исчезла, уступив место другой – настоящей – любви, почти испуганной своей чистотой и силой? В какой момент он пожалел, что вовлек Гретту в свой план, в котором желание вернуть Рейну сменилось на обиду и месть?
И в какой момент он решил оттолкнуть ее, поняв, что на самом деле ее любит.
Думаю, узнав, что из себя представляет Рейна, он мог почувствовать облегчение. Пусть не по положению, но по способности на низость и подлость они на равных. Он считал ее нежным цветком, недосягаемым ангелом, а она оказалась самой обычной алчной трусихой. Возможно, он испытал нечто вроде мрачного удовлетворения, поняв, что не настолько уж она чиста и наивна, что на связь с ним она шла с открытыми глазами, и не на нем одном лежит вина за то, что он «соблазнил» ее. Ну а избиение и попытка убийства так и вовсе в его глазах уравнивают их друг с другом: Рейна такое же низкое, подлое существо, как и он сам.
О Гретте я услышала от него лишь однажды, после попытки убийства, и то лишь потому, что он был одурманен лекарствами. Том ведь, как раненое животное, никого не подпускает к себе: за все время, что мы знакомы, мы говорили почти исключительно о делах. Если мне и удавалось вытянуть из него что-то о нем самом, его прошлом, его чувствах – это всегда были лишь обмолвки.
Я спросила, не знает ли он, почему Гретта больше не приходит – она ведь ухаживала за ним, появлялась в Данеддине каждый день, а тут вдруг перестала.
- Знаю, - ответил Том. – Я ее отослал.
- Почему?
- Потому что ей здесь нечего делать.
Я осмелилась заметить:
- Мне казалось, она тебе нравится.
Будь он здоров, он с безупречной вежливостью и непреклонной твердостью пресек бы мои попытки влезть в его личные дела, как делал всегда. Но сейчас он был слаб после потери крови и не совсем в себе после обезболивающих – в полубреду, в полусне. Лишь поэтому я не получила отпора. Он долго молчал – я уже решила, что не ответит, а потом сказал:
- Это не имеет значения.
- Но она ведь любит тебя.
- Вот и зря, - пробормотал он, отворачиваясь к стене. – Что ей делать рядом со склизким насекомым, вылезшим из вонючей дыры?.. Для нее же было бы лучше, если б она меня ненавидела.
Временами мне кажется, я знаю, когда он начал понимать, что влюбился в нее. Я видела это: так не свойственную ему растерянность. Она поразила Тома в самое сердце – девушка, способная на ту же безраздельную преданность и ту же всепоглощающую, безоглядную любовь, что и он. Та, которая может стать отважной, любящей, верной подругой. Которая возьмет его за руку и не отпустит, чтобы ни случилось, и будет так же сильно любить всю жизнь.
Как верная Дженет в истории про Тэма Лина, она крепко обнимет его и не разомкнет объятий, во что бы он ни превратился. Стань он юркой ящерицей, раскаленным железом или холодной змеей – она его не отпустит, пока сила ее любви не одолеет злое колдовство и Тэм не станет опять человеком.
Только в отличие от Тэма Лина из баллады, мой Том вряд ли допустит, чтобы его Гретта подверглась таким испытаниям, чтобы ее страдания стали ценой его избавления. Он скорее умрет или достанется королеве фей, чем причинит боль своей любимой. А в его понимании самая большая для нее беда – это быть рядом с ним.
Потому что как можно допустить, чтобы такая отважная, чистосердечная, добрая девушка стала парой мошеннику, запятнавшему себя всем, чем можно – преступлениями, предательством, ложью – так, что уже не отмыться? Вот к Рейне он бы пошел, даже уже не любя ее – просто чтобы наказать своим пребыванием рядом.
Из любви к Гретте он позаботится о ней так, как сам это понимает – будет беречь от себя. Том знает, что ее так просто не испугаешь, знает по себе. Поэтому (если я хоть сколько-то научилась его понимать) он оттолкнет ее так сильно, как только сможет. Так, чтобы она его возненавидела и никогда больше не приближалась к нему.
Я могу лишь предполагать это. Я всей душой надеюсь, что этого не случится. Ведь они созданы друг для друга и могут сделать друг друга счастливыми. Но для этого нужно, чтобы Том простил себя, а он себя никогда не прощает, даже когда другие давным-давно простили его. Он не считает достойным снисхождения и мельчайший свой промах. Что говорить о его поступке по отношению к Гретте. За него он будет наказывать себя до конца своих дней.
Ты небом клялся мне не раз,
Что будешь ты моим…
Я кубарем скатилась по лестнице. Том прибирался на кухне и обернулся на мои шаги. Я подлетела и с размаху дала ему пощечину, вложив в удар всю силу – так, что у него голова мотнулась. А потом еще, и еще.
- Нравится? – в ярости спросила я и ударила снова. – А так?
Я била и била, одной рукой и другой, забыв о боли в обожженной ладони, то и дело повторяя:
- Мало? Получи еще. Скажи, когда хватит.
Он не издал ни звука и не сделал ни единой попытки помешать мне. Просто стоял, опустив руки вдоль тела, пока я изо всех сил хлестала его по щекам.
Я опомнилась, только увидев кровь на его лице. Что же я натворила…
В отведенной мне спальне я рухнула на пол, да так и осталась. Голова кружилась, мысли путались. Все, что я прочитала в дневнике Айлин, вертелось в голове вихрем бессвязных образов. Что из написанного ею правда, что – ее предположения, в чем она заблуждалась и в чем нет? Чему из этого можно верить?.. Перед глазами все еще стояло лицо Тома, когда я била его. Если подумать, все это время он делал то же самое – просто позволял мне вымещать злобу и мстить. В ответ на все грязные слухи, что я распускала о нем, обо мне не появилось ни одной сплетни. В суде Черные лисы только защищались от наших нападок – никакого серьезного иска, который доставил нам хоть сколько-нибудь существенные хлопоты, они не подали ни разу. Я вспомнила, как Нирн пришел ко мне с предложением согласовать «боевые действия», превратив их в подобие торговли, сделать так, чтобы никто серьезно не пострадал. Какая же я дура!.. Как я могла вообразить, что идея принадлежит Нирну, и уж тем более – что он решится осуществить ее втайне от Тома. Я ведь знала Нирна с детства и изучила его не хуже Айлин – он славный и неглупый парень, но ему бы не хватило ни ума придумать такое, ни решимости в обход Тома обратиться с этим ко мне. Это придумал Том, позволив мне играть в войну, как ребенку. И в Данеддине он вел себя не как хозяин, а как наместник. Ничего не переделывал, не менял, жил в гостевой спальне… Держал слово, данное Айлин? Полагал себя временным главой клана, рассчитывал найти настоящих наследников?.. Что же до Рейны… Она ездила в город незадолго до того, как на Тома напали. Тогда, должно быть, она и наняла убийцу. То-то целую сцену закатила, требуя отпустить ее в город!.. А потом целовала Тома… Зная, что через несколько дней или часов…
Не знаю, сколько времени я провела, пытаясь хоть как-то утихомирить бушевавшие во мне чувства, хоть как-то собраться с мыслями. Из оцепенения меня вывел Том. Он постучал в открытую дверь и зашел, не дожидаясь ответа. Зажег свечу и принялся разводить огонь в камине.
- Оставь это!
- Здесь холодно, - не оборачиваясь, ответил он. – Ты замерзнешь.
- Я все равно не хочу здесь спать. Это дурацкая комната, она мне не нравится.
- Вот как… Ну, что ж… А где ты хочешь спать?
- Не твое дело.
Том постоял немного, потом наклонился:
- Пойдем.
Я дернула плечом:
- Не хочу.
- Вставай, Гретта. Хватит сидеть на холодном полу.
Я позволила ему помочь мне подняться. Он подхватил с кровати подушку и привел меня в гостиную.
- Здесь, по крайней мере, тепло. Ложись.
Он бросил подушку на диван. Я послушно легла и натянула на себя плед. Том тем временем подбросил торфа в огонь. Пламя весело заплясало, и он повернулся, чтобы уйти.
- Посиди со мной, - вырвалось у меня.
- Что?..
- Посиди со мной, пока я не засну.
- Может, тебе и сказку рассказать? – спросил Том, сбитый с толку.
- Расскажи.
- Про что?
- Про себя.
- Ладно.
Он сел на пол возле дивана.
- Жило-было на свете чудовище…
- Уродливое, но доброе?
- Нет.
- Красивое, но злое?
- Тоже нет. Самое настоящее чудовище. Уродливое снаружи и изнутри. И однажды оно похитило принцессу.
- Прекрасную?
- Нет. Так себе принцессу.
Я не удержалась от смешка.
- И что она?..
- Ну… она разозлилась на чудовище. Все время ругалась, кричала и царапалась.
- И чудовище обиделось на нее? – спросила я.
- Нет, - ответил Том. – Оно решило, что ей, наверное, просто очень страшно.
- И что было потом?
- Потом… потом приехал храбрый принц и вызволил принцессу из плена. Она уехала домой и жила счастливо до конца своих дней.
- А чудовище?
- Оно улетело далеко-далеко. К другим чудовищам.
- И тоже жило счастливо?
- Не знаю. Сказка об этом ничего не говорит.
Мы помолчали.
- А если принцесса скучала по чудовищу? – спросила я какое-то время спустя. – Если она не хотела, чтобы оно улетало?
- Тогда это глупая принцесса, - поднимаясь, ответил Том. – Все, конец сказки. Я ухожу. Спи.
Когда я проснулась, гостиную наполнял мягкий белый свет – снова шел снег. За окнами медленно парили большие белые хлопья, и я сонно подумала: когда же Черные лисы доберутся до нас?..
В камине горел огонь. До чего приятно просыпаться в тепле!.. Как ни натопи с вечера, а к утру комнаты выстывают. Но Том поднялся раньше меня и уже обо всем позаботился, так что мне не придется дрожать от холода. На столике снова ждал завтрак. Я не спешила вставать и долго лежала, в приятной истоме после крепкого сна, слушала уютную тишину – шелест страниц, которые переворачивал Том, шорох его пера по бумаге, – и думала.
Вчера записи Айлин заставили меня воспарить до небес. Сердце едва из груди не выпрыгнуло: Том любит меня!.. Но сегодня, в ясном свете дня, я уже готова была иметь дело с доводами рассудка. Не было сомнений, что относительно прошлого Тома Айлин узнала все в точности: мне доводилось слышать о законнике Алрике – это и правда был тот еще хват. Не существовало такого угла в столице, куда не могли проникнуть его цепкий взор и ловкая рука, где у него не было бы соглядатаев и знакомых. Но что касается чувств Тома… Сколько Айлин знала наверняка, о чем лишь догадывалась и во что ей только хотелось верить?.. Я не сомневалась, что он столь жестоко оттолкнул меня, желая мне блага (я ведь так и почувствовала тогда, неспроста так трудно было ему поверить) – но, может быть, он поступил так не из любви, а из жалости. С чего Айлин вообще взяла, что он влюбился в меня? Может, он продолжал любить Рейну – захотел же защитить ее, когда возникла опасность, что расследование приведет к ней. Он чудом не отправился на тот свет – и все-таки не пожелал мести. Значит, у него, скорее всего, оставались к ней чувства. А может, он давно разлюбил и меня, и ее.
Нет, я не буду питать напрасных надежд – по крайней мере, постараюсь. Я и раньше не слишком-то верила в то, что он полюбит меня, хотя всей душой мечтала об этом. С самого начала я готова была любить его просто так, не рассчитывая на ответное чувство – лишь бы быть рядом, лишь бы он позволил мне любить его. А сейчас я просто испытывала огромное облегчение, что не ошиблась в нем, что он был именно таким, как я о нем думала, и что мне больше не нужно его ненавидеть.
Я села, сложила руки на спинке дивана и, уперев в них подбородок, стала смотреть на Тома. Он казался полностью погруженным в работу: заполнял строчку за строчкой, страницу за страницей, изредка что-то сверяя с другой книгой или перелистывая несколько страниц вперед или назад. Как же я скучала!.. Как хорошо находиться с ним в одной комнате и вот так просто смотреть на него. Я загадала: если он почувствует мой взгляд, то он меня любит.
- Дыру прожжешь, - пробормотал Том.
- Что?..
Он на мгновение поднял глаза.
- Решила испепелить меня взглядом? Не выйдет. Если только ты не приняла волшебного порошка и вправду не стала ведьмой.
Вздохнув, я отвернулась и принялась за свой завтрак.
Поев и помыв посуду, я взялась наносить пользу и причинять добро. Вымыла полы в коридорах, на кухне и в холле, вытерла пыль. Одежду Тома, которую не успела испортить, сложила аккуратной стопочкой и положила на кровать в его комнате. Я даже попыталась сварить кашу, но получилось какое-то пригоревшее месиво, которое обрело в помойном ведре свой последний покой. Явившись на кухню, Том застал меня за чисткой кастрюль. Он ничего не сказал по этому поводу; скрылся в кладовой, вернулся с охапкой продуктов и взялся за приготовление обеда.
- Научишь меня готовить? – спросила я.
- Прости, что?
- Научишь готовить? Я не умею, и приходится все время тебе. А так мы могли бы меняться…
Он подошел и потрогал мне лоб.
- Жара вроде нет. Что с тобой? Ты заболела?
Я невольно поднесла тыльную сторону руки ко лбу, прежде чем сообразила, что делаю.
- Нет. Не заболела. А что?
- Вчера сказку расскажи, сегодня готовить научи… - Том подозрительно прищурился. – Опять задумала какую-то пакость?
- Нет!
- Прошу, только не говори, что ты решила спалить Большой дом. Подумай о зимнем саде Айлин.
- Ничего я не решила!
- А в чем тогда дело?
- Говорят, ссориться в праздники – плохая примета. Все равно мы здесь застряли…
Он скрестил руки на груди, явно мне не веря.
- Я тоже человек! – рассердилась я. – И могу устать воевать! Могу я захотеть перемирия?
- Не нравится мне все это, - вздохнул Том. – Хорошо. Оставь кастрюли. Иди, почисть овощи.
«Сначала разогрей сковороду, потом наливай масло», «Да не срезай так много, ты же половину выкидываешь!», «Сейчас не надо солить, посолишь в конце»… Я больше слушала его голос, чем то, что он говорил, и усвоила не так-то много.
- Где ты научился готовить? – спросила я, когда мы сели есть.
- Дома. У меня, знаешь ли, не было слуг.
- А где твой дом… был?
- В столице.
- А там где?
- Вряд ли тебе когда-нибудь доведется побывать в этом месте.
- А какая у тебя любимая еда?
Том отложил вилку и уставился на меня.
- Гретта! Прошу, скажи, что ты задумала!
- Ничего.
- К чему эти светские разговоры? Тут явно что-то нечисто, только я никак не могу понять, что. Быть милой – это какая-то новая тактика?
- Преимущество противника – внезапность, - объяснила я. – Может, я пытаюсь усыпить твою бдительность, чтобы потом напасть из-за угла.
- Тогда у тебя плохо получается. Потому что моя бдительность усилилась во сто крат.
- Значит, я достигла своей цели.
- И что это должно означать?
- То, что ты слишком расслабился! И раз теперь не знаешь, чего от меня ожидать, стало быть, я на верном пути.
Том хмыкнул и вернулся к еде.
- Так, значит, ты с детства готовил себе сам, - сказала я.
- Да. Вроде того.
- А мама тебе не готовила?
- Готовила, конечно. Пока я был маленьким. Она и научила меня. Когда я подрос, оставляла на меня дом, а сама шла работать.
- Какая она была? – спросила я. – Твоя мама. Если, конечно, ты не против мне рассказать.
Том помолчал, глядя в тарелку.
- Маленькая. Очень худая. Все время работала – стирала, готовила, убирала в домах у чужих людей. Все время… Отдавала мне все. А я ее подвел.
- Как?
Он не ответил, и я поняла: нет, не скажет.
- Ты правда думаешь, что подвел ее? – осторожно спросила я. – Может быть…
Он перебил меня:
- Не хочу об этом говорить.
И в какой момент он решил оттолкнуть ее, поняв, что на самом деле ее любит.
Думаю, узнав, что из себя представляет Рейна, он мог почувствовать облегчение. Пусть не по положению, но по способности на низость и подлость они на равных. Он считал ее нежным цветком, недосягаемым ангелом, а она оказалась самой обычной алчной трусихой. Возможно, он испытал нечто вроде мрачного удовлетворения, поняв, что не настолько уж она чиста и наивна, что на связь с ним она шла с открытыми глазами, и не на нем одном лежит вина за то, что он «соблазнил» ее. Ну а избиение и попытка убийства так и вовсе в его глазах уравнивают их друг с другом: Рейна такое же низкое, подлое существо, как и он сам.
О Гретте я услышала от него лишь однажды, после попытки убийства, и то лишь потому, что он был одурманен лекарствами. Том ведь, как раненое животное, никого не подпускает к себе: за все время, что мы знакомы, мы говорили почти исключительно о делах. Если мне и удавалось вытянуть из него что-то о нем самом, его прошлом, его чувствах – это всегда были лишь обмолвки.
Я спросила, не знает ли он, почему Гретта больше не приходит – она ведь ухаживала за ним, появлялась в Данеддине каждый день, а тут вдруг перестала.
- Знаю, - ответил Том. – Я ее отослал.
- Почему?
- Потому что ей здесь нечего делать.
Я осмелилась заметить:
- Мне казалось, она тебе нравится.
Будь он здоров, он с безупречной вежливостью и непреклонной твердостью пресек бы мои попытки влезть в его личные дела, как делал всегда. Но сейчас он был слаб после потери крови и не совсем в себе после обезболивающих – в полубреду, в полусне. Лишь поэтому я не получила отпора. Он долго молчал – я уже решила, что не ответит, а потом сказал:
- Это не имеет значения.
- Но она ведь любит тебя.
- Вот и зря, - пробормотал он, отворачиваясь к стене. – Что ей делать рядом со склизким насекомым, вылезшим из вонючей дыры?.. Для нее же было бы лучше, если б она меня ненавидела.
***
Временами мне кажется, я знаю, когда он начал понимать, что влюбился в нее. Я видела это: так не свойственную ему растерянность. Она поразила Тома в самое сердце – девушка, способная на ту же безраздельную преданность и ту же всепоглощающую, безоглядную любовь, что и он. Та, которая может стать отважной, любящей, верной подругой. Которая возьмет его за руку и не отпустит, чтобы ни случилось, и будет так же сильно любить всю жизнь.
Как верная Дженет в истории про Тэма Лина, она крепко обнимет его и не разомкнет объятий, во что бы он ни превратился. Стань он юркой ящерицей, раскаленным железом или холодной змеей – она его не отпустит, пока сила ее любви не одолеет злое колдовство и Тэм не станет опять человеком.
Только в отличие от Тэма Лина из баллады, мой Том вряд ли допустит, чтобы его Гретта подверглась таким испытаниям, чтобы ее страдания стали ценой его избавления. Он скорее умрет или достанется королеве фей, чем причинит боль своей любимой. А в его понимании самая большая для нее беда – это быть рядом с ним.
Потому что как можно допустить, чтобы такая отважная, чистосердечная, добрая девушка стала парой мошеннику, запятнавшему себя всем, чем можно – преступлениями, предательством, ложью – так, что уже не отмыться? Вот к Рейне он бы пошел, даже уже не любя ее – просто чтобы наказать своим пребыванием рядом.
Из любви к Гретте он позаботится о ней так, как сам это понимает – будет беречь от себя. Том знает, что ее так просто не испугаешь, знает по себе. Поэтому (если я хоть сколько-то научилась его понимать) он оттолкнет ее так сильно, как только сможет. Так, чтобы она его возненавидела и никогда больше не приближалась к нему.
Я могу лишь предполагать это. Я всей душой надеюсь, что этого не случится. Ведь они созданы друг для друга и могут сделать друг друга счастливыми. Но для этого нужно, чтобы Том простил себя, а он себя никогда не прощает, даже когда другие давным-давно простили его. Он не считает достойным снисхождения и мельчайший свой промах. Что говорить о его поступке по отношению к Гретте. За него он будет наказывать себя до конца своих дней.
Глава 13
Ты небом клялся мне не раз,
Что будешь ты моим…
Я кубарем скатилась по лестнице. Том прибирался на кухне и обернулся на мои шаги. Я подлетела и с размаху дала ему пощечину, вложив в удар всю силу – так, что у него голова мотнулась. А потом еще, и еще.
- Нравится? – в ярости спросила я и ударила снова. – А так?
Я била и била, одной рукой и другой, забыв о боли в обожженной ладони, то и дело повторяя:
- Мало? Получи еще. Скажи, когда хватит.
Он не издал ни звука и не сделал ни единой попытки помешать мне. Просто стоял, опустив руки вдоль тела, пока я изо всех сил хлестала его по щекам.
Я опомнилась, только увидев кровь на его лице. Что же я натворила…
В отведенной мне спальне я рухнула на пол, да так и осталась. Голова кружилась, мысли путались. Все, что я прочитала в дневнике Айлин, вертелось в голове вихрем бессвязных образов. Что из написанного ею правда, что – ее предположения, в чем она заблуждалась и в чем нет? Чему из этого можно верить?.. Перед глазами все еще стояло лицо Тома, когда я била его. Если подумать, все это время он делал то же самое – просто позволял мне вымещать злобу и мстить. В ответ на все грязные слухи, что я распускала о нем, обо мне не появилось ни одной сплетни. В суде Черные лисы только защищались от наших нападок – никакого серьезного иска, который доставил нам хоть сколько-нибудь существенные хлопоты, они не подали ни разу. Я вспомнила, как Нирн пришел ко мне с предложением согласовать «боевые действия», превратив их в подобие торговли, сделать так, чтобы никто серьезно не пострадал. Какая же я дура!.. Как я могла вообразить, что идея принадлежит Нирну, и уж тем более – что он решится осуществить ее втайне от Тома. Я ведь знала Нирна с детства и изучила его не хуже Айлин – он славный и неглупый парень, но ему бы не хватило ни ума придумать такое, ни решимости в обход Тома обратиться с этим ко мне. Это придумал Том, позволив мне играть в войну, как ребенку. И в Данеддине он вел себя не как хозяин, а как наместник. Ничего не переделывал, не менял, жил в гостевой спальне… Держал слово, данное Айлин? Полагал себя временным главой клана, рассчитывал найти настоящих наследников?.. Что же до Рейны… Она ездила в город незадолго до того, как на Тома напали. Тогда, должно быть, она и наняла убийцу. То-то целую сцену закатила, требуя отпустить ее в город!.. А потом целовала Тома… Зная, что через несколько дней или часов…
Не знаю, сколько времени я провела, пытаясь хоть как-то утихомирить бушевавшие во мне чувства, хоть как-то собраться с мыслями. Из оцепенения меня вывел Том. Он постучал в открытую дверь и зашел, не дожидаясь ответа. Зажег свечу и принялся разводить огонь в камине.
- Оставь это!
- Здесь холодно, - не оборачиваясь, ответил он. – Ты замерзнешь.
- Я все равно не хочу здесь спать. Это дурацкая комната, она мне не нравится.
- Вот как… Ну, что ж… А где ты хочешь спать?
- Не твое дело.
Том постоял немного, потом наклонился:
- Пойдем.
Я дернула плечом:
- Не хочу.
- Вставай, Гретта. Хватит сидеть на холодном полу.
Я позволила ему помочь мне подняться. Он подхватил с кровати подушку и привел меня в гостиную.
- Здесь, по крайней мере, тепло. Ложись.
Он бросил подушку на диван. Я послушно легла и натянула на себя плед. Том тем временем подбросил торфа в огонь. Пламя весело заплясало, и он повернулся, чтобы уйти.
- Посиди со мной, - вырвалось у меня.
- Что?..
- Посиди со мной, пока я не засну.
- Может, тебе и сказку рассказать? – спросил Том, сбитый с толку.
- Расскажи.
- Про что?
- Про себя.
- Ладно.
Он сел на пол возле дивана.
- Жило-было на свете чудовище…
- Уродливое, но доброе?
- Нет.
- Красивое, но злое?
- Тоже нет. Самое настоящее чудовище. Уродливое снаружи и изнутри. И однажды оно похитило принцессу.
- Прекрасную?
- Нет. Так себе принцессу.
Я не удержалась от смешка.
- И что она?..
- Ну… она разозлилась на чудовище. Все время ругалась, кричала и царапалась.
- И чудовище обиделось на нее? – спросила я.
- Нет, - ответил Том. – Оно решило, что ей, наверное, просто очень страшно.
- И что было потом?
- Потом… потом приехал храбрый принц и вызволил принцессу из плена. Она уехала домой и жила счастливо до конца своих дней.
- А чудовище?
- Оно улетело далеко-далеко. К другим чудовищам.
- И тоже жило счастливо?
- Не знаю. Сказка об этом ничего не говорит.
Мы помолчали.
- А если принцесса скучала по чудовищу? – спросила я какое-то время спустя. – Если она не хотела, чтобы оно улетало?
- Тогда это глупая принцесса, - поднимаясь, ответил Том. – Все, конец сказки. Я ухожу. Спи.
***
Когда я проснулась, гостиную наполнял мягкий белый свет – снова шел снег. За окнами медленно парили большие белые хлопья, и я сонно подумала: когда же Черные лисы доберутся до нас?..
В камине горел огонь. До чего приятно просыпаться в тепле!.. Как ни натопи с вечера, а к утру комнаты выстывают. Но Том поднялся раньше меня и уже обо всем позаботился, так что мне не придется дрожать от холода. На столике снова ждал завтрак. Я не спешила вставать и долго лежала, в приятной истоме после крепкого сна, слушала уютную тишину – шелест страниц, которые переворачивал Том, шорох его пера по бумаге, – и думала.
Вчера записи Айлин заставили меня воспарить до небес. Сердце едва из груди не выпрыгнуло: Том любит меня!.. Но сегодня, в ясном свете дня, я уже готова была иметь дело с доводами рассудка. Не было сомнений, что относительно прошлого Тома Айлин узнала все в точности: мне доводилось слышать о законнике Алрике – это и правда был тот еще хват. Не существовало такого угла в столице, куда не могли проникнуть его цепкий взор и ловкая рука, где у него не было бы соглядатаев и знакомых. Но что касается чувств Тома… Сколько Айлин знала наверняка, о чем лишь догадывалась и во что ей только хотелось верить?.. Я не сомневалась, что он столь жестоко оттолкнул меня, желая мне блага (я ведь так и почувствовала тогда, неспроста так трудно было ему поверить) – но, может быть, он поступил так не из любви, а из жалости. С чего Айлин вообще взяла, что он влюбился в меня? Может, он продолжал любить Рейну – захотел же защитить ее, когда возникла опасность, что расследование приведет к ней. Он чудом не отправился на тот свет – и все-таки не пожелал мести. Значит, у него, скорее всего, оставались к ней чувства. А может, он давно разлюбил и меня, и ее.
Нет, я не буду питать напрасных надежд – по крайней мере, постараюсь. Я и раньше не слишком-то верила в то, что он полюбит меня, хотя всей душой мечтала об этом. С самого начала я готова была любить его просто так, не рассчитывая на ответное чувство – лишь бы быть рядом, лишь бы он позволил мне любить его. А сейчас я просто испытывала огромное облегчение, что не ошиблась в нем, что он был именно таким, как я о нем думала, и что мне больше не нужно его ненавидеть.
Я села, сложила руки на спинке дивана и, уперев в них подбородок, стала смотреть на Тома. Он казался полностью погруженным в работу: заполнял строчку за строчкой, страницу за страницей, изредка что-то сверяя с другой книгой или перелистывая несколько страниц вперед или назад. Как же я скучала!.. Как хорошо находиться с ним в одной комнате и вот так просто смотреть на него. Я загадала: если он почувствует мой взгляд, то он меня любит.
- Дыру прожжешь, - пробормотал Том.
- Что?..
Он на мгновение поднял глаза.
- Решила испепелить меня взглядом? Не выйдет. Если только ты не приняла волшебного порошка и вправду не стала ведьмой.
Вздохнув, я отвернулась и принялась за свой завтрак.
Поев и помыв посуду, я взялась наносить пользу и причинять добро. Вымыла полы в коридорах, на кухне и в холле, вытерла пыль. Одежду Тома, которую не успела испортить, сложила аккуратной стопочкой и положила на кровать в его комнате. Я даже попыталась сварить кашу, но получилось какое-то пригоревшее месиво, которое обрело в помойном ведре свой последний покой. Явившись на кухню, Том застал меня за чисткой кастрюль. Он ничего не сказал по этому поводу; скрылся в кладовой, вернулся с охапкой продуктов и взялся за приготовление обеда.
- Научишь меня готовить? – спросила я.
- Прости, что?
- Научишь готовить? Я не умею, и приходится все время тебе. А так мы могли бы меняться…
Он подошел и потрогал мне лоб.
- Жара вроде нет. Что с тобой? Ты заболела?
Я невольно поднесла тыльную сторону руки ко лбу, прежде чем сообразила, что делаю.
- Нет. Не заболела. А что?
- Вчера сказку расскажи, сегодня готовить научи… - Том подозрительно прищурился. – Опять задумала какую-то пакость?
- Нет!
- Прошу, только не говори, что ты решила спалить Большой дом. Подумай о зимнем саде Айлин.
- Ничего я не решила!
- А в чем тогда дело?
- Говорят, ссориться в праздники – плохая примета. Все равно мы здесь застряли…
Он скрестил руки на груди, явно мне не веря.
- Я тоже человек! – рассердилась я. – И могу устать воевать! Могу я захотеть перемирия?
- Не нравится мне все это, - вздохнул Том. – Хорошо. Оставь кастрюли. Иди, почисть овощи.
«Сначала разогрей сковороду, потом наливай масло», «Да не срезай так много, ты же половину выкидываешь!», «Сейчас не надо солить, посолишь в конце»… Я больше слушала его голос, чем то, что он говорил, и усвоила не так-то много.
- Где ты научился готовить? – спросила я, когда мы сели есть.
- Дома. У меня, знаешь ли, не было слуг.
- А где твой дом… был?
- В столице.
- А там где?
- Вряд ли тебе когда-нибудь доведется побывать в этом месте.
- А какая у тебя любимая еда?
Том отложил вилку и уставился на меня.
- Гретта! Прошу, скажи, что ты задумала!
- Ничего.
- К чему эти светские разговоры? Тут явно что-то нечисто, только я никак не могу понять, что. Быть милой – это какая-то новая тактика?
- Преимущество противника – внезапность, - объяснила я. – Может, я пытаюсь усыпить твою бдительность, чтобы потом напасть из-за угла.
- Тогда у тебя плохо получается. Потому что моя бдительность усилилась во сто крат.
- Значит, я достигла своей цели.
- И что это должно означать?
- То, что ты слишком расслабился! И раз теперь не знаешь, чего от меня ожидать, стало быть, я на верном пути.
Том хмыкнул и вернулся к еде.
- Так, значит, ты с детства готовил себе сам, - сказала я.
- Да. Вроде того.
- А мама тебе не готовила?
- Готовила, конечно. Пока я был маленьким. Она и научила меня. Когда я подрос, оставляла на меня дом, а сама шла работать.
- Какая она была? – спросила я. – Твоя мама. Если, конечно, ты не против мне рассказать.
Том помолчал, глядя в тарелку.
- Маленькая. Очень худая. Все время работала – стирала, готовила, убирала в домах у чужих людей. Все время… Отдавала мне все. А я ее подвел.
- Как?
Он не ответил, и я поняла: нет, не скажет.
- Ты правда думаешь, что подвел ее? – осторожно спросила я. – Может быть…
Он перебил меня:
- Не хочу об этом говорить.
