Жива!
Дверь распахнулась настолько резко, что я вздрогнула. Развернулась, прикрывая спину от возможного нападения. Нервы эта ночь расшатала сильно, сон усталость не снял, а лишь приглушил. Руки тряслись, и за это я себя почти ненавидела. За страх. За невозможность собраться. За чертовы сомнения, за вину, что сжирала изнутри. За нежелание исполнять волю Барта. Ведь я... Кто я? Обычный сольвейг, которого не заметили в детстве, не воспитали по законам других сольвейгов. Одиночка, прибившаяся к стае.
Я совершенно не умею принимать правильных решений. Вот и сейчас, застыла, не зная, как реагировать не неожиданный визит.
– Довольна? – зло выдохнула Алиса и сложила руки на груди.
– Что?
Я покосилась на тумбочку, в которую убрала нож. Алиса стояла к ней ближе, чем я, и странная, неконтролируемая ревность поднялась во мне. Жила натянулась, что-то побуждало броситься к сокровищу, защитить от цепких рук защитницы. Хотя бы нож, раз Эрика защитить не получилось.
Стараясь ступать медленно и плавно, я отошла от окна и сделала вид, что поправляю покрывало на кровати.
Зачем она пришла?
– Думаешь, можешь сыграть дурочку в беде, похлопать ресницами, и он к тебе вернется?
– Что... кто? Эрик?
– Эрик, Эрик, – передразнила она и решительно шагнула ко мне. А заодно и к тумбочке.
Ну уж нет, этот подарок ей так просто не достанется! Кен к ладоням потек послушно, кожа вспыхнула привычным жаром. Пусть только попробует!
– Терять не очень приятно, так? – едко продолжила она. – Но ты потеряла его, смирись.
– Послушай, Алиса...
Зуд в ладонях почти нестерпимый, вены вспухли от кена, перед глазами – белесая пелена, и я догадываюсь, что это значит. Встреча с Херсиром – не случайность, а еще один ход в многоходовке Барта. Как и то, что он отдал мне нож – ведь это тот самый, что держала Лив в видении. Вспыхнувшие письмена на лезвии, монотонный шепот. Эти голоса манят, зовут, и зову этому нельзя сопротивляться. Вокруг все белое, я тону в молоке, меня выворачивает наизнанку, и я взрываюсь брызгами чистой силы.
– Нет, это ты послушай, – перебила она и буквально вцепилась мне в плечи. Когда она успела подойти так близко? – Мне абсолютно плевать на то, что ты сольвейг, что у тебя особенный кен и глаза, как у куклы. Мне плевать, даже если ты можешь ублажить его сто одним способом в постели. Уясни одну вещь: такие мужчины, как Эрик, не прощают измен!
Абсолютная ярость. Белая. И я почти не сдерживаю ее – кен срывается с пальцев, осыпается на пол. Воняет горелым. Эта дурочка что, не чувствует? Держит... Я сама себя держу – из последних сил. Сорвусь и прибью ее ненароком. Этого Эрик мне точно не простит.
– Убери. От меня. Свои. Руки.
Слова приходится цедить сквозь зубы, и мне кажется, следующая порция кена вырвется из моих глаз – прямо в пылающее гневом лицо Алисы. Потому я закрываю глаза. Дышу. Внутри клокочет, ругается, рвется на волю заемная сила. Шумит в ушах, и я не сразу понимаю, что Алиса меня уже не держит, а сквозь ватную пелену моего безумия, в сознание проникают звуки.
– Алиса! Я задал вопрос.
Голос отвлекает. Как и горелый паркет на полу – два обугленных круга с рваными краями. Все-таки я вредитель.
– Что здесь происходит?
Схлынуло. После этого вопроса схлынуло. Пульсирует еще глубоко, в районе жилы, но я снова контролирую силу Барта. И перед глазами проясняется. В комнате уже совсем светло, утро наступило, и свет проникает внутрь сквозь широкую щель между не задернутыми шторами. У меня из груди свистящими звуками вырывается дыхание. Вдох-выдох. Сжатые кулаки. Концентрация на контроле.
И когда я вновь подняла взгляд на Алису, ее злость снова спряталась. Вползла в душу ядовитой змеей и скрутилась там кольцами, ожидая подходящего момента, чтобы ужалить. И она сама сейчас казалась мне змеей.
– Так ты ответишь мне? – настаивал Эрик. На меня не смотрел, все внимание было приковано к Алисе. Но нет, это все-таки моя комната, и я тут хозяйка, значит, и инициативу могу на себя взять легко.
– Алиса заглянула выразить радость по поводу нашего возвращения, – сказала бесстрастно. – Уверена, она молила богов, чтобы все окончилось благополучно.
– Выйди, – велел ей Эрик холодно, и от тона его голоса во мне проснулось злорадство. Нет, не то, чтобы я ее ненавидела... разве что чуть-чуть. Самую малость. И я убедила себя, что имею право.
– Но я... – начала было она, но он перебил:
– Пожалуйста, выйди. Мне нужно поговорить с женой.
Ого! Я не ослышалась? Он назвал меня женой? Наказывать, видать, пришел. Сейчас соберет всех скади и отведет меня в подвал. Там сыро, наверное. Ненавижу сырость! И крыс. Надеюсь, крыс там все же нет.
Истерика подступала незаметно. Сначала начали дрожать колени, затем руки, а потом уже все тело, и я обняла себя за плечи, стараясь не смотреть ни на Эрика, ни на Алису. Она же громко и обиженно выдохнула, размашисто прошагала к двери и с силой захлопнула ее за собой. Разозлилась, видать.
Эрик же остался стоять на месте, прожигая меня взглядом. От таких взглядов мне всегда хотелось спрятаться. Такие взгляды обнажают нутро, проникают в душу, выискивая там маленькие секретики. Они выворачивают наизнанку, препарируют, делая тебя совершенно беззащитной.
– Может, объяснишь, что это только что было? – спросил он строго, и я автоматически прикрыла собой тумбочку. Мало ли что.
Эрик смотрел и ждал ответа. А я... Что мне ему сказать? Ситуация дурацкая, пятна еще на полу... Дрожь. Ее уже почти не получается сдержать, и единственное, что кажется мне логичным и правильным – рассмеяться. Смех вышел нездоровым. Рваным. От него кислило во рту, и болел живот.
– Тебе смешно? – обиженно поинтересовался Эрик.
– Извини, но ты... сам... и она... – Ответ вышел путанным из-за спазмов и коротких смешков, которые я никак не могла остановить. И понимала: если не получится, начнется настоящая истерика, с соплями, глубокими всхлипами и слезами в три ручья. Поэтому я старалась дышать и не думать об Алисе, наказаниях и дурацком ноже, который хотелось от всех спрятать, а лучше – зарыть в саду.
– Что я сам?
– Немного странно, не находишь? Твоя эта... Алиса приходит сюда, орет на меня, хватает за руки. А я нервная, между прочим! Паркет вон испортила...
– Черт с ним, с паркетом!
– Хорошо, черт с ним, – кивнула я. – Ты приходишь, потом она... Орет. А виновата я? Серьезно? Давай на меня все грехи повесим!
– Полина...
– Что – Полина? Поверь, я сама прекрасно справляюсь с ролью палача для себя!
Я отвернулась и подошла к окну. Тяга защитить артефакт была практически непреодолимой, но я убедила себя, что Эрик не знает, где он лежит, а если узнает и захочет забрать, я все равно противиться не смогу – он сильнее. Особенно сейчас, когда силы у меня были практически на исходе, несмотря на сон и отдых. Все же я много кена потратила в хижине Херсира, пытаясь пробить защиту.
– Что тебе сказала Алиса?
Эрик, похоже, сдаваться не собирался. Оставлять меня в покое – тоже. Значит, впереди день разборок, к которым я оказалась совершенно не готова. В голову лезли совсем другие мысли. О Гарди и том, хватит ли мне сил его излечить. О Лив. О том, где она может прятаться. О Хауке, который затаился.
Лужайку перед домом заливало солнце. Трава пробивалась нежно-зелеными полянками. Защитницы сегодня тренировались без Эрика – лишь с Гектором и Никой. Алисы среди них не было, как и Дарлы. Шепчутся, небось, перемывают мне кости. Ну их! Солнце проникало сквозь мутное стекло и грело кожу.
На вопросы об Алисе отвечать не хотелось. Вообще все вопросы Эрика таили в себе некий тайный смысл, вникать в который – себе дороже.
– Какая разница, что она сказала? Извини, мне не хочется обсуждать твоих любовниц. Или, может, уже стоит называть ее невестой?
Эрик, казалось, опешил. Несколько мгновений молчал, будто придумывал ответ. Ну а что? Я тоже умею задавать неудобные вопросы. Могу поклясться, этот был для него неудобным. Потому он и ответил на него своим вопросом:
– Это что, ревность?
– Эта пытка пострашней тринадцати ударов, которыми ты пугал меня. Когда я услышала вас в кабинете...
– Ты подслушивала? – удивился Эрик настолько, будто я сказала, что ем младенцев на завтрак. Будто подслушивать – это нечто уникальное и удивительное в нашем мире. Все подслушивают... время от времени. Мне вообще с этим везет – случайно получается.
Я пожала плечами.
– Пора привыкать считать себя дрянью. – Повернулась к нему, так как остро захотелось посмотреть на его реакцию. – Так когда ты женишься, Эрик?
– Ты плохо знаешь меня, если считаешь, что я могу жениться тебе назло, – обижено ответил он. От выражения его лица защемило в груди. Навернулись тщательно сдерживаемые слезы. Запечатанная за семью замками тоска вырвалась.
И я снова отвернулась. Сдалась. Вина давила на плечи. Неприятными волнами накатывала горечь. Показалось, Эрик ищет мне оправдания. Ищет и не находит, оттого злится. Оттого снова пришел. Зачем? Для предательства не бывает оправданий.
– Ты прав, я тебя не знаю. Я и себя уже не знаю... Но мне действительно жаль, что я сделала тебе больно. Меньше всего хотела этого.
Глупо было думать, что какой-то ритуальный нож и ритуальное убийство может решить проблему...
– Мне стоило остаться с сольвейгами. Зря я послушала Барта...
Если бы не послушала, пришлось бы умирать? Вопрос, на который нет ответа. И не будет. А значит, не стоит заморачиваться, но мысли, как надоедливые насекомые, ползают в голове, отвлекают.
– Я тебя не узнаю. Что-то случилось с нами, а я не заметил? Тебе чего-то не хватало? Ты ведь на самом деле не такая.
– А какая? – Горечь все же прорывается, и частично я делюсь ею с Эриком. У него есть своя, и она меня душит. Перед глазами мошки ползут, и я стараюсь не сорваться, удержать себя, а для этого обнимаю за плечи. Пытаюсь защититься – от его обиды, от мнения, которого не изменить... наверное. Или зачем он здесь? – Если тебе будет проще, накажи меня, Эрик. Только мучить перестань.
Он резко шагнул ко мне и неожиданно оказался рядом. Развернул к себе. Слишком близко. Рядом с ним воздух густой, как карамель. Сладкий. Приторный. Он оседает на гортани, заставляет вдыхать глубже. От него кружится голова и путаются мысли.
– Действительно думаешь, что я мог бы сделать с тобой такое?
Я пожала плечами.
– Почем мне знать...
– Я сказал это и сам себя возненавидел. До сих пор ненавижу.
– Какая разница, Эрик? Хуже уже не будет.
Его рука скользнула по моим волосам, по плечу, несильно сжала ладонь. Я только сейчас поняла, насколько замерзла тут. Эрик теплый, а я... Мне приходится замораживать себя изнутри, потому что иначе я сойду с ума.
– Подслушивать тоже нужно уметь. – Его голос опустился почти до шепота. Дыхание скользнуло по затылку. Он обнял меня, а я застыла, не зная, как реагировать на неожиданную ласку. Очередную. Сегодня мне их выдали сверх меры. – Алиса пришла к тебе, потому что я сказал, что никогда на ней не женюсь. Она не моя любовница, Полина, и никогда ею не будет. Возможно, я бы хотел. Чтобы забыть о тебе, пусть ненадолго. Только суть в том, что забыть не получается. Оттого еще обиднее.
– Ты ей нравишься. То есть серьезно нравишься, и сейчас, когда я... когда мы... А она сильная. Интересная опять же. Ее дар...
– Ты всегда сбиваешь меня с толку! – перебил он и отстранился. – Сначала признаешься в любви, потом говоришь, что любишь Влада. Сначала отвечаешь на поцелуи, потом отталкиваешь и нахваливаешь Алису. Что это, Полина? Коварный план по сведению меня с ума?
– Не мне же одной сходить, – вздохнула я.
– Может, если определишься, чего на самом деле хочешь, и сходить перестанешь, – иронично заметил Эрик и заправил прядь волос мне за ухо. Совсем как раньше. – Пока я еще в состоянии с этим помочь.
– Помочь?
– Наши законы давно пора выбросить в топку. И если ты хочешь изменить что-то...
– Я хочу найти Гарди, – перебила я. – Если удастся вылечить его, возможно, Хаук уйдет. А если нет...
– Лив убьет охотника.
Я кивнула. Неохотно выпуталась из объятий Эрика, шагнула к заветной тумбочке. Достать нож было невероятно тяжело. Он плавил ладони. Тянул вниз, притворяясь неподъемной ношей. Рождал тревогу и подозрения. Нельзя, ни в коем случае нельзя никому его показывать! А, тем более, давать в руки. Он – единственный в своем роде, сокровище, ценность, завладеть которой захотят многие. А это значит, никому и никогда... Он только мой!
Верно, мой. Но Эрик тоже часть меня. Или я его часть? Какая уже разница? Приближение Хаука я чувствую затылком.
– Вот, пусть побудет у тебя. – Я протянула нож Эрику. – Он слишком странно на меня влияет.
Так действительно будет правильно. Воля – единственное, что поможет нам победить, и нельзя позволять ломать ее. От искушений нужно уметь отказываться.
Лишних вопросов он не задавал, просто взял нож. Внимательно смотрел на него несколько секунд, будто пытался понять, в чем же тайная сила этого куска металла с костяной ручкой. А потом небрежно сунул подарок Херсира в карман широких шаровар.
– Мы найдем Гарди, – пообещал серьезно. – На самом деле, у нас не так много вариантов. И времени в обрез.
– Бесит неизвестность! – посетовала я. – Чего ждет охотник? Почему медлит?
– Хаук придет в мае, Полина. – Он вздохнул и отвернулся к окну. Я запомнила солнечный свет, играющий в его волосах. Штору, льнущую к его плечу. Замершие в воздухе пылинки. Когда он сказал: – Охотник оставил для меня послание.
Послание он прислал с Линдой. Нацарапал щупальцами на ее жиле. Пропитал страхом ее взгляд, как бисквит сиропом. Проникнул в самую суть ее видений.
Линде снились вещие сны. Они были красочные, четкие, наполненные запахами и звуками. Во сне пророчица проживала еще одну, дополнительную жизнь, и часто эта жизнь становилась похожей на кошмар. В последнее время ей снился Хаук. Светящиеся щупальца, дрожащие, как хвост кобры перед броском. Они накрывали дом, опутывали смертоносными лозами. Трескались стены, стеклянным крошевом осыпались окна. Ломалась крыша, обрушивая на обитателей тяжелые дубовые балки.
И каждую ночь Линда кричала, вырываясь из пугающих снов в реальность. Монотонно двигались стрелки, отсчитывая время до часа Икс. Истошно стучало сердце, словно пыталось вырваться из тела, прервать невыносимость бытия. Покончить со страхом навсегда.
Линда успокаивалась, лишь когда приходил Эрик. Он гладил ее по голове, и страх оседал мутным осадком на дне ее души, чтобы взбаламутиться следующей ночью.
Поэтому Линда боялась засыпать. Она подолгу засиживалась на подоконнике в коридоре второго этажа. Смотрела в окно – в ночь. Ночь, в свою очередь, смотрела в нее.
Пророчицы очень близко к ткани бытия. Слишком остро чувствуют приближение беды. Слишком верят в нее, чтобы победить. С каждым днем убеждаюсь, что незнание – дар, которого мы лишены.
Знать о своей смерти и ничего не делать невыносимо.
Пытаясь забыться, я ловила каждое слово Эрика, каждую интонацию его голоса. Отмечала, как меняется мимика, когда он волновался или, наоборот, успокаивался. Как хмурил брови, вспоминая о неприятном. О многих племенах, в которых он гостил во время поисков пророчицы, и которых уже нет, потому что Хаук...
Эрик винил себя. Нет, он не озвучивал этого, но я видела – в отведенном в сторону взгляде, в опущенных уголках губ, в отголосках усталости, поселившихся в глазах.
Дверь распахнулась настолько резко, что я вздрогнула. Развернулась, прикрывая спину от возможного нападения. Нервы эта ночь расшатала сильно, сон усталость не снял, а лишь приглушил. Руки тряслись, и за это я себя почти ненавидела. За страх. За невозможность собраться. За чертовы сомнения, за вину, что сжирала изнутри. За нежелание исполнять волю Барта. Ведь я... Кто я? Обычный сольвейг, которого не заметили в детстве, не воспитали по законам других сольвейгов. Одиночка, прибившаяся к стае.
Я совершенно не умею принимать правильных решений. Вот и сейчас, застыла, не зная, как реагировать не неожиданный визит.
– Довольна? – зло выдохнула Алиса и сложила руки на груди.
– Что?
Я покосилась на тумбочку, в которую убрала нож. Алиса стояла к ней ближе, чем я, и странная, неконтролируемая ревность поднялась во мне. Жила натянулась, что-то побуждало броситься к сокровищу, защитить от цепких рук защитницы. Хотя бы нож, раз Эрика защитить не получилось.
Стараясь ступать медленно и плавно, я отошла от окна и сделала вид, что поправляю покрывало на кровати.
Зачем она пришла?
– Думаешь, можешь сыграть дурочку в беде, похлопать ресницами, и он к тебе вернется?
– Что... кто? Эрик?
– Эрик, Эрик, – передразнила она и решительно шагнула ко мне. А заодно и к тумбочке.
Ну уж нет, этот подарок ей так просто не достанется! Кен к ладоням потек послушно, кожа вспыхнула привычным жаром. Пусть только попробует!
– Терять не очень приятно, так? – едко продолжила она. – Но ты потеряла его, смирись.
– Послушай, Алиса...
Зуд в ладонях почти нестерпимый, вены вспухли от кена, перед глазами – белесая пелена, и я догадываюсь, что это значит. Встреча с Херсиром – не случайность, а еще один ход в многоходовке Барта. Как и то, что он отдал мне нож – ведь это тот самый, что держала Лив в видении. Вспыхнувшие письмена на лезвии, монотонный шепот. Эти голоса манят, зовут, и зову этому нельзя сопротивляться. Вокруг все белое, я тону в молоке, меня выворачивает наизнанку, и я взрываюсь брызгами чистой силы.
– Нет, это ты послушай, – перебила она и буквально вцепилась мне в плечи. Когда она успела подойти так близко? – Мне абсолютно плевать на то, что ты сольвейг, что у тебя особенный кен и глаза, как у куклы. Мне плевать, даже если ты можешь ублажить его сто одним способом в постели. Уясни одну вещь: такие мужчины, как Эрик, не прощают измен!
Абсолютная ярость. Белая. И я почти не сдерживаю ее – кен срывается с пальцев, осыпается на пол. Воняет горелым. Эта дурочка что, не чувствует? Держит... Я сама себя держу – из последних сил. Сорвусь и прибью ее ненароком. Этого Эрик мне точно не простит.
– Убери. От меня. Свои. Руки.
Слова приходится цедить сквозь зубы, и мне кажется, следующая порция кена вырвется из моих глаз – прямо в пылающее гневом лицо Алисы. Потому я закрываю глаза. Дышу. Внутри клокочет, ругается, рвется на волю заемная сила. Шумит в ушах, и я не сразу понимаю, что Алиса меня уже не держит, а сквозь ватную пелену моего безумия, в сознание проникают звуки.
– Алиса! Я задал вопрос.
Голос отвлекает. Как и горелый паркет на полу – два обугленных круга с рваными краями. Все-таки я вредитель.
– Что здесь происходит?
Схлынуло. После этого вопроса схлынуло. Пульсирует еще глубоко, в районе жилы, но я снова контролирую силу Барта. И перед глазами проясняется. В комнате уже совсем светло, утро наступило, и свет проникает внутрь сквозь широкую щель между не задернутыми шторами. У меня из груди свистящими звуками вырывается дыхание. Вдох-выдох. Сжатые кулаки. Концентрация на контроле.
И когда я вновь подняла взгляд на Алису, ее злость снова спряталась. Вползла в душу ядовитой змеей и скрутилась там кольцами, ожидая подходящего момента, чтобы ужалить. И она сама сейчас казалась мне змеей.
– Так ты ответишь мне? – настаивал Эрик. На меня не смотрел, все внимание было приковано к Алисе. Но нет, это все-таки моя комната, и я тут хозяйка, значит, и инициативу могу на себя взять легко.
– Алиса заглянула выразить радость по поводу нашего возвращения, – сказала бесстрастно. – Уверена, она молила богов, чтобы все окончилось благополучно.
– Выйди, – велел ей Эрик холодно, и от тона его голоса во мне проснулось злорадство. Нет, не то, чтобы я ее ненавидела... разве что чуть-чуть. Самую малость. И я убедила себя, что имею право.
– Но я... – начала было она, но он перебил:
– Пожалуйста, выйди. Мне нужно поговорить с женой.
Ого! Я не ослышалась? Он назвал меня женой? Наказывать, видать, пришел. Сейчас соберет всех скади и отведет меня в подвал. Там сыро, наверное. Ненавижу сырость! И крыс. Надеюсь, крыс там все же нет.
Истерика подступала незаметно. Сначала начали дрожать колени, затем руки, а потом уже все тело, и я обняла себя за плечи, стараясь не смотреть ни на Эрика, ни на Алису. Она же громко и обиженно выдохнула, размашисто прошагала к двери и с силой захлопнула ее за собой. Разозлилась, видать.
Эрик же остался стоять на месте, прожигая меня взглядом. От таких взглядов мне всегда хотелось спрятаться. Такие взгляды обнажают нутро, проникают в душу, выискивая там маленькие секретики. Они выворачивают наизнанку, препарируют, делая тебя совершенно беззащитной.
– Может, объяснишь, что это только что было? – спросил он строго, и я автоматически прикрыла собой тумбочку. Мало ли что.
Эрик смотрел и ждал ответа. А я... Что мне ему сказать? Ситуация дурацкая, пятна еще на полу... Дрожь. Ее уже почти не получается сдержать, и единственное, что кажется мне логичным и правильным – рассмеяться. Смех вышел нездоровым. Рваным. От него кислило во рту, и болел живот.
– Тебе смешно? – обиженно поинтересовался Эрик.
– Извини, но ты... сам... и она... – Ответ вышел путанным из-за спазмов и коротких смешков, которые я никак не могла остановить. И понимала: если не получится, начнется настоящая истерика, с соплями, глубокими всхлипами и слезами в три ручья. Поэтому я старалась дышать и не думать об Алисе, наказаниях и дурацком ноже, который хотелось от всех спрятать, а лучше – зарыть в саду.
– Что я сам?
– Немного странно, не находишь? Твоя эта... Алиса приходит сюда, орет на меня, хватает за руки. А я нервная, между прочим! Паркет вон испортила...
– Черт с ним, с паркетом!
– Хорошо, черт с ним, – кивнула я. – Ты приходишь, потом она... Орет. А виновата я? Серьезно? Давай на меня все грехи повесим!
– Полина...
– Что – Полина? Поверь, я сама прекрасно справляюсь с ролью палача для себя!
Я отвернулась и подошла к окну. Тяга защитить артефакт была практически непреодолимой, но я убедила себя, что Эрик не знает, где он лежит, а если узнает и захочет забрать, я все равно противиться не смогу – он сильнее. Особенно сейчас, когда силы у меня были практически на исходе, несмотря на сон и отдых. Все же я много кена потратила в хижине Херсира, пытаясь пробить защиту.
– Что тебе сказала Алиса?
Эрик, похоже, сдаваться не собирался. Оставлять меня в покое – тоже. Значит, впереди день разборок, к которым я оказалась совершенно не готова. В голову лезли совсем другие мысли. О Гарди и том, хватит ли мне сил его излечить. О Лив. О том, где она может прятаться. О Хауке, который затаился.
Лужайку перед домом заливало солнце. Трава пробивалась нежно-зелеными полянками. Защитницы сегодня тренировались без Эрика – лишь с Гектором и Никой. Алисы среди них не было, как и Дарлы. Шепчутся, небось, перемывают мне кости. Ну их! Солнце проникало сквозь мутное стекло и грело кожу.
На вопросы об Алисе отвечать не хотелось. Вообще все вопросы Эрика таили в себе некий тайный смысл, вникать в который – себе дороже.
– Какая разница, что она сказала? Извини, мне не хочется обсуждать твоих любовниц. Или, может, уже стоит называть ее невестой?
Эрик, казалось, опешил. Несколько мгновений молчал, будто придумывал ответ. Ну а что? Я тоже умею задавать неудобные вопросы. Могу поклясться, этот был для него неудобным. Потому он и ответил на него своим вопросом:
– Это что, ревность?
– Эта пытка пострашней тринадцати ударов, которыми ты пугал меня. Когда я услышала вас в кабинете...
– Ты подслушивала? – удивился Эрик настолько, будто я сказала, что ем младенцев на завтрак. Будто подслушивать – это нечто уникальное и удивительное в нашем мире. Все подслушивают... время от времени. Мне вообще с этим везет – случайно получается.
Я пожала плечами.
– Пора привыкать считать себя дрянью. – Повернулась к нему, так как остро захотелось посмотреть на его реакцию. – Так когда ты женишься, Эрик?
– Ты плохо знаешь меня, если считаешь, что я могу жениться тебе назло, – обижено ответил он. От выражения его лица защемило в груди. Навернулись тщательно сдерживаемые слезы. Запечатанная за семью замками тоска вырвалась.
И я снова отвернулась. Сдалась. Вина давила на плечи. Неприятными волнами накатывала горечь. Показалось, Эрик ищет мне оправдания. Ищет и не находит, оттого злится. Оттого снова пришел. Зачем? Для предательства не бывает оправданий.
– Ты прав, я тебя не знаю. Я и себя уже не знаю... Но мне действительно жаль, что я сделала тебе больно. Меньше всего хотела этого.
Глупо было думать, что какой-то ритуальный нож и ритуальное убийство может решить проблему...
– Мне стоило остаться с сольвейгами. Зря я послушала Барта...
Если бы не послушала, пришлось бы умирать? Вопрос, на который нет ответа. И не будет. А значит, не стоит заморачиваться, но мысли, как надоедливые насекомые, ползают в голове, отвлекают.
– Я тебя не узнаю. Что-то случилось с нами, а я не заметил? Тебе чего-то не хватало? Ты ведь на самом деле не такая.
– А какая? – Горечь все же прорывается, и частично я делюсь ею с Эриком. У него есть своя, и она меня душит. Перед глазами мошки ползут, и я стараюсь не сорваться, удержать себя, а для этого обнимаю за плечи. Пытаюсь защититься – от его обиды, от мнения, которого не изменить... наверное. Или зачем он здесь? – Если тебе будет проще, накажи меня, Эрик. Только мучить перестань.
Он резко шагнул ко мне и неожиданно оказался рядом. Развернул к себе. Слишком близко. Рядом с ним воздух густой, как карамель. Сладкий. Приторный. Он оседает на гортани, заставляет вдыхать глубже. От него кружится голова и путаются мысли.
– Действительно думаешь, что я мог бы сделать с тобой такое?
Я пожала плечами.
– Почем мне знать...
– Я сказал это и сам себя возненавидел. До сих пор ненавижу.
– Какая разница, Эрик? Хуже уже не будет.
Его рука скользнула по моим волосам, по плечу, несильно сжала ладонь. Я только сейчас поняла, насколько замерзла тут. Эрик теплый, а я... Мне приходится замораживать себя изнутри, потому что иначе я сойду с ума.
– Подслушивать тоже нужно уметь. – Его голос опустился почти до шепота. Дыхание скользнуло по затылку. Он обнял меня, а я застыла, не зная, как реагировать на неожиданную ласку. Очередную. Сегодня мне их выдали сверх меры. – Алиса пришла к тебе, потому что я сказал, что никогда на ней не женюсь. Она не моя любовница, Полина, и никогда ею не будет. Возможно, я бы хотел. Чтобы забыть о тебе, пусть ненадолго. Только суть в том, что забыть не получается. Оттого еще обиднее.
– Ты ей нравишься. То есть серьезно нравишься, и сейчас, когда я... когда мы... А она сильная. Интересная опять же. Ее дар...
– Ты всегда сбиваешь меня с толку! – перебил он и отстранился. – Сначала признаешься в любви, потом говоришь, что любишь Влада. Сначала отвечаешь на поцелуи, потом отталкиваешь и нахваливаешь Алису. Что это, Полина? Коварный план по сведению меня с ума?
– Не мне же одной сходить, – вздохнула я.
– Может, если определишься, чего на самом деле хочешь, и сходить перестанешь, – иронично заметил Эрик и заправил прядь волос мне за ухо. Совсем как раньше. – Пока я еще в состоянии с этим помочь.
– Помочь?
– Наши законы давно пора выбросить в топку. И если ты хочешь изменить что-то...
– Я хочу найти Гарди, – перебила я. – Если удастся вылечить его, возможно, Хаук уйдет. А если нет...
– Лив убьет охотника.
Я кивнула. Неохотно выпуталась из объятий Эрика, шагнула к заветной тумбочке. Достать нож было невероятно тяжело. Он плавил ладони. Тянул вниз, притворяясь неподъемной ношей. Рождал тревогу и подозрения. Нельзя, ни в коем случае нельзя никому его показывать! А, тем более, давать в руки. Он – единственный в своем роде, сокровище, ценность, завладеть которой захотят многие. А это значит, никому и никогда... Он только мой!
Верно, мой. Но Эрик тоже часть меня. Или я его часть? Какая уже разница? Приближение Хаука я чувствую затылком.
– Вот, пусть побудет у тебя. – Я протянула нож Эрику. – Он слишком странно на меня влияет.
Так действительно будет правильно. Воля – единственное, что поможет нам победить, и нельзя позволять ломать ее. От искушений нужно уметь отказываться.
Лишних вопросов он не задавал, просто взял нож. Внимательно смотрел на него несколько секунд, будто пытался понять, в чем же тайная сила этого куска металла с костяной ручкой. А потом небрежно сунул подарок Херсира в карман широких шаровар.
– Мы найдем Гарди, – пообещал серьезно. – На самом деле, у нас не так много вариантов. И времени в обрез.
– Бесит неизвестность! – посетовала я. – Чего ждет охотник? Почему медлит?
– Хаук придет в мае, Полина. – Он вздохнул и отвернулся к окну. Я запомнила солнечный свет, играющий в его волосах. Штору, льнущую к его плечу. Замершие в воздухе пылинки. Когда он сказал: – Охотник оставил для меня послание.
Послание он прислал с Линдой. Нацарапал щупальцами на ее жиле. Пропитал страхом ее взгляд, как бисквит сиропом. Проникнул в самую суть ее видений.
Линде снились вещие сны. Они были красочные, четкие, наполненные запахами и звуками. Во сне пророчица проживала еще одну, дополнительную жизнь, и часто эта жизнь становилась похожей на кошмар. В последнее время ей снился Хаук. Светящиеся щупальца, дрожащие, как хвост кобры перед броском. Они накрывали дом, опутывали смертоносными лозами. Трескались стены, стеклянным крошевом осыпались окна. Ломалась крыша, обрушивая на обитателей тяжелые дубовые балки.
И каждую ночь Линда кричала, вырываясь из пугающих снов в реальность. Монотонно двигались стрелки, отсчитывая время до часа Икс. Истошно стучало сердце, словно пыталось вырваться из тела, прервать невыносимость бытия. Покончить со страхом навсегда.
Линда успокаивалась, лишь когда приходил Эрик. Он гладил ее по голове, и страх оседал мутным осадком на дне ее души, чтобы взбаламутиться следующей ночью.
Поэтому Линда боялась засыпать. Она подолгу засиживалась на подоконнике в коридоре второго этажа. Смотрела в окно – в ночь. Ночь, в свою очередь, смотрела в нее.
Пророчицы очень близко к ткани бытия. Слишком остро чувствуют приближение беды. Слишком верят в нее, чтобы победить. С каждым днем убеждаюсь, что незнание – дар, которого мы лишены.
Знать о своей смерти и ничего не делать невыносимо.
Пытаясь забыться, я ловила каждое слово Эрика, каждую интонацию его голоса. Отмечала, как меняется мимика, когда он волновался или, наоборот, успокаивался. Как хмурил брови, вспоминая о неприятном. О многих племенах, в которых он гостил во время поисков пророчицы, и которых уже нет, потому что Хаук...
Эрик винил себя. Нет, он не озвучивал этого, но я видела – в отведенном в сторону взгляде, в опущенных уголках губ, в отголосках усталости, поселившихся в глазах.
