Третий точил свои когти.
Никто не смотрел в их сторону.
Молодой рашшо залез в заплечный мешок и достал несколько больших кусков тёмного мяса.
Не бросил.
Не раздал.
Сел в круг.
Положил мясо перед собой.
Подождал, пока сядут остальные.
Только после этого первым отрезал кусок.
Нио заметила сразу.
- Као, - шепнула она, - они начинают есть одновременно.
- Значит, дисциплина.
- Нет.
- Почему?
- Старик ещё не начал.
Торговец смотрел внимательнее.
Старик сидел неподвижно. Локоть его правой руки дрожал - последствия ширра в возрасте долго не отпускают мышцы.
Тогда молодой, тот самый, что принес куски мяса, придвинулся ближе.
Взял нож.
Неторопливо нарезал мясо на тонкие ломтики.
Положил перед стариком.
И только когда старик начал есть,
за мясом потянулись остальные. В том числе одноглазый вожак.
- Они его ждут, — тихо сказала Нио, - ждут старшего.
- Нет. Не поэтому.
- Почему?
- Потому что хотят есть вместе, - Као задумался, - очень неудобный обычай.
- Почему?
- Представляешь заседание Совета Лиги?
- Представляю.
- Пока последний казначей закончит пересчитывать налоги, ужин остынет.
- Ты всё ещё думаешь об еде?
- Нет.
- А о чём?
- О налогах.
- Даже связанным?
- Особенно связанным. Это уже не лечится.
Нио опять рассмеялась.
Смех получился тихим, каэльвэйским.
Как будто ветер качнул камыш.
Одноглазый вожак поднял голову.
Посмотрел своим глазом.
Долго.
Спокойно.
И снова вернулся к мясу.
Ни удивления.
Ни раздражения.
Ни угрозы.
Но Нио замолкла сразу.
День уходил.
На Ахтарре сумерки никогда не наступали резко.
Солнце коснулось воды.
Вода стала медной.
Потом золотой.
Золото растворилось в синеве, синева - в серебре.
По поверхности моря побежали дорожки света. Длинные, мельтешащие.
Будто кто-то рассыпал миллионы рыбьих чешуек.
Ветер усилился.
Он больше не гладил кожу.
Теперь он искал каждую складку, каждую щель между одеждой и телом, каждую неплотно застёгнутую пуговицу.
Холод никогда не приходит сразу.
Он ведёт переговоры.
Сначала касается пальцев.
Потом ладоней.
Локтей.
А однажды человек замечает, что уже дрожит.
Из-за прибрежных скал медленно выползли тени. Низкие кусты стали похожи на сидящих зверей. Камни - на стариков, которые смотрят в море тысячу лет.
Высоко над водой пролетела стая.
Птицы в ней не кричали, не звали.
Лишь и
менялись местами. По воле ветра.
Поднялся Аарн.
Огромный.
Белый.
Спокойный.
Он медленно выплыл из моря, словно сама вода рожала вторую ночь.
Над другим краем неба появился Тиир. Маленький.
Красноватый.
Тревожный.
Мир стал двойным.
Каждый камень получил сразу две разных тени.
Каждая складка одежды - два оттенка.
Даже море теперь стало двойным - серебристым и красным.
- Красиво... - сказала Нио.
- Да, - отозвался Као. После молчания.
Девушка повернулась к торговцу.
- Всё?
- Я считаю.
- Красоту?
- Я пытаюсь.
- И как, получается?
- Нет. У неё нет единицы измерения.
- Слава приливу, - вздохнула Нио.
Холод стал ощутимей.
Но удивительно было другое.
Хотя и горел костер, рашшо не садились к огню. Не грели руки и ноги. Не кутались.
Они просто сидели рядом. Чуть дальше от пламени. Иногда касаясь плечами. Иногда дотрагиваясь до чужой гривы. Иногда поправляя повязку соседу - и делая это естественно, так, словно бы поправляли свою собственную одежду.
После бойни, после той холодной жестокости, с которой они расправлялись с тэльварами, эта забота казалась почти невозможной.
И именно поэтому от неё становилось немного не по себе.
Ветер стал холоднее.
Не сильнее.
Именно холоднее.
Он словно принёс с собой дыхание далёких северных ледников, тех крепостей, где живет этот народ.
Камни под спиной уже не просто отдавали прохладу. Они медленно, терпеливо вытягивали тепло, как море вытягивает песок из-под ног.
Нио почувствовала, что её кожа стала тускнеть.
Совсем немного.
Мерцание ещё оставалось, но уже не переливалось живыми бликами, а словно уходило вонутрь.
- Као.
- Да?
- Если я совсем перестану светиться, это очень испортит мне настроение.
- В такой ситуации тебя волнует именно это?
- Конечно.
- Почему?
- Я дочь бургомистра.
- И?
- Нас с детства учат сохранять достоинство.
- Даже связанными?
- Особенно связанными. Иначе какой смысл в достоинстве?
Као серьёзно кивнул.
Они помолчали.
- Если начну синеть я, - сказал наконец торговец, - прошу отметить, что это не связано с моими политическими взглядами. Я всегда голосовал за Серых.
Нио прыснула.
- Ты невозможен.
- Я кальвэ.
Она привинулась ближе, насколько позволяли связанные руки.
Тепло одного тела оказалось неожиданно драгоценным.
- Теперь лучше? - спросила девушка.
- Процента на три.
- Врёшь.
- На четыре.
- Уже ближе к правде.
Они помолчали. Потом Као сказал:
- Знаешь... если нас когда-нибудь найдут, я потребую внести в отчёт одну важную поправку.
- Какую?
- Что известный купец Као прижимался к молодой красивой кальвэ исключительно в интересах сохранения тепла. Никаких иных мотивов не имелось.
Нио фыркнула.
- Думаешь, поверят?
- Конечно нет.
- Почему?
- Потому что ты слишком красивая. Ни один следователь не поверит, что мужчина способен сохранить настолько деловой настрой.
Девушка рассмеялась.
Смех превратился в дрожь.
- Спасибо, - сказала она.
- За что?
- За комплимент.
- Это не комплимент. Это заключение опытного торговца. Я умею отличать ценный товар от бесценного.
- Као...
- Что?
- Даже сейчас ты всё сводишь к торговле.
- Это профессиональная деформация.
Торговец придвинулся ближе.
- И, кажется... ещё один процент тепла.
- Врёшь.
- Уже пять.
Неподалёку молодой рашшо поднялся и подошёл к старику.
Молча поправил сползший меховой воротник.
Стряхнул с него иней.
Сел рядом.
"Странный народ" - хотела сказать Нио.
И вдруг почувствовала...
...камень под спиной едва заметно дрогнул.
Не удар.
Не шаг.
Очень слабая, почти неуловимая дрожь.
Потом ещё...
И ещё...
Нио нахмурилась.
Рецепторы на ладонях ожили сами собой.
Сигнал шёл не от земли.
От рашшо.
Она повернула голову.
Вожак лежал неподвижно.
Глаз был закрыт.
Пустая глазница смотрела в звёздное небо.
Грудная клетка медленно поднималась.
И опускалась.
И с каждым вдохом и выдохом расходилось гудение. Настолько низкое, что уши его не слышали.
Но ладони...
Ладони у кальвэ чувствуют все.
Сразу за вожаком загудел второй рашшо.
Потом третий.
Четвёртый...
Постепенно весь лагерь наполнился странной вибрацией.
Не песней.
Не разговором.
Чем-то приятным.
Рашшо мурлыкали...
Вибрация проходила сквозь камень, сквозь тело Као, сквозь кости.
И совершенно неожиданно... девушке стало теплее.
Она промолчала.
Иногда торговец понимает, что цена информации слишком велика.
Иногда учёный понимает, что наблюдение лучше не прерывать вопросами.
Иногда достаточно просто молчать.
Высоко в небе сиял огромный белый Аарн.
Рядом тревожный Тиир.
Медленно плыли звёзды.
Две луны окрашивали море в серебро и багрянец, превращая каждую волну в тонкую полоску жидкого металла.
Мир был красив.
Невероятно красив.
Мир был холоден.
Равнодушен к победителям и побежденным.
Равнодушен к тем кто лежал и кто оказался связанным на прибрежных камнях.
Нио вдруг подумала, что именно поэтому Ахтарра остаётся честной.
Она не сочувствует.
Не осуждает.
Не выбирает любимчиков.
Она просто позволяет своим детям жить.
Любить.
Ошибаться.
Иногда убивать.
Иногда - согревать друг друга.
Нио закрыла глаза.
Разбудил ее свист.
Короткий, деловой. Будто кто-то подал сигнал начинать разгрузку.
Похожий свист Нио слышала в доках Лиирано, когда тэльварские наёмники загоняли контрабандистов.
Рашшо вскочили мгновенно.
Шесть белых фигур стояли в свете двух лун.
Ширр возвращался.
Шерсть встала дыбом.
Мышцы расширились.
Дыхание стало медленным.
Рецепторы на ладонях у Нио вспыхнули шумом.
Секунду назад это были спокойные контуры. Уставшие. Тихие.
Теперь - шесть ярких костров.
- Не двигайся, - тихо сказал торговец.
- Я и не собиралась.
- Хорошо. Мне бы не хотелось умереть из-за того, что ты решила посмотреть поближе.
- Као.
- Что?
- Мы связаны.
- Именно поэтому мне спокойнее.
Со стороны дороги послышались голоса.
Не крики. Разговор. По тэльварски.
Будто бы спорили, сколько осталось пройти до таверны.
- Еще немного.
- Не сейчас.
- Подожди, успокоятся.
- Они уже успокоились.
- Нет. Неужели не видишь?
Голоса приближались.
Вожак повернул свою голову.
Вдохнул ночной воздух.
И произнес.
Коротко.
Хрипло.
Что произнес вожак, Нио не слышала.
Слишком громко с другой стороны говорили тэльвары. Они, тэльвары, такие всегда говорливые.
Но даже если бы слышала, не поняла.
Рашшо встали между дорогой и пленниками.
Нио моргнула.
Даже сейчас. Перед боем. Перед новым врагом. Они сначала закрыли пленников.
Не потому, что жалели кальвэ. Рашшо никогда и никого не жалеют, даже себя. Нио вспомнила историю из одной тэльварской книжки, где охотник рашшо обрезал когтями обмороженные пальцы своего ребенка, а ребенок в это время кусал губы, чтобы не закричать и доказать клану, что уже достаточно холоден.
Нет, дело, конечно, не в жалости.
Просто они - добыча, а добыча принадлежит тому, кто ее взял.
Вдалеке вспыхнул факел.
Второй.
Третий.
Огонь не приближался.
Он медленно растягивался вдоль дороги.
Слишком ровно.
Слишком правильно.
- Они строятся, - сказал Као.
- Кто?
- Не знаю. Но тот, кто строится ночью, обычно заранее знает, где будет стоять противник.
Нио ему не ответила.
Она смотрела на море огней.
Они не метались. Не искали дорогу. Каждый занимал свое место. Так, словно место давно было задано.
- Нио.
- Да?
- Помнишь тиккая?
Девушка медленно повернула голову.
- Который продал нам сведения о северной дороге?
- Да.
- А после продал нас рашшо?
Као кивнул.
- Кажется... он хорошо поработал. Теперь он продал рашшо тэльварам.
Торговец с минуту молчал.
Потом сказал с уважением:
- Последовательный предприниматель.
Если переживем эту ночь, напомни мне никогда больше не торговать с тиккаями.
- Почему?
- Потому что я начинаю подозревать, что во время торга они уже продали тебя кому-то еще.
Впереди, за линией факелов, кто-то сказал:
- Начинайте.
И только тогда ночь взорвалась.
Не криком.
Светом.
Двадцать факелов взмыли одновременно.
Не один за другим.
Не беспорядочно.
Сразу.
Словно чья-то рука подбросила угли.
Оранжевые дуги повисли над камнями и почти сразу ударили в кострище.
Сухой хворост вспыхнул.
Но вспыхнул не только хворост.
Что-то густое, липкое, пахнущее смолой и серой, взорвалось ослепительно-белым пламенем.
Ночь исчезла.
На одно мгновение мир стал белым.
Рашшо зажмурились.
Рашшо не переносят яркого света.
Первую сеть Нио не видела.
Первую сеть Нио слышала.
Металлический шелест.
Словно огромная рыба выпрыгнула из моря.
Она накрыла первого рашшо, стянулась на широких плечах, впилась в тело. Голубая кровь тонкими нитями выступила на шерсти.
Рашшо рванулся.
Проволока стянулась сильнее.
Воин не рвал сеть руками. Он рвал не телом.
Металл стонал.
Но выдержал.
Из темноты одна за другой летели новые сети.
Потом появились тэльвары.
Спокойно. Без суеты.
Каждый знал своё место.
- Левее.
- Этот свободен.
- Старого после.
Так говорят люди, привыкшие делать работу. Вместе. Командой.
Одноглазый всё-таки разорвал свою сеть.
Но тут же летела вторая.
Колена пробили болты.
Одно и второе.
Вожак рухнул. Но рвать продолжал.
Потом подошел тэльвар и молча науинул третью.
- Теперь полежи, - сказал он спокойно.
Нио не слышала вой. Крики. Проклятия.
Ничего.
Рашшо молчали.
Когда резали мышцы.
Когда ломали суставы.
Когда трое тэльваров одновременно наваливались сверху.
Только дыхание. Скрежет.
И звон.
Молодой рашшо замер.
Нио подумала - умер.
Но нет.
Он повернул свою голову.
Посмотрел на лежащего вожака.
И опустил свои руки. Медленно. Нехотя.
Будто получил безмолвный приказ.
После этого перестали сопротивляться другие.
Не потому, что сдались.
Просто приняли неизбежное.
Ширр уходил.
Оставляя после себя холодную, опустошающую тишину.
- Проверить узлы.
- Мертвых четверо. Восемь живых.
- Живые стоят дороже.
Тэльвары бродили по лагерю. Собирали болты. Сматывали сети. Проверяли, цела ли проволока.
- Эту можно чинить.
- Нет, эту списывай.
- Жалко.
- Спишем на генерала.
Работа была закончена.
Из темноты послышалось фырканье.
Показался малыш, весь яркий, в светящихся волосках.
На спине сидел тот, кто однажды уже появлялся.
Тот самый тиккай.
Он спешился, подошел к командиру, и что-то сказал.
Командир бросил мешочек.
Тиккай поймал его палкой.
И ускакал.
- Я говорил, - вздохнул Као, - я угадал. Удивительное постоянство.
- Постоянство? - спросила Нио.
- Он ни разу никого не обманул.
- Не обманул?
- Не обманул. Он просто продает одну и ту же информацию несколько раз.
- Као... - девушка улыбнулась.
- Да.
- Иногда мне кажется, что тиккаи придумали торговлю только затем, чтобы кальвэ чувствовали себя детьми.
Командир подошёл к ним не сразу.
Сначала дождался, пока закончат работу.
Проверят узлы.
Пересчитают пленных.
Соберут что осталось.
Даже погасить лишние факелы оказалось важнее, чем освободить связанных кальвэ.
Только после этого он подошёл к Нио.
Молодой. Красивый. Безукоризненно выбритый.
На нагруднике - герб генерала Маэлло. Красная крепостная стена.
Тэльвар поклонился.
Ровно настолько, насколько требовал этикет между двумя благородными.
Затем одним движением перерезал верёвки. Вначале у Нио. Потом у Као.
- Госпожа Нио-тааль-Энноваэ, - произнёс командир на ахтарре, - Генерал Маэлло выражает глубокое сожаление, что вам пришлось пережить столь неприятное происшествие.
Нио медленно растёрла затёкшие кисти.
- Благодарю.
- Генерал счастлив, что успел вовремя. Эти негодяи хотели отвезти Вас в свою ледяную крепость. И держать, пока не получат выкуп от Вашего отца.
Нио посмотрела в глаза:
- Вовремя?
Командир улыбнулся. Вежливо. Очень вежливо.
- К счастью, наши разведчики своевременно обнаружили передвижение этой банды, - он оглядел тааль-ваго. Ваархов, которые никуда не ушли, и все так же стояли у повозки, - ваш транспорт цел. Если хотите, я предоставлю людей, они вас проводят.
- Нет, - резко сказала Нио, - спасибо за предложение.
Тэльвары грузили связанных рашшо.
Без пинков. Издевательств. Без ненависти.
Как грузят брёвна.
Один молодой солдат дёрнул сеть, слишком резко.
Вожак покачнулся.
Командир не повысил голос.
- Осторожно, - сказал он солдату, - это имущество генерала.
Солдат извинился.
Не перед рашшо.
Перед командиром.
По телу Нио прошел холодок.
Генерал Маэлло, кровавый мясник, так называла его половина Ахтарры, тэльвар, во имя собственной славы уничтоживший целый народ, сегодня спас дочь бургомистра.
Теперь ее отец будет обязан человеку, который построил своё могущество на костях погибшего народа. Который знал, что за спасение дочери тот предложит немалые деньги. Наверняка больше, чем у него попросили бы рашшо.
Такая природа кальвэ.
Таков долг прилива.
Долг благодарности — самый тяжёлый долг. Его невозможно измерить. Невозможно выплатить полностью.
Никто не смотрел в их сторону.
Молодой рашшо залез в заплечный мешок и достал несколько больших кусков тёмного мяса.
Не бросил.
Не раздал.
Сел в круг.
Положил мясо перед собой.
Подождал, пока сядут остальные.
Только после этого первым отрезал кусок.
Нио заметила сразу.
- Као, - шепнула она, - они начинают есть одновременно.
- Значит, дисциплина.
- Нет.
- Почему?
- Старик ещё не начал.
Торговец смотрел внимательнее.
Старик сидел неподвижно. Локоть его правой руки дрожал - последствия ширра в возрасте долго не отпускают мышцы.
Тогда молодой, тот самый, что принес куски мяса, придвинулся ближе.
Взял нож.
Неторопливо нарезал мясо на тонкие ломтики.
Положил перед стариком.
И только когда старик начал есть,
за мясом потянулись остальные. В том числе одноглазый вожак.
- Они его ждут, — тихо сказала Нио, - ждут старшего.
- Нет. Не поэтому.
- Почему?
- Потому что хотят есть вместе, - Као задумался, - очень неудобный обычай.
- Почему?
- Представляешь заседание Совета Лиги?
- Представляю.
- Пока последний казначей закончит пересчитывать налоги, ужин остынет.
- Ты всё ещё думаешь об еде?
- Нет.
- А о чём?
- О налогах.
- Даже связанным?
- Особенно связанным. Это уже не лечится.
Нио опять рассмеялась.
Смех получился тихим, каэльвэйским.
Как будто ветер качнул камыш.
Одноглазый вожак поднял голову.
Посмотрел своим глазом.
Долго.
Спокойно.
И снова вернулся к мясу.
Ни удивления.
Ни раздражения.
Ни угрозы.
Но Нио замолкла сразу.
День уходил.
На Ахтарре сумерки никогда не наступали резко.
Солнце коснулось воды.
Вода стала медной.
Потом золотой.
Золото растворилось в синеве, синева - в серебре.
По поверхности моря побежали дорожки света. Длинные, мельтешащие.
Будто кто-то рассыпал миллионы рыбьих чешуек.
Ветер усилился.
Он больше не гладил кожу.
Теперь он искал каждую складку, каждую щель между одеждой и телом, каждую неплотно застёгнутую пуговицу.
Холод никогда не приходит сразу.
Он ведёт переговоры.
Сначала касается пальцев.
Потом ладоней.
Локтей.
А однажды человек замечает, что уже дрожит.
Из-за прибрежных скал медленно выползли тени. Низкие кусты стали похожи на сидящих зверей. Камни - на стариков, которые смотрят в море тысячу лет.
Высоко над водой пролетела стая.
Птицы в ней не кричали, не звали.
Лишь и
менялись местами. По воле ветра.
Поднялся Аарн.
Огромный.
Белый.
Спокойный.
Он медленно выплыл из моря, словно сама вода рожала вторую ночь.
Над другим краем неба появился Тиир. Маленький.
Красноватый.
Тревожный.
Мир стал двойным.
Каждый камень получил сразу две разных тени.
Каждая складка одежды - два оттенка.
Даже море теперь стало двойным - серебристым и красным.
- Красиво... - сказала Нио.
- Да, - отозвался Као. После молчания.
Девушка повернулась к торговцу.
- Всё?
- Я считаю.
- Красоту?
- Я пытаюсь.
- И как, получается?
- Нет. У неё нет единицы измерения.
- Слава приливу, - вздохнула Нио.
Холод стал ощутимей.
Но удивительно было другое.
Хотя и горел костер, рашшо не садились к огню. Не грели руки и ноги. Не кутались.
Они просто сидели рядом. Чуть дальше от пламени. Иногда касаясь плечами. Иногда дотрагиваясь до чужой гривы. Иногда поправляя повязку соседу - и делая это естественно, так, словно бы поправляли свою собственную одежду.
После бойни, после той холодной жестокости, с которой они расправлялись с тэльварами, эта забота казалась почти невозможной.
И именно поэтому от неё становилось немного не по себе.
Ветер стал холоднее.
Не сильнее.
Именно холоднее.
Он словно принёс с собой дыхание далёких северных ледников, тех крепостей, где живет этот народ.
Камни под спиной уже не просто отдавали прохладу. Они медленно, терпеливо вытягивали тепло, как море вытягивает песок из-под ног.
Нио почувствовала, что её кожа стала тускнеть.
Совсем немного.
Мерцание ещё оставалось, но уже не переливалось живыми бликами, а словно уходило вонутрь.
- Као.
- Да?
- Если я совсем перестану светиться, это очень испортит мне настроение.
- В такой ситуации тебя волнует именно это?
- Конечно.
- Почему?
- Я дочь бургомистра.
- И?
- Нас с детства учат сохранять достоинство.
- Даже связанными?
- Особенно связанными. Иначе какой смысл в достоинстве?
Као серьёзно кивнул.
Они помолчали.
- Если начну синеть я, - сказал наконец торговец, - прошу отметить, что это не связано с моими политическими взглядами. Я всегда голосовал за Серых.
Нио прыснула.
- Ты невозможен.
- Я кальвэ.
Она привинулась ближе, насколько позволяли связанные руки.
Тепло одного тела оказалось неожиданно драгоценным.
- Теперь лучше? - спросила девушка.
- Процента на три.
- Врёшь.
- На четыре.
- Уже ближе к правде.
Они помолчали. Потом Као сказал:
- Знаешь... если нас когда-нибудь найдут, я потребую внести в отчёт одну важную поправку.
- Какую?
- Что известный купец Као прижимался к молодой красивой кальвэ исключительно в интересах сохранения тепла. Никаких иных мотивов не имелось.
Нио фыркнула.
- Думаешь, поверят?
- Конечно нет.
- Почему?
- Потому что ты слишком красивая. Ни один следователь не поверит, что мужчина способен сохранить настолько деловой настрой.
Девушка рассмеялась.
Смех превратился в дрожь.
- Спасибо, - сказала она.
- За что?
- За комплимент.
- Это не комплимент. Это заключение опытного торговца. Я умею отличать ценный товар от бесценного.
- Као...
- Что?
- Даже сейчас ты всё сводишь к торговле.
- Это профессиональная деформация.
Торговец придвинулся ближе.
- И, кажется... ещё один процент тепла.
- Врёшь.
- Уже пять.
Неподалёку молодой рашшо поднялся и подошёл к старику.
Молча поправил сползший меховой воротник.
Стряхнул с него иней.
Сел рядом.
"Странный народ" - хотела сказать Нио.
И вдруг почувствовала...
...камень под спиной едва заметно дрогнул.
Не удар.
Не шаг.
Очень слабая, почти неуловимая дрожь.
Потом ещё...
И ещё...
Нио нахмурилась.
Рецепторы на ладонях ожили сами собой.
Сигнал шёл не от земли.
От рашшо.
Она повернула голову.
Вожак лежал неподвижно.
Глаз был закрыт.
Пустая глазница смотрела в звёздное небо.
Грудная клетка медленно поднималась.
И опускалась.
И с каждым вдохом и выдохом расходилось гудение. Настолько низкое, что уши его не слышали.
Но ладони...
Ладони у кальвэ чувствуют все.
Сразу за вожаком загудел второй рашшо.
Потом третий.
Четвёртый...
Постепенно весь лагерь наполнился странной вибрацией.
Не песней.
Не разговором.
Чем-то приятным.
Рашшо мурлыкали...
Вибрация проходила сквозь камень, сквозь тело Као, сквозь кости.
И совершенно неожиданно... девушке стало теплее.
Она промолчала.
Иногда торговец понимает, что цена информации слишком велика.
Иногда учёный понимает, что наблюдение лучше не прерывать вопросами.
Иногда достаточно просто молчать.
Высоко в небе сиял огромный белый Аарн.
Рядом тревожный Тиир.
Медленно плыли звёзды.
Две луны окрашивали море в серебро и багрянец, превращая каждую волну в тонкую полоску жидкого металла.
Мир был красив.
Невероятно красив.
Мир был холоден.
Равнодушен к победителям и побежденным.
Равнодушен к тем кто лежал и кто оказался связанным на прибрежных камнях.
Нио вдруг подумала, что именно поэтому Ахтарра остаётся честной.
Она не сочувствует.
Не осуждает.
Не выбирает любимчиков.
Она просто позволяет своим детям жить.
Любить.
Ошибаться.
Иногда убивать.
Иногда - согревать друг друга.
Нио закрыла глаза.
Разбудил ее свист.
Короткий, деловой. Будто кто-то подал сигнал начинать разгрузку.
Похожий свист Нио слышала в доках Лиирано, когда тэльварские наёмники загоняли контрабандистов.
Рашшо вскочили мгновенно.
Шесть белых фигур стояли в свете двух лун.
Ширр возвращался.
Шерсть встала дыбом.
Мышцы расширились.
Дыхание стало медленным.
Рецепторы на ладонях у Нио вспыхнули шумом.
Секунду назад это были спокойные контуры. Уставшие. Тихие.
Теперь - шесть ярких костров.
- Не двигайся, - тихо сказал торговец.
- Я и не собиралась.
- Хорошо. Мне бы не хотелось умереть из-за того, что ты решила посмотреть поближе.
- Као.
- Что?
- Мы связаны.
- Именно поэтому мне спокойнее.
Со стороны дороги послышались голоса.
Не крики. Разговор. По тэльварски.
Будто бы спорили, сколько осталось пройти до таверны.
- Еще немного.
- Не сейчас.
- Подожди, успокоятся.
- Они уже успокоились.
- Нет. Неужели не видишь?
Голоса приближались.
Вожак повернул свою голову.
Вдохнул ночной воздух.
И произнес.
Коротко.
Хрипло.
Что произнес вожак, Нио не слышала.
Слишком громко с другой стороны говорили тэльвары. Они, тэльвары, такие всегда говорливые.
Но даже если бы слышала, не поняла.
Рашшо встали между дорогой и пленниками.
Нио моргнула.
Даже сейчас. Перед боем. Перед новым врагом. Они сначала закрыли пленников.
Не потому, что жалели кальвэ. Рашшо никогда и никого не жалеют, даже себя. Нио вспомнила историю из одной тэльварской книжки, где охотник рашшо обрезал когтями обмороженные пальцы своего ребенка, а ребенок в это время кусал губы, чтобы не закричать и доказать клану, что уже достаточно холоден.
Нет, дело, конечно, не в жалости.
Просто они - добыча, а добыча принадлежит тому, кто ее взял.
Вдалеке вспыхнул факел.
Второй.
Третий.
Огонь не приближался.
Он медленно растягивался вдоль дороги.
Слишком ровно.
Слишком правильно.
- Они строятся, - сказал Као.
- Кто?
- Не знаю. Но тот, кто строится ночью, обычно заранее знает, где будет стоять противник.
Нио ему не ответила.
Она смотрела на море огней.
Они не метались. Не искали дорогу. Каждый занимал свое место. Так, словно место давно было задано.
- Нио.
- Да?
- Помнишь тиккая?
Девушка медленно повернула голову.
- Который продал нам сведения о северной дороге?
- Да.
- А после продал нас рашшо?
Као кивнул.
- Кажется... он хорошо поработал. Теперь он продал рашшо тэльварам.
Торговец с минуту молчал.
Потом сказал с уважением:
- Последовательный предприниматель.
Если переживем эту ночь, напомни мне никогда больше не торговать с тиккаями.
- Почему?
- Потому что я начинаю подозревать, что во время торга они уже продали тебя кому-то еще.
Впереди, за линией факелов, кто-то сказал:
- Начинайте.
И только тогда ночь взорвалась.
Не криком.
Светом.
Двадцать факелов взмыли одновременно.
Не один за другим.
Не беспорядочно.
Сразу.
Словно чья-то рука подбросила угли.
Оранжевые дуги повисли над камнями и почти сразу ударили в кострище.
Сухой хворост вспыхнул.
Но вспыхнул не только хворост.
Что-то густое, липкое, пахнущее смолой и серой, взорвалось ослепительно-белым пламенем.
Ночь исчезла.
На одно мгновение мир стал белым.
Рашшо зажмурились.
Рашшо не переносят яркого света.
Первую сеть Нио не видела.
Первую сеть Нио слышала.
Металлический шелест.
Словно огромная рыба выпрыгнула из моря.
Она накрыла первого рашшо, стянулась на широких плечах, впилась в тело. Голубая кровь тонкими нитями выступила на шерсти.
Рашшо рванулся.
Проволока стянулась сильнее.
Воин не рвал сеть руками. Он рвал не телом.
Металл стонал.
Но выдержал.
Из темноты одна за другой летели новые сети.
Потом появились тэльвары.
Спокойно. Без суеты.
Каждый знал своё место.
- Левее.
- Этот свободен.
- Старого после.
Так говорят люди, привыкшие делать работу. Вместе. Командой.
Одноглазый всё-таки разорвал свою сеть.
Но тут же летела вторая.
Колена пробили болты.
Одно и второе.
Вожак рухнул. Но рвать продолжал.
Потом подошел тэльвар и молча науинул третью.
- Теперь полежи, - сказал он спокойно.
Нио не слышала вой. Крики. Проклятия.
Ничего.
Рашшо молчали.
Когда резали мышцы.
Когда ломали суставы.
Когда трое тэльваров одновременно наваливались сверху.
Только дыхание. Скрежет.
И звон.
Молодой рашшо замер.
Нио подумала - умер.
Но нет.
Он повернул свою голову.
Посмотрел на лежащего вожака.
И опустил свои руки. Медленно. Нехотя.
Будто получил безмолвный приказ.
После этого перестали сопротивляться другие.
Не потому, что сдались.
Просто приняли неизбежное.
Ширр уходил.
Оставляя после себя холодную, опустошающую тишину.
- Проверить узлы.
- Мертвых четверо. Восемь живых.
- Живые стоят дороже.
Тэльвары бродили по лагерю. Собирали болты. Сматывали сети. Проверяли, цела ли проволока.
- Эту можно чинить.
- Нет, эту списывай.
- Жалко.
- Спишем на генерала.
Работа была закончена.
Из темноты послышалось фырканье.
Показался малыш, весь яркий, в светящихся волосках.
На спине сидел тот, кто однажды уже появлялся.
Тот самый тиккай.
Он спешился, подошел к командиру, и что-то сказал.
Командир бросил мешочек.
Тиккай поймал его палкой.
И ускакал.
- Я говорил, - вздохнул Као, - я угадал. Удивительное постоянство.
- Постоянство? - спросила Нио.
- Он ни разу никого не обманул.
- Не обманул?
- Не обманул. Он просто продает одну и ту же информацию несколько раз.
- Као... - девушка улыбнулась.
- Да.
- Иногда мне кажется, что тиккаи придумали торговлю только затем, чтобы кальвэ чувствовали себя детьми.
Командир подошёл к ним не сразу.
Сначала дождался, пока закончат работу.
Проверят узлы.
Пересчитают пленных.
Соберут что осталось.
Даже погасить лишние факелы оказалось важнее, чем освободить связанных кальвэ.
Только после этого он подошёл к Нио.
Молодой. Красивый. Безукоризненно выбритый.
На нагруднике - герб генерала Маэлло. Красная крепостная стена.
Тэльвар поклонился.
Ровно настолько, насколько требовал этикет между двумя благородными.
Затем одним движением перерезал верёвки. Вначале у Нио. Потом у Као.
- Госпожа Нио-тааль-Энноваэ, - произнёс командир на ахтарре, - Генерал Маэлло выражает глубокое сожаление, что вам пришлось пережить столь неприятное происшествие.
Нио медленно растёрла затёкшие кисти.
- Благодарю.
- Генерал счастлив, что успел вовремя. Эти негодяи хотели отвезти Вас в свою ледяную крепость. И держать, пока не получат выкуп от Вашего отца.
Нио посмотрела в глаза:
- Вовремя?
Командир улыбнулся. Вежливо. Очень вежливо.
- К счастью, наши разведчики своевременно обнаружили передвижение этой банды, - он оглядел тааль-ваго. Ваархов, которые никуда не ушли, и все так же стояли у повозки, - ваш транспорт цел. Если хотите, я предоставлю людей, они вас проводят.
- Нет, - резко сказала Нио, - спасибо за предложение.
Тэльвары грузили связанных рашшо.
Без пинков. Издевательств. Без ненависти.
Как грузят брёвна.
Один молодой солдат дёрнул сеть, слишком резко.
Вожак покачнулся.
Командир не повысил голос.
- Осторожно, - сказал он солдату, - это имущество генерала.
Солдат извинился.
Не перед рашшо.
Перед командиром.
По телу Нио прошел холодок.
Генерал Маэлло, кровавый мясник, так называла его половина Ахтарры, тэльвар, во имя собственной славы уничтоживший целый народ, сегодня спас дочь бургомистра.
Теперь ее отец будет обязан человеку, который построил своё могущество на костях погибшего народа. Который знал, что за спасение дочери тот предложит немалые деньги. Наверняка больше, чем у него попросили бы рашшо.
Такая природа кальвэ.
Таков долг прилива.
Долг благодарности — самый тяжёлый долг. Его невозможно измерить. Невозможно выплатить полностью.
