалось так быстро узнать, что это воспаление легких?
На лице врача не отразилось никаких чувств - он лишь приподнял бровь.
- Это моя работа. Если диагноз поставлен верно, пациент поправляется. Если неверно, пациент умирает. К счастью, я ошибаюсь редко. И всегда делаю выводы.
- Но вы не задали мне почти ни одного вопроса…
- Моя цель - вылечить вас, а не вести многочасовые беседы о чувствах и неразделенной любви к матушке.
Мать, будто услышав эти слова, приоткрыла дверь и заглянула в спальню. При виде широкой улыбки на лице сына она не сдержала облегченного вздоха.
- Тебе лучше, милый?
- Немного, - кивнул Ливий.
Мысль о том, что в ненависти к доктору Луиджи он не одинок, могла исцелить сама по себе.
- Слава богам. Прошу, не пугай меня так впредь. Мы думали о плохом…
- Не стоит, матушка. Доктор Луиджи говорит, что плохие мысли не способствуют выздоровлению.
Мать очень умело изобразила досаду, которая плохо сочеталась с насмешливой искрой в глазах, и, посмотрев на врача, присела в легком реверансе.
- Ваш визит - огромная честь для нас, доктор Вальдини, - сказала она.
Ответом ей был едва заметный кивок.
- Благодарю, ваша милость. Сделайте так, чтобы я бывал здесь пореже, и не позволяйте своему сыну бегать под дождем.
- Он больше не будет заниматься такими глупостями. Верно, дорогой?
Ливий отметил, что она до сих пор стояла в дверях и не сделала ни шага к его кровати.
- Хочу, чтобы доктор Вальдини бывал здесь чаще, - заявил он. - После всех страданий, которые выпали на мою долю благодаря доктору Луиджи, я заслужил настоящего врача.
Он ожидал, что гость рассмеется или хотя бы позволит себе мимолетную улыбку, но доктор Вальдини оставался серьезным.
- Ливиан! - ахнула мать. - Хорошо, что этого не слышит отец - иначе он распорядился бы наказать тебя по всей строгости!
- Смилуйтесь, матушка. Сегодня доктор Луиджи битых два часа говорил со мной о мыслях и чувствах, не замечая лихорадки и кашля. Как по мне, хуже наказания не придумаешь.
Мать в отчаянии посмотрела на врача.
- Не знаю, что на него нашло…
- Мальчик болен, мадонна, - ответил доктор Вальдини, вставая. - Ему нужен покой.
- Подожду вас в гостиной.
Когда дверь за матерью закрылась, врач поднял с пола свой саквояж.
- Не читайте слишком много, - напомнил он.
- Хорошо, - покорно кивнул Ливий, вновь устраиваясь на подушках.
Доктор Вальдини пошел к двери, но остановился и бросил через плечо:
- У вас чересчур острый ум и чересчур острый язык, Ливиан. Не лучшие качества для десятилетних юношей и по отдельности, а вместе - и подавно.
- Простите, - смутился Ливий.
- Никогда не просите прощения, если не чувствуете искреннего раскаяния. А вы ведь его не чувствуете, я прав? - Он поднял руку ладонью вверх, показывая, что в ответе не нуждается. - Полный покой, горячее вино со специями и настойка. Загляну к вам ровно через неделю.
Глава пятая
Когда Ливий вернулся домой, и особняк, и сад были погружены в темноту. К ужину он опоздал, но это, скорее, радовало, чем тревожило. Во-первых, не придется в очередной раз видеться с дядей. Во-вторых, он сможет посидеть в библиотеке в тишине и одиночестве.
- Синьор Ливиан, вас искал весь свет! - взволнованно сообщил Маттео, встретивший хозяина у дверей особняка.
- Так уж весь свет, - отмахнулся Ливий, снимая перчатки и поднимаясь по ступеням.
- О да, - с жаром закивал камердинер. - Кое-кто оставил письма и записки и ушел, а кое-кого пришлось выставлять чуть ли не силой. Синьор Рикардо сказал, негоже слугам так говорить со знатными синьорами, даже если они кредиторы…
