Барон смутился, кашлянул:
-Не знаете?
Арахна пожала плечами. Лет пять назад у нее была другая жизнь и другие увлечения. Они всей своей Коллегий ходили закупать подарки для Сиротской коллегии, или пытались приготовить разное печенье, и у Арахны всегда все пригорало и тогда…
Она почувствовала болезненный укол в груди и дернулась. Ей пришлось прикрыть глаза и выровнять дыхание, чтобы взять себя в руки. Воспоминания о прошлом оказались самыми болезненными и самыми тяжелыми. От них еще можно было оттаять, а значит – снова вернуться в мир боли.
Арахна сжала зубы и вернулась в реальность. Барон внимательно следил за ее лицом.
-Вам вынесен смертный приговор, - сообщила Арахна.
-Какая неожиданность! Я думал, что обойдусь поркой! – пожаловался барон Боде без тени страха. – Ладно, каким способом меня казнят? Отрубят голову? Если что – я так боюсь крови! А еще у меня аллергия на утопление…
-Виселица, - рубанула Арахна, неожиданно начиная раздражаться с этого человека. Он разрушал ее броню, а этого она не желала допустить.
-Боюсь, на многие веревки у меня тоже аллергия!
–Вам понятен приговор? – Арахна с трудом заставляла себя держаться вежливого равнодушия.
Напомните, в чем меня обвиняют? – попросил барон. Точно зная, что формулировка обвинения будет расплывчатой. Именно такой, чтобы никто ничего не понял.
-преступления против трона, народа, Маары и Луала…
-Только я не против всех Девяти рыцарей Его выступал! – барон Боде напоследок издевался в своей манере. – Только против первых трех!
-Барон! – Арахна не сдержалась. – Имейте совесть.
-Хорошо, - примирительно согласился Боде. – Имею! Никогда не имел, но сейчас…
Словом, Арахна не стала даже сильно вдаваться в детали обвинения и велела вывести противного и раздражающего преступника за дверь, чтобы в тишине, наедине с собственными мыслями, наконец-то закончить оформление дела барона Боде.
Она внесла твердой рукой все нужное и отдала приказание приготовить все на эшафоте. Ей ответили, что все готово и дожидается лишь палача. Арахна, кляня себя за одно то, что не осталось при ней учеников, и приходится туда-сюда самой ходить: с заседания к эшафоту, с эшафота на заседание, облачилась в строгую мантию и сошла вниз.
Народу было немного. Арахна увидела пропагандистского своего прихвостня – Ольсена, и поняла, что уже к утру следующего дня народ будет знать, как умер «предатель». Тут же увидела и Высшего Жреца Медера – он был бледен и трясся, словно сам собирался ступить на эшафот. Барон Боде, проходя мимо, подбодрил его:
-Не тушуйтесь! Умираем мы лишь раз, и пару минут, а живем…о!
Жрецу не полегчало, но зато полегчало Арахне. Она холодно и методично выполняла свои нужные алгоритмы: сама вставила особенный страховочный крючок в петлю, чтобы, в случае, если шея окажется крепче или повешение пойдет не так, крюк пропорол горло преступнику и сократил его агонию; сама проверила плотность рычага и виселицы. Тут же, прочтя приговор для малочисленных зрителей, по большей части из собственных подчиненных, патрульных и пары любопытных, спросила:
-Обвиненный барон Боде, есть ли у вас последнее слово?
Последнее слово – страшная вещь. Тут человек может сказать такое, что внесет его в историю навсегда. рискованное было дело и Арахна спохватилась запоздало, понимая, что барон может сейчас что-нибудь такое двусмысленное или грубое, неуместное, сказануть…
Но барон был шутом от выгоды, и поэтому, оглядев последние в своей жизни лица, не находя ни одного родного (сын и его невеста были благоразумны и не явились), сказал то единственное, что можно было сказать, чтобы обеспечить их безопасное существование:
-Я был преступником и раскаиваюсь за это. Да будут дни короля Мираса долги…
Длинное падение сделало свое дело. Арахна сухо и равнодушно смотрела на дернувшееся и застывшее в одно мгновение тело. Она ничего не чувствовала к этой смерти. Совершенно ничего. прежде, как палач, она все-таки переживала, сочувствовала…
Сейчас же – пустота и равнодушие. Впервые ей было легко подле эшафота.
Пока Арахна позвала новые стороны своей и одновременно не своей личности, один амбициозный человек пытался понять, почему с ним обходятся без всякого почтения и почему так быстро проходит его время?
Этим человеком был Ольсен.
Ему так понравилась идея создавать какой-то народный образ, менять саму народную мысль и настроение толпы, что он не желал сейчас расставаться с этой особенной властью, доступной лишь немногим.
На свете много хороших воинов, при желании и упорстве – даже самый неразвитый человек может достичь неплохого результата. На свете много случайных придворных, удержавшихся и получивших славу после какого-то поступка или деяния, подчас даже неосознанного. Даже ловкая фраза могла построить карьеру…
Ольсен же злился сейчас даже не на это. Его раздражало то, что ему дали лишь немного власти, раззадорили и теперь вот ясно дали понять сухими строками письма, что «Маара благодарит вас за службу и сообщает о постепенном закрытии вашей деятельности», или, другими словами: «вы нам больше не нужны».
Ольсен не сомневался, что их не отпустят просто так. Особенно отличившихся должны были взять на заметку, и, если они действительно больше не понадобятся, уничтожить. И он был в их списке. Пусть и не как поэт.
Но он не хотел уходить и ждать, когда его опять позовут и если вообще еще позовут. Он хотел оставаться и творить во всё большем и большем масштабе. Даже поэзия так не увлекала Ольсена теперь, как те взгляды, которыми он мог теперь управлять и голоса, которые ему покорялись.
Ольсен считал, что никто из всей Маары не в силах оценить его заслуг и был прав. Все блестящие методы, острые словоформы и метафоры, блестящие воззвания – всё это сейчас было каплей в море, впрочем, и раньше тоже, но болезненнее ощущалось именно в эту минуту. Ольсен создал из Лагота совсем другого человека и понимал, что ни он сам, ни его создание больше не нужны – смута успокаивается, так зачем казне тратить ресурсы на пропагандистов?
И всё же! Всё же… как можно уйти от власти, которая не приходит с мечом и огнём, рождением и удачным именем или богатством и удачей? Ольсен выстрадал свою власть бессонными ночами и метаниями, когда искал слова для блестящей, им же созданной ширмы. Ольсен создал свою власть и теперь должен был всё утратить. Но в нем было уже пламя, не желавшее угаснуть в одно мгновение по причине ненужности.
И не утешить было то пламя.
Арахна и Мальт совершили ошибку, позволив Ольсену подняться так высоко и совсем не контролируя его. И уже сама Арахна совершила следующую ошибку: не имея собственных, столь же болезненных амбиций, она не подумала, что другие могут их иметь.
Ольсена невыносимо жгло. Полученное им письмо – ядовитое, сухое, официальное, травило взгляд. Ольсен сначала отложил его на дальний угол на стола, затем, поняв, что взгляд все равно больно режется об это письмо, переложил в нижний ящик, но и там оно не давало ему покоя и он очень ярко воображал себе тот конверт…
Болезненное самолюбие было задето в самое неподходящее время и самым неподходящим образом. В вареве обстоятельств, отступающей смуты и собственного чувства ненужности, начала восходить чудовищная сила. далеки были еще отблески той силы, далека была её дорога до власти, но появилась сама мысль!
Он начал сочинять своё творение. Очень злое, обиженное, и от этого еще более циничное, чем раньше. Ольсен не думал об обстоятельствах и вообще особенно не думал – задетый и израненный его ум требовал действовать и действовать, не откладывая ни минуты, не испытывая сожалений.
Странное творение выходило бодро, отражая всю суть обиды, но облачая эту обиду во что-то более величественное, трагическое и мрачное. Ольсен боялся этого письма, такого далекого от его пропагандистских стишков, но отдавался ему с головой, и даже перестал писать для Лагота – к чему народный поэт отныне? Ольсен потерял интерес к этому проекту и сам нашёл себе новый…
Прежде он не подозревал за собою ту глубину, и прекрасно понимал, что эта его работа – путь в один конец, но странное равнодушие овладело им к собственной жизни: болезненное самолюбие нашло себе место в роли мученика. Ольсен не сомневался: сейчас ничего не выйдет, но поколение или два спустя его идеи найдут последователей и тогда память о нем вернется и сам образ его обретет небывалую прежде власть, власть, не снившуюся ни одному королю.
Его руки дрожали от предвкушения этой власти, выводя страшные для Маары в своей дерзости строки: «Сосредоточение всей власти в одних руках и руках малых лиц ведёт к духовному обнищанию и раболепию народа. Каждый простой человек, не имеющий знатного рождения, обречён на серость и подчинение, и не имеют значения ни ум его, ни таланты, ни уж тем более – желания. Между тем власть имущие подчас лишены самых человеческих качеств добродетели и милосердия, они погружаются в алчность, порок и ленность, полагая себя за одно это происхождение и удачу, которой ничем не обязаны, существами на ранг выше других.
Именно такие люди, разлагающие общество изнутри, верят, что могут без всякого труда и угрызения совести, использовать людей, слабее и незащищеннее себя. Они могут устраивать перевороты, затевать интриги, травить и убивать, уничтожать, разменивать и проигрывать. Они не считаются с жизнями, в которых нет знатности и удачи, в которых нет необходимости. И это – самый высший яд.
Всякий же, возжелавший сопротивления, возжелавший по своему разумения определять свою судьбу, попадает в заточение темницы и на эшафот!
Простой человек не имеет защиты и гарантий. Король может снести ему голову и никто не укорит короля. Советник может войти в дом простого человека и взять себе все, что найдет в нем. Простой человек: ремесленник, пекарь, крестьянин…все это люди без надежды и без опоры. Они живут только по воле своего короля и безмолвно покоряются всякой вздорной воле…»
Долгие строки были непривычны Ольсену, но он превозмогал боль в руке и всё выводил и выводил бесконечные строки. Конечно, была в его словах правда. Частично была.
Маара знала многих королей за свою историю. Были и пьяницы, и воители, и настоящие звери в ошибочном облике человека. Были почти что святые и те, кому подошло бы больше быть жрецом Луала и Девяти Рыцарей Его, чем королем. Были и разные советники. Интриганы, завистники, казнокрады, сплетники, люди чести и милосердия, жертвенные и яростные натуры…вся палитра человеческих существ из любого сословия королевства была так или иначе обличена властью…
И вся проблема была в том, что нигде не было идеала. Нигде не было того безукоризненного порядка, которым можно было бы похвастаться. Всюду – какие недостатки, какие-то смерти. Человек ошибается. А человек в короне ошибается и того заметнее.
Но и то, к чему подводил Ольсен в своём бешеном саморазрушении, тоже не было бы идеалом. Но он не задумывался об этом. Им двигало одно желание: уязвить как можно больнее, задеть как можно сильнее свои будущих врагов и уйти мучеником.
Чтобы воскреснуть великим мыслителем.
И он выводил дальше: «Должен существовать такой закон, который будет стоять выше всякой человеческой власти, который будет ограничивать её проявления. Должен быть такой закон, который будет внушать одинаковый ужас и в знать, и в крестьянство, в ремесленника и жреца Луала и Девяти рыцарей Его… закон над законами. А всякая иная власть, подчинённая закону, должна распределиться равно по достойным людям, чье достоинство не определяется удачей или предками».
Маара ненавидела «равенство». Советники, намешавшиеся при короле Мирасе, пришедшие из знатных, как Шенье, Боде, Моран и Сонор, граничили вместе с Арахной, Мальтом и Эжоном по причине своей полезности королю в заговоре и перевороте, да в отстройке нового порядка.
На этом равенство заканчивалось. Простому человеку не попасть в совет из ниоткуда, да и время текущих советников заканчивалось – бесспорно!
Ольсен всё меньше походил на себя прежнего, заменяя себя на кого-то другого.
Зато Лагот был почти счастлив. Конечно, ему хотелось бы и дальнейшей славы, но он считал, что должен бы заслужить ее полностью, а не прикрываться чужими мыслями. Да и вообще – вся эта ширма, созданная Ольсеном, изматывала. Он требовал повтора, оттачивания, а сам Лагот не видел разницы ни в своем произношении, ни в своей жестикуляции. Да и произошедшее с Вимарком, убийство, судя по всему, практически забытое законниками, не отпускало его.
Но Лагот больше находил хорошего в своем приближающемся забытье и пытался подбодрить снова и вновь Ольсена, чувствуя в нем какую-то разительную и страшную перемену:
-Да ладно! Побуйствовали, помутили народ, да хватит! займемся делом. Я вот думаю поступить куда-нибудь…
В мыслях Лагота залегла одна мысль и он, надеясь на совет, озвучил ее осторожно:
-Думаю, может быть мне с Арахной поговорить? Люди нужны ведь, а?
Ольсен не ответил. Его мысли были прикованы к его злобной работе, и к мыслям о далеком будущем, где он обретает пусть и посмертную, но нерушимую власть.
-С Мальтом, конечно бы, лучше поговорить, - продолжал размышлять Лагот, - но я его недолюбливаю. Мне кажется, что Арахна…ну, человечнее. Да, наверное, поговорю. Устроюсь, обживусь по-настоящему в столице, женюсь…
Мысли Лагота были столь просты, что оскорбили улетевшего за пределы земного восприятия Ольсена:
-Устроюсь, обживусь, женюсь! – передразнил он и рассмеялся безжалостно и бешено. – Ты думаешь, что твоя слава тебя не нагонит?
-Скажу, что потерял музу, - нашелся Лагот, уже не первый день обдумывающий свое будущее. – такое ведь бывает у поэтов? А?
-Не бывает! – отрезал Ольсен. – Поэт, как и всякий творец, должен иметь жесткую дисциплину! Вдохновение не приходит каждый день, по заказу, на два часа. И всякий творец должен уметь выдавать промежуточные, проходные качественные вещи между очевидно более лучшими работами. Вдохновение – это еще пустяк. Нужно анализировать, учиться и постоянно думать!
Лагот полагал прежде, что весь творческий мир живет более свободно, и сейчас удивился таким словам, но спорить не стал, спросил лишь мирно:
-Так чем займешься, когда…ну?
Ольсен внимательно взглянул на свое создание, вздохнул, жалея о том, что ему не с кем поделиться в полной мере всеми своими мыслями и раскрыть все тяжелые решения, что он принял и, кто знает, может быть, еще примет.
И одно из таких решений даже испачкало его руки в крови. Как-никак, дезертирства в вверенных ему областях работы, Ольсен не мог допустить и когда вышла у Вимарка ссора с прежней жизнью, пришлось быстро действовать…
Слабакам нет места в борьбе. Слабакам нет места в дисциплине.
Ольсен легко решил этот вопрос. Труп юноши, пусть хоть трижды поэта, потомка знаменитого казненного отца, просто появился на улице. Так что с того? В ту ночь убили и советника – кому есть дело до какого-то мальчишки? Законникам не было дела. Вот и все. А с совестью можно и потом разойтись по счетам.
-Пожалуй, я выпущу вот это публике, - хмыкнул Ольсен, придвигая пару листов от своего странного творения ближе к Лаготу. Тот удивленно взглянул на листы:
-Не стихи?
-Не стихи, но поэтично! – фыркнул Ольсен, - прочти…
-Не знаете?
Арахна пожала плечами. Лет пять назад у нее была другая жизнь и другие увлечения. Они всей своей Коллегий ходили закупать подарки для Сиротской коллегии, или пытались приготовить разное печенье, и у Арахны всегда все пригорало и тогда…
Она почувствовала болезненный укол в груди и дернулась. Ей пришлось прикрыть глаза и выровнять дыхание, чтобы взять себя в руки. Воспоминания о прошлом оказались самыми болезненными и самыми тяжелыми. От них еще можно было оттаять, а значит – снова вернуться в мир боли.
Арахна сжала зубы и вернулась в реальность. Барон внимательно следил за ее лицом.
-Вам вынесен смертный приговор, - сообщила Арахна.
-Какая неожиданность! Я думал, что обойдусь поркой! – пожаловался барон Боде без тени страха. – Ладно, каким способом меня казнят? Отрубят голову? Если что – я так боюсь крови! А еще у меня аллергия на утопление…
-Виселица, - рубанула Арахна, неожиданно начиная раздражаться с этого человека. Он разрушал ее броню, а этого она не желала допустить.
-Боюсь, на многие веревки у меня тоже аллергия!
–Вам понятен приговор? – Арахна с трудом заставляла себя держаться вежливого равнодушия.
Напомните, в чем меня обвиняют? – попросил барон. Точно зная, что формулировка обвинения будет расплывчатой. Именно такой, чтобы никто ничего не понял.
-преступления против трона, народа, Маары и Луала…
-Только я не против всех Девяти рыцарей Его выступал! – барон Боде напоследок издевался в своей манере. – Только против первых трех!
-Барон! – Арахна не сдержалась. – Имейте совесть.
-Хорошо, - примирительно согласился Боде. – Имею! Никогда не имел, но сейчас…
Словом, Арахна не стала даже сильно вдаваться в детали обвинения и велела вывести противного и раздражающего преступника за дверь, чтобы в тишине, наедине с собственными мыслями, наконец-то закончить оформление дела барона Боде.
Она внесла твердой рукой все нужное и отдала приказание приготовить все на эшафоте. Ей ответили, что все готово и дожидается лишь палача. Арахна, кляня себя за одно то, что не осталось при ней учеников, и приходится туда-сюда самой ходить: с заседания к эшафоту, с эшафота на заседание, облачилась в строгую мантию и сошла вниз.
Народу было немного. Арахна увидела пропагандистского своего прихвостня – Ольсена, и поняла, что уже к утру следующего дня народ будет знать, как умер «предатель». Тут же увидела и Высшего Жреца Медера – он был бледен и трясся, словно сам собирался ступить на эшафот. Барон Боде, проходя мимо, подбодрил его:
-Не тушуйтесь! Умираем мы лишь раз, и пару минут, а живем…о!
Жрецу не полегчало, но зато полегчало Арахне. Она холодно и методично выполняла свои нужные алгоритмы: сама вставила особенный страховочный крючок в петлю, чтобы, в случае, если шея окажется крепче или повешение пойдет не так, крюк пропорол горло преступнику и сократил его агонию; сама проверила плотность рычага и виселицы. Тут же, прочтя приговор для малочисленных зрителей, по большей части из собственных подчиненных, патрульных и пары любопытных, спросила:
-Обвиненный барон Боде, есть ли у вас последнее слово?
Последнее слово – страшная вещь. Тут человек может сказать такое, что внесет его в историю навсегда. рискованное было дело и Арахна спохватилась запоздало, понимая, что барон может сейчас что-нибудь такое двусмысленное или грубое, неуместное, сказануть…
Но барон был шутом от выгоды, и поэтому, оглядев последние в своей жизни лица, не находя ни одного родного (сын и его невеста были благоразумны и не явились), сказал то единственное, что можно было сказать, чтобы обеспечить их безопасное существование:
-Я был преступником и раскаиваюсь за это. Да будут дни короля Мираса долги…
Длинное падение сделало свое дело. Арахна сухо и равнодушно смотрела на дернувшееся и застывшее в одно мгновение тело. Она ничего не чувствовала к этой смерти. Совершенно ничего. прежде, как палач, она все-таки переживала, сочувствовала…
Сейчас же – пустота и равнодушие. Впервые ей было легко подле эшафота.
Глава 19.
Пока Арахна позвала новые стороны своей и одновременно не своей личности, один амбициозный человек пытался понять, почему с ним обходятся без всякого почтения и почему так быстро проходит его время?
Этим человеком был Ольсен.
Ему так понравилась идея создавать какой-то народный образ, менять саму народную мысль и настроение толпы, что он не желал сейчас расставаться с этой особенной властью, доступной лишь немногим.
На свете много хороших воинов, при желании и упорстве – даже самый неразвитый человек может достичь неплохого результата. На свете много случайных придворных, удержавшихся и получивших славу после какого-то поступка или деяния, подчас даже неосознанного. Даже ловкая фраза могла построить карьеру…
Ольсен же злился сейчас даже не на это. Его раздражало то, что ему дали лишь немного власти, раззадорили и теперь вот ясно дали понять сухими строками письма, что «Маара благодарит вас за службу и сообщает о постепенном закрытии вашей деятельности», или, другими словами: «вы нам больше не нужны».
Ольсен не сомневался, что их не отпустят просто так. Особенно отличившихся должны были взять на заметку, и, если они действительно больше не понадобятся, уничтожить. И он был в их списке. Пусть и не как поэт.
Но он не хотел уходить и ждать, когда его опять позовут и если вообще еще позовут. Он хотел оставаться и творить во всё большем и большем масштабе. Даже поэзия так не увлекала Ольсена теперь, как те взгляды, которыми он мог теперь управлять и голоса, которые ему покорялись.
Ольсен считал, что никто из всей Маары не в силах оценить его заслуг и был прав. Все блестящие методы, острые словоформы и метафоры, блестящие воззвания – всё это сейчас было каплей в море, впрочем, и раньше тоже, но болезненнее ощущалось именно в эту минуту. Ольсен создал из Лагота совсем другого человека и понимал, что ни он сам, ни его создание больше не нужны – смута успокаивается, так зачем казне тратить ресурсы на пропагандистов?
И всё же! Всё же… как можно уйти от власти, которая не приходит с мечом и огнём, рождением и удачным именем или богатством и удачей? Ольсен выстрадал свою власть бессонными ночами и метаниями, когда искал слова для блестящей, им же созданной ширмы. Ольсен создал свою власть и теперь должен был всё утратить. Но в нем было уже пламя, не желавшее угаснуть в одно мгновение по причине ненужности.
И не утешить было то пламя.
Арахна и Мальт совершили ошибку, позволив Ольсену подняться так высоко и совсем не контролируя его. И уже сама Арахна совершила следующую ошибку: не имея собственных, столь же болезненных амбиций, она не подумала, что другие могут их иметь.
Ольсена невыносимо жгло. Полученное им письмо – ядовитое, сухое, официальное, травило взгляд. Ольсен сначала отложил его на дальний угол на стола, затем, поняв, что взгляд все равно больно режется об это письмо, переложил в нижний ящик, но и там оно не давало ему покоя и он очень ярко воображал себе тот конверт…
Болезненное самолюбие было задето в самое неподходящее время и самым неподходящим образом. В вареве обстоятельств, отступающей смуты и собственного чувства ненужности, начала восходить чудовищная сила. далеки были еще отблески той силы, далека была её дорога до власти, но появилась сама мысль!
Он начал сочинять своё творение. Очень злое, обиженное, и от этого еще более циничное, чем раньше. Ольсен не думал об обстоятельствах и вообще особенно не думал – задетый и израненный его ум требовал действовать и действовать, не откладывая ни минуты, не испытывая сожалений.
Странное творение выходило бодро, отражая всю суть обиды, но облачая эту обиду во что-то более величественное, трагическое и мрачное. Ольсен боялся этого письма, такого далекого от его пропагандистских стишков, но отдавался ему с головой, и даже перестал писать для Лагота – к чему народный поэт отныне? Ольсен потерял интерес к этому проекту и сам нашёл себе новый…
Прежде он не подозревал за собою ту глубину, и прекрасно понимал, что эта его работа – путь в один конец, но странное равнодушие овладело им к собственной жизни: болезненное самолюбие нашло себе место в роли мученика. Ольсен не сомневался: сейчас ничего не выйдет, но поколение или два спустя его идеи найдут последователей и тогда память о нем вернется и сам образ его обретет небывалую прежде власть, власть, не снившуюся ни одному королю.
Его руки дрожали от предвкушения этой власти, выводя страшные для Маары в своей дерзости строки: «Сосредоточение всей власти в одних руках и руках малых лиц ведёт к духовному обнищанию и раболепию народа. Каждый простой человек, не имеющий знатного рождения, обречён на серость и подчинение, и не имеют значения ни ум его, ни таланты, ни уж тем более – желания. Между тем власть имущие подчас лишены самых человеческих качеств добродетели и милосердия, они погружаются в алчность, порок и ленность, полагая себя за одно это происхождение и удачу, которой ничем не обязаны, существами на ранг выше других.
Именно такие люди, разлагающие общество изнутри, верят, что могут без всякого труда и угрызения совести, использовать людей, слабее и незащищеннее себя. Они могут устраивать перевороты, затевать интриги, травить и убивать, уничтожать, разменивать и проигрывать. Они не считаются с жизнями, в которых нет знатности и удачи, в которых нет необходимости. И это – самый высший яд.
Всякий же, возжелавший сопротивления, возжелавший по своему разумения определять свою судьбу, попадает в заточение темницы и на эшафот!
Простой человек не имеет защиты и гарантий. Король может снести ему голову и никто не укорит короля. Советник может войти в дом простого человека и взять себе все, что найдет в нем. Простой человек: ремесленник, пекарь, крестьянин…все это люди без надежды и без опоры. Они живут только по воле своего короля и безмолвно покоряются всякой вздорной воле…»
Долгие строки были непривычны Ольсену, но он превозмогал боль в руке и всё выводил и выводил бесконечные строки. Конечно, была в его словах правда. Частично была.
Маара знала многих королей за свою историю. Были и пьяницы, и воители, и настоящие звери в ошибочном облике человека. Были почти что святые и те, кому подошло бы больше быть жрецом Луала и Девяти Рыцарей Его, чем королем. Были и разные советники. Интриганы, завистники, казнокрады, сплетники, люди чести и милосердия, жертвенные и яростные натуры…вся палитра человеческих существ из любого сословия королевства была так или иначе обличена властью…
И вся проблема была в том, что нигде не было идеала. Нигде не было того безукоризненного порядка, которым можно было бы похвастаться. Всюду – какие недостатки, какие-то смерти. Человек ошибается. А человек в короне ошибается и того заметнее.
Но и то, к чему подводил Ольсен в своём бешеном саморазрушении, тоже не было бы идеалом. Но он не задумывался об этом. Им двигало одно желание: уязвить как можно больнее, задеть как можно сильнее свои будущих врагов и уйти мучеником.
Чтобы воскреснуть великим мыслителем.
И он выводил дальше: «Должен существовать такой закон, который будет стоять выше всякой человеческой власти, который будет ограничивать её проявления. Должен быть такой закон, который будет внушать одинаковый ужас и в знать, и в крестьянство, в ремесленника и жреца Луала и Девяти рыцарей Его… закон над законами. А всякая иная власть, подчинённая закону, должна распределиться равно по достойным людям, чье достоинство не определяется удачей или предками».
Маара ненавидела «равенство». Советники, намешавшиеся при короле Мирасе, пришедшие из знатных, как Шенье, Боде, Моран и Сонор, граничили вместе с Арахной, Мальтом и Эжоном по причине своей полезности королю в заговоре и перевороте, да в отстройке нового порядка.
На этом равенство заканчивалось. Простому человеку не попасть в совет из ниоткуда, да и время текущих советников заканчивалось – бесспорно!
Ольсен всё меньше походил на себя прежнего, заменяя себя на кого-то другого.
Зато Лагот был почти счастлив. Конечно, ему хотелось бы и дальнейшей славы, но он считал, что должен бы заслужить ее полностью, а не прикрываться чужими мыслями. Да и вообще – вся эта ширма, созданная Ольсеном, изматывала. Он требовал повтора, оттачивания, а сам Лагот не видел разницы ни в своем произношении, ни в своей жестикуляции. Да и произошедшее с Вимарком, убийство, судя по всему, практически забытое законниками, не отпускало его.
Но Лагот больше находил хорошего в своем приближающемся забытье и пытался подбодрить снова и вновь Ольсена, чувствуя в нем какую-то разительную и страшную перемену:
-Да ладно! Побуйствовали, помутили народ, да хватит! займемся делом. Я вот думаю поступить куда-нибудь…
В мыслях Лагота залегла одна мысль и он, надеясь на совет, озвучил ее осторожно:
-Думаю, может быть мне с Арахной поговорить? Люди нужны ведь, а?
Ольсен не ответил. Его мысли были прикованы к его злобной работе, и к мыслям о далеком будущем, где он обретает пусть и посмертную, но нерушимую власть.
-С Мальтом, конечно бы, лучше поговорить, - продолжал размышлять Лагот, - но я его недолюбливаю. Мне кажется, что Арахна…ну, человечнее. Да, наверное, поговорю. Устроюсь, обживусь по-настоящему в столице, женюсь…
Мысли Лагота были столь просты, что оскорбили улетевшего за пределы земного восприятия Ольсена:
-Устроюсь, обживусь, женюсь! – передразнил он и рассмеялся безжалостно и бешено. – Ты думаешь, что твоя слава тебя не нагонит?
-Скажу, что потерял музу, - нашелся Лагот, уже не первый день обдумывающий свое будущее. – такое ведь бывает у поэтов? А?
-Не бывает! – отрезал Ольсен. – Поэт, как и всякий творец, должен иметь жесткую дисциплину! Вдохновение не приходит каждый день, по заказу, на два часа. И всякий творец должен уметь выдавать промежуточные, проходные качественные вещи между очевидно более лучшими работами. Вдохновение – это еще пустяк. Нужно анализировать, учиться и постоянно думать!
Лагот полагал прежде, что весь творческий мир живет более свободно, и сейчас удивился таким словам, но спорить не стал, спросил лишь мирно:
-Так чем займешься, когда…ну?
Ольсен внимательно взглянул на свое создание, вздохнул, жалея о том, что ему не с кем поделиться в полной мере всеми своими мыслями и раскрыть все тяжелые решения, что он принял и, кто знает, может быть, еще примет.
И одно из таких решений даже испачкало его руки в крови. Как-никак, дезертирства в вверенных ему областях работы, Ольсен не мог допустить и когда вышла у Вимарка ссора с прежней жизнью, пришлось быстро действовать…
Слабакам нет места в борьбе. Слабакам нет места в дисциплине.
Ольсен легко решил этот вопрос. Труп юноши, пусть хоть трижды поэта, потомка знаменитого казненного отца, просто появился на улице. Так что с того? В ту ночь убили и советника – кому есть дело до какого-то мальчишки? Законникам не было дела. Вот и все. А с совестью можно и потом разойтись по счетам.
-Пожалуй, я выпущу вот это публике, - хмыкнул Ольсен, придвигая пару листов от своего странного творения ближе к Лаготу. Тот удивленно взглянул на листы:
-Не стихи?
-Не стихи, но поэтично! – фыркнул Ольсен, - прочти…
