Первым отпустил он. Отстранился, взял ее за руку, холодную, неживую.
— Пошли, — сказал тихо. Она кивнула, все так же сжимая в руках шарф.
Сумки стояли у двери. Он подхватил их одной рукой, другой маму. Дверь захлопнулась за ними, как крышка гроба.
На лестнице они нос к носу столкнулись с Зинаидой Евгеньевной. Старуха выскочила на площадку шустро, с какой-то неестественной для её возраста бодростью.
— Ой, Давид, здравствуй! А вы куда это спозаранку? — спросила она, и в голосе её было столько нормальной жизни, что Давиду захотелось закричать. Мать молчала, глядя сквозь неё.
— В отпуск, Зинаида Евгеньевна, — ответил Давид, чувствуя, как слова царапают горло. — Надолго.
— Ой, а как это? Я слышала отец-то твой умер. Как же траур? Похороны?
— Зинаида Евгеньевна, это мы можем устроить и находясь в другом месте. Просто маме сейчас не легко находится в квартире, где столько всего напоминает о нем. До свидания.
Он шагнул вниз, увлекая мать за собой, и старая дверь подъезда захлопнулась за ними, отрезав их от всего, что было «до». Он чувствовал как мама сильнее сжала в руках шарф и сжал ее руку в ответ, чтобы она знала, он здесь, он не оставит ее одну.
— Давид, а куда мы пойдем? Нам же некуда идти. — мать говорила тихо, почти шепотом, сжимаясь в комок, словно пытаясь исчезнуть.
— Я снял квартиру на месяц, пока мы ехали. Хозяйка ждет.
Она подняла на него глаза — в них было удивление, смешанное с чем-то похожим на страх. Она всё ещё видела в нём ребёнка, которого нужно защищать. А он только что вытащил их обоих из ада.
— Где? — спросила она, и в голосе её впервые за сегодня появилась искра любопытства.
— Москва Сити. — Он сказал это спокойно, будто речь шла о хлебе на завтрак. — Мы заслужили.
— Но это же безумно дорого! Давид, где мы возьмем такие деньги? – уже не скрывая ужаса начала мама.
— Не переживай. Похороны, долги – всё на мне. – Он знал, что у матери появятся вопросы, он знал, что ему придется ей лгать. Но он не мог остановить себя. Он только начал чувствовать себя нужным. Он так хотел, чтобы его похвалили.
— Но как? – с удивлением начала мама, но Давид ее перебил.
— Ночами работал курьером. Полтора года. — Он сказал это и сам поразился, как ровно звучит голос. Никто бы не догадался, что это ложь. Даже он сам. — Никому не говорил. Берег деньги на чёрный день.
Давид прервался, доставая телефон, чтобы вызвать такси. Но экран не загорелся, сел аккумулятор.
Давид сунул телефон в карман, развернулся к остановке и пошел, не проверяя, идет ли мать. Раз она уже более-менее отошла от шока, то и в особом присмотре повода нет. Им повезло, ведь в маминой сумке завалялось несколько сто рублевых купюр. На маршрутку до Сити хватит.
На остановке он вспомнил, как неделю назад одногрупница и ее подруга выследили его и повалили на землю. Он тогда сбежал, но ему так и не удалось выяснить что они хотели этим добиться.
Подошел их автобус. Они заплатили водителю и втиснулись в свободный угол, где было меньше народу. В салоне играла энергичная попса, но Давид стоял молча, глядя в окно.
Автобус проезжал Шмитовский проезд. Когда он остановился на светофоре, Давид окинул взглядом здания в шаговой доступности от их будущей квартиры.
Через пятнадцать минут они стояли у нужного подъезда. Давид ввел код, они прошли через холл к лифтам. Вызвали ближайший и ждали.
К ним подошла молодая пара с сыном. Они молча стояли, пока мальчик не подбежал к Давиду и не дернул его за штанину.
— Дядя! — увидев, что на него обратили внимание, мальчик продолжил: — А вы здесь живете?
Давид кивнул и отвернулся к дверям лифта. Он думал, мальчик успокоится, но тот, наоборот, заговорил еще активнее:
— Мы тоже здесь живем! А вы на каком этаже? — мальчик улыбался. — А вы богатые? Мама говорит, здесь живут только богатые.
Приехал лифт. Давид пропустил пару вперед и заметил, что мальчик топчется на месте, не решаясь зайти. Родители уткнулись в телефоны, не обращая на сына внимания.
Давид, еще не успев зайти, протянул руку мальчику:
— Боишься? — он не отрывал взгляда от ребенка.
Мальчик кивнул и схватился за его ладонь.
— Мы только переехали, — сказал он. — В нашем прошлом доме не было лифта.
— А где вы жили до этого? — спросил Давид, заходя в лифт. — И как тебя зовут?
— Мы жили далеко. У нас был пятиэтажный дом, без лифта. Меня зовут Ваня. А тебя?
— Давид.
Лифт остановился на двадцать пятом. Давид попрощался с Ваней и вышел следом за мамой. Их квартира — 2502. Трехкомнатная, с новым ремонтом.
Они постучали. Им открыла молодая девушка, лет тридцати, и пригласила внутрь. Давид сразу спросил, можно ли включить телефон в розетку. Пока хозяйка показывала квартиру, телефон успел зарядиться процентов на двадцать.
Когда они договорились, Давид перевел ей залог и плату за первый месяц. Он понимал: за месяц они не успеют свыкнуться с отсутствием отца. Поэтому и искал квартиру с возможностью продления.
А через два дня прошли похороны отца. Утро в этот день было солнечным. Давид достал из шкафа свой костюм и долго рассматривал его в руках. Он до сих пор не верил в его смерть. Не хотел верить. Он хотел проснуться. Хотел прийти на кухню и услышать крики очередной ссоры родителей. Каким бы ублюдком ни был отец он навсегда останется его отцом.
Именно поэтому придя на кладбище, где уже началось отпевание, Давид не проронил ни слезинки. Он стоял у могилы и смотрел на гроб. В голове было пусто. Как в выключенном телевизоре. Он видел столько смертей, что своя уже не отличалась. Только руки все еще тряслись.
Все время похорон Давид стоял рядом с мамой. Она была в черном, как все, с платком на голове и темными очками. Все эти дни она сидела в своей комнате и выходила разве что в туалет. За эти дни она даже ничего не ела. Всю организацию похорон и приглашения, Давиду пришлось взять на себя, а так же уход за матерью. Ему приходилось через силу заставлять ее есть.
Возле выхода с кладбища, люди подходили к их семье приносить соболезнования. И только один человек решил высказать то, о чем возможно многие не рисковали.
Перед Давидом с матерью возникла старушка с седыми волосами и с тростью в руках. Она с трудом стояла от горя. Она стояла и держалась за свою трость.
— Добились своего? Мой сын в могиле, а вы теперь заберете все его деньги себе. Уж не на это вы надеялись, когда убивали его? – С каждым новым словом, слезы все больше и больше стекали по ее щекам.
Увидев как мама пошатнулась, словно от пощечины, Давид схватил ее за руку и спрятал за спиной.
— Бабу… - Не успел Давид и слово произнести, как старушка отвесила ему пощёчину. Не показав даже удивления, Давид ждал, когда старушка объяснит за что ударила.
— Не смей меня так называть. Теперь, когда твоего отца, а был ли он отцом, нет в живых, ты мне никто. Обращайся со старшими как положено. Или твоя мать тебя даже этому обучить не смогла?
— Извините, Евгения Георгиевна. Но пощёчину от старших я терплю только от тех, кто сам умеет воспитывать детей. Ваш сын меня не трогал. Не трогайте и вы.
Тогда Евгения Георгиевна сделала то, что умела лучше всего. Она схватилась за сердце и начала медленно причитать, будто ей действительно плохо. Многие бы поверили, если бы это было впервые. Но после десятка «приступов» на похоронах, свадьбах и ужинах, даже бабушки на лавочке перестали удивляться.
— Евгения Георгиевна, вам плохо? Может скорую вызвать? Пойдемте присядем в беседке, тут недалеко. – Давид отпустил маму и подошел к бабушке с другой стороны, поддерживая за локоть.
В это время сзади послышался шепот. Многие жалели Давида и осуждали старушку, что устроила на похоронах такой шум. А сама виновница этого будто оглохла. Ей было плевать, главное добиться своего.
Не оказывая сопротивления, она позволила отвести себя к беседке. Внутри она вырвала руку и тяжело опустилась на скамью. Давид остался стоять, не решаясь уйти без разрешения. Он боялся спровоцировать новую вспышку ярости у этой старой ведьмы.
— Ты можешь идти. Была рада повидаться с тобой, — сделав одолжение, отпустила его Евгения Георгиевна.
— Хорошо. Прощайте, — сухо попрощался Давид, желая оказаться как можно дальше от этого места.
Он развернулся и сделал шаг к людям, но сзади донесся едва слышный шорох. Интуиция, заставлявшая его возвращаться к этой женщине снова и снова, дернула его за плечо. Давид обернулся.
В этот миг солнце, пробившееся сквозь листву, ударило ему прямо в глаза. Мир залила ослепительная, белая пелена. В этом пятне света начали проступать силуэты. Их было несколько.
Сердце Давида пропустило удар. В центральной фигуре, высокой и широкоплечей, он узнал отца.
Он сделал шаг к бабушке, и силуэты синхронно повернули головы к нему. Еще шаг и тень, похожая на отца, покачала головой.
«Стоп», - прозвучало не в ушах, а где-то внутри черепа.
Давид хотел сделать еще шаг, но ноги будто вросли в землю. Тень отца протянула руку к скамейке. Бабушка, вместо того чтобы ворчать, улыбнулась Давиду. Улыбкой, которой он никогда у нее не видел, и легко, словно молодая девушка, приняла эту руку.
Тень отца жестом отрезала Давиду путь.
«Не твой черед», - пронеслось в голове.
Свет вспыхнул с невыносимой силой, заставляя Давида зажмуриться и закрыть глаза рукой, и погас.
Давид моргнул, прогоняя пятна перед глазами. Он сделал шаг и подошел к беседке. Евгения Петровна сидела на той же скамейке. Голова была запрокинута назад, на лице застыла улыбка, а веки были плотно сомкнуты. Она не дышала. Давида затрясло. Ему казалось, что он только что увидел то, что человеку видеть не положено.
Повернувшись в сторону людей, он понял, что был единственным, кто видел происходящее. Давиду казалось, это длилось больше часа, на самом деле всё заняло меньше нескольких минут.
Простояв так несколько минут, он все же достал из кармана телефон, и, набрав номер скорой, пошел в сторону людей.
— Да, верно. Хорошо, ждем.
В этот момент к нему подошла мама, которая до этого стояла с кем-то из знакомых. Проводив их и не увидев рядом сына, она начала оглядываться в его поисках.
— Давид? Все хорошо? – Оглядываясь, она поспешила уточнить.
— Да. Евгении Георгиевне стало совсем плохо и я вызвал ей скорую. – Подойдя еще ближе к маме и держа ее за локоть, он прошептал на ухо – Она мертва. Сердце не выдержало.
В этот момент мама вздрогнула, но больше ничем не выдала своего шока. Сирена «скорой» взвыла далеко, но Давид слышал её так, будто она звучала у самого уха. Народ, который еще не успел разойтись, вокруг начал волноваться, расходиться, уступая место медикам.
Давид, вместе с матерью, стоял в стороне, прислонившись к стволу старого клена. Возле калитки какой-то могилы.
— Пульс нет! – Звонкий голос фельдшера разрезал кладбищенскую тишину. – Дыхание отсутствует! Время смерти... 13 часов 32 минуты.
В следующий момент этот же фельдшер подошел к стоящей толпе и крикнул так, чтобы было слышно всем.
— Кто здесь Давид Воронов?
Давид оставил свою мать на месте, не давая сделать и шагу, а сам подошел к мужчине и начал тихо переговариваться, пока другие накрывали тело, чтобы никто на него не смотрел.
Спустя минут пятнадцать Давид попрощался с медиками и пошел обратно к матери. Больше он ничего пока не мог. Завтра ему надо будет заняться организацией похорон, чтобы послезавтра похоронить и бабушку.
Жизнь странная штука. Она не останавливается, даже когда внутри тебя всё рухнуло. Она продолжает свой ход.
Уже уходя с кладбища, они увидели черный автомобиль, стоящий в стороне от основной парковки. Окна были тонированными, но это не мешало Давиду заметить движение внутри. В следующий миг послышался короткий, резкий гудок. Снова оставив маму на месте, Давид подошел к машине.
Неожиданно заднее стекло плавно опустилось, открывая вид на молодого человека в солнцезащитных очках и дорогом, идеально отглаженном костюме. От него пахло не дорогим парфюмом, а свежей кожей и чем-то похожим на кровь.
Остановившись в паре шагов от бампера, Давид молчал, глядя на свое отражение в темных стеклах очков. Он был слишком пуст, чтобы бояться.
— Давид? – голос незнакомца был гладким, без интонаций.
Давид не ответил, лишь слегка наклонил голову.
— Я насчет долга твоего отца, – незнакомец снял очки, обнажив холодные серые глаза. Он смотрел не на Давида, а сквозь него, как на предмет мебели.
— У отца не было долгов, – тихо, но твердо ответил Давид. – Я знаю.
Незнакомец усмехнулся. Улыбка не тронула глаз.
— Все имеют долги, Давид. Просто ваши не банковские. Пятьсот тысяч. Срок погашения вышел вчера. Вместе с ним.
— Я не понимаю.
— Поймешь, – мужчина достал из бардачка тонкую папку и бросил её на сиденье, не предлагая Давиду взять. – Твой отец брал аванс. За работу, которую он не успел закончить. Мы люди справедливые. Мы не требуем с мертвых. Мы требуем с тех, кто остался.
— У меня нет денег, – голос Давида дрогнул, но не от страха, а от усталости. – Вы видите, откуда мы идем?
— Вижу, – мужчина надел очки обратно, закрывая лицо щитком. – И мне искренне жаль ваших утрат. Но смерть не повод для банкротства. У тебя есть три дня, Давид. Три дня, чтобы найти деньги или... закончить то, что начал он.
— Что он начал? – шагнул вперед Давид, но машина уже завела двигатель.
— Это хороший вопрос, – стекло начало подниматься. – Найди ответ и, возможно, долг будет прощен. Если нет, мы найдем применение твоему таланту.
Дверь захлопнулась. Черный седан бесшумно тронулся с места, оставляя после себя запах выхлопов и горький осадок. Давид остался стоять на дороге, сжимая кулаки так, что побелели костяшки.
Три дня.
Он не знал, что страшнее: хоронить бабушку через два дня или то, что этот человек знал о каком-то его «таланте».
Вернувшись к матери, они молча пошли к автобусной остановке. Мама шла ровно, не цепляясь за деревья, не оступаясь, словно её тело само помнило дорогу, а душа просто плыла где-то параллельно, высоко над землей. Давид смотрел под ноги и думал о том, что асфальт здесь серый, потрескавшийся, и в одной из трещин пробился зеленый сорняк.
Мимо проехал рейсовый автобус, гудя и пачкая воздух выхлопами. В окнах виднелись лица: уставшие, скучающие, чьи-то. Кто-то смеялся. Кто-то слушал музыку в наушниках. Они не знали. Они ехали домой, варить суп, смотреть сериалы, ругаться с детьми. Для них этот день был обычным. Вторник или среда.
— Давид, – вдруг сказала мама. Голос её звучал нормально, даже слишком спокойно. – У нас дома закончился хлеб.
Давид остановился и посмотрел на неё. Хлеб. Бабушка умерла. Сердце остановилось навсегда. А мама думает о хлебе.
— Купим, – ответил он. – Зайдем в магазин.
И это было самое страшное за весь день. Им действительно нужно было купить хлеб. Жизнь требовала хлеба здесь и сейчас. Она не давала им права даже на то, чтобы побыть мертвыми внутри. Ей нужно было, чтобы они ели, спали, дышали.
Жизнь была не просто странной штукой. Она была механизмом, который перемалывал горе, превращая его в банальные бытовые задачи: купить хлеб, оформить документы, помыть полы.
