Жалобно под напором ветров стонут камни, проклиная бесслезное молчание, гнутся тонкие травинки по обочинам протёртых колёсами, копытами, подошвами и голыми стопами дорог.
И тишина держит в плену их. Не скажут, хоть видели и слышали. Не промолвят, не сдадут! В путь, собирайся в путь, он долог. Бесконечен и похож на божественное наказание и божественную же усладу одновременно. Идти по свежести, идти в неизведанные дали это прекрасно и ужасно одновременно.
Церковников этой дороги зовёт долг. Но дороги видели уже многих должников веры и креста, золота и любви – словом, нагляделись на служителей всякой масти и чуют раскол в маленьком отряде. Но не выдадут.
–Ты бледен… – Брэм поравнял своего коня с лошадью Тойво. – В здоровье ли ты, брат?
–В полном, – сквозь зубы ответил Тойво.
–Струсить думаешь? – допытывался Брэм, явно не понимая, в какую опасную трясину ведёт его собственное бахвальство. А может быть, наивно полагая, что Рене вознаградит его своим доверием за кару такого опасного врага?
Наивно…да, наивно! Рене никогда не наградит. Более того, как предполагал сейчас сам Ронове, прекрасно понимая, что задумали его спутники, в интересах Рене в скором времени. Когда от Брэма и компании убийц закончится польза – предать их публичной каре и припомнить им самоуправство.
Всё-таки Ронове научился в пути своём многому! Даже начал понимать Рене. Осталось научиться понимать самого себя да будущее – и всё, сказка!
Тойво наградил Брэма таким взглядом, что Брэм поперхнулся заготовленными насмешками. Страшный взгляд, грозящий уничтожением за дерзость.
–Ну…держись нас, – отозвался Брэм, овладев собою и отъехал чуть дальше от Тойво, всем своим видом демонстрируя, что ничего не произошло.
Ронове видел краем глаза их мельтешение, но не среагировал – его это не касалось больше, и без того всё предельно ясно.
Тимишоар встретил путников холодным почтением. Здесь часто проезжали да проходили торговцы и скитальцы, купцы, философы, писатели – церковники же тоже были частыми гостями. Это был один из тех немногих регионов, где власть Церкви без всякого сомнения поддерживалась местной властью, от того приём был почтителен, бесстрашен и вежлив.
По мере приближения к съезду на первую улицу Тимишоара спутники Ронове становились всё более возбуждёнными. Конечно, они готовились. Приближался час их доблести, их долга и они не желали ударить в грязь лицом друг перед другом.
Ронове лихо спустился по склону и щегольски въехал в Тимишоар первым. Закат стремительно набирал силу, темнилось небо – ещё четверть часа, от силы полчаса, и всё кончено. Тьма настигнет город, а вечная тьма сомкнётся на горле Ронове.
У первого же постоялого двора Ронове спешился. Пора было сделать привал и испытать судьбу. По поведению своих спутников, по лихорадочно блестящим, прежде невзрачным глазам Марка, по нервности Винса, по бахвальству и развязности Брэма и по мрачности Тойво, Ронове понимал: скоро.
–Я пойду первым, – промолвил Ронове, обращаясь ко всем. Он был спокоен и держался на холодном расстоянии, не выдавая никак в себе то. Что он заметил и о чём догадался. – На этот раз попрошу держать положенное поведение и не влезать с вопросами.
–Да будет так…– лихо отозвался Брэм и с непередаваемой издевательской интонацией вдруг добавил, – командир.
Марк, видимо опасаясь за то, что может струсить, пожелал продемонстрировать своё с Брэмом единство и сплюнул на землю. Винс не решился на столь кардинальную меру, и просто скривил губы, глупо усмехаясь.
–Привяжите лошадей, – велел Ронове и направился к постоялому двору, служившему небольшим приютом для первых путников. Любой, кто был в Тимишоаре больше одного раза, знал, что в этих первых дворах путников встретят не так, как это подобает. Им нальют суп, погреют кашу, и даже взобьют постель, но…
Но суп этот будет жирный, слит из недоеденных за день супов, приготовленный на куриных шкурках и шеях, а каша будет горячей только сверху, внизу это будет пласт холодной и слипшейся дряни. Да и постель будет чиста лишь с первого взгляда – но если вглядишься, увидишь, что крахмалят её поверх грязи, и хрустит она не от свежести или мороза, а от того, что в ней крахмала больше, чем ниток, и лежать на такой неприятно, но выбирать не приходится.
Это дальше, на второй-третьей улице и супы хорошие, и бульоны мясные да рыбные, и каши свежие и бельё постельное пусть и застиранное, но чистое, для тебя одного. А здесь, на въезде ¬ твоя вина, что ты не доехал дальше, и темнота тебя настигла в начале. Плати монеты (да большую сумму!) и довольствуйся дурным обедом и плохими одеялами на кроватях, проеденных жучком или загнивающие уже в изножьях.
Пока Марк, Винс и Брэм привязывали лошадей, уже не скрывая своего недовольства и презрения к Ронове, Тойво нагнал Ронове уже за дверьми и схватил его в полумраке за руку, удерживая.
–Что ещё? – насторожился Ронове, резко выдёргивая руку.
–Господа, добро пожаловать! – прошамкал некстати появившийся хозяин, выхватывая свечами в полумраке церковников. – Господа желают отужинать?
–Желают. – Ронове отмахнулся от Тойво, даже оттолкнул его, несильно, но значительно и конкретно – не лезь! – и прошёл внутрь, за хозяином.
На счастье церковников-убийц и к несчастью Ронове – двор был забит путниками.
–А чего это здесь так много народу? – не выдержал Ронове удивления, пока хозяин расчищал ему и Тойво путь к последнему свободному столу.
–Люди идут, господин, – ответил услужливый трактирщик.
–Куда идут?
–К Церкви Святого Сердца обращаются, желают искупить грехи свои и получить защиту от лихого зла, что обретает форму, господин, – трактирщик усадил путников и приготовился слушать их пожелания.
–К церкви… – повторил Ронове, с запоздалым сожалением думая о себе. Молодом и напористом, наглом, и…давно уже несуществующим.
–Нам горячего. На пять порций, – мрачно сказал Тойво.
Трактирщик сделал большие глаза, испуганно кивнул и метнулся на кухню.
–Народу много…– продолжил Тойво, оглядывая зал. – Не люблю когда так много.
–А что, свидетелей боишься? – спросил Ронове. Он смотрел прямо на своего соратника, ждал его реакции, желал убедиться в том, что правильно понял происходящее.
–Свидетелей добродетели бояться не следует, – Тойво тоже понял, чего хочет Ронове.
–Тогда ты бы не последовал за мною, – возразил Ронове. – А ты пошёл. Хотел предупредить?
Ответить Тойво не успел, да и не желал, не знал он ответа. Сегодня должно свершиться то, что правильно и законно, и проблема лишь в том, что Тойво не готов был мириться тем, что это произойдёт тайно, словно они убийцы. А ведь это не так. Они каратели. Они служители Церкви и это значит, что личное ощущение не имеет никакого решения и не влияет ни на что.
Но Тойво не удалось разразиться внутренним монологом на эту тему – появились и остальные их спутники, без труда прошли к ним, сели, при этом Марк и Винс, которые заняли стулья рядом с Ронове, как бы случай но отсели от него чуть поодаль.
Появился трактирщик, составил на маленький стол, где даже троим было бы тесно, не то, чтобы пятерым, по миске супа. В мутно-жёлтой глади пузырился жир, и плавали кусочки картофеля, укропа, лука и куриные шкурки. Правда, варево было горячим и от этого оставалось ещё хоть сколько-нибудь съедобным.
–Постой-ка, – Ронове легко остановил трактирщика и показал знакомые уже листовки. – Ты видел этих людей? Это враги церкви! Укрывать их, привечать или оказывать содействие – преступление.
Трактирщик был честным. Он был подслеповат, буквы расползались у него перед глазами, но он упрямо вглядывался в лист. Ему очень хотелось помочь власти, настоящей власти, но…
–Я их не видел! – в огорчении признался, наконец, трактирщик.
–Не видел или не помнишь? – уточнил Тойво с той же мрачностью, наплевав на просьбу Ронове следовать положенному поведению.
–У меня хорошая память, господин! – трактирщик даже обиделся. – Я вас заверяю, что в моём дворе таких не было!
–Ладно, всё! – Ронове спрятал листовки, – раз хорошая память, будешь знать и помнить их имена и лица. Если появятся – сообщишь.
–Да, господин.
–Этот суп всё, что ты нам можешь дать? – Ронове отодвинул от себя миску с супом, не скрывая отвращения.
Трактирщик спохватился и метнулся на кухню за кашей и заветренными пирогами.
–Куда дальше? – спросил Брэм, не скрывая насмешливого тона. – Ходить по улицам и искать? Эй, вы не видели…
–Молчи, – посоветовал Ронове, – Тимешоар большое место. От того трактира не так много дорог.
И снова молчание. В таком же скорбно-тревожном молчании доели скудный ужин, в дурном настроении разошлись по спальным, которые услужливо предложил им трактирщик. Загвоздка, правда, была в том, что из-за наплыва посетителей места для всех не было. кому-то надо было поселиться с Ронове и Тойво взял это на себя.
Сомневающемуся Брэму сказал, напирая на каждое слово:
–Так будет спокойнее.
Брэм просветлел, полагая, что понял, а Тойво, глядя на то, как снимает плащ и ложится Ронове в последний раз в свою постель, чувствовал, что милосердие выходит ему боком. Тойво всё ещё не нравилось происходящее. Это не было похоже на суд. На затравку, на охоту, но не на суд! Нельзя никого вытаскивать из постели и резать ножами. Даже самое светлое дело не заслуживает такой грязи. Правосудие от того и остаётся правосудием, что оно праведно и публично. Что оно не таится по темноте.
Ронове лёг, закрыл глаза и стал ждать, когда его убьют. Он понимал, что в присутствии Тойво ничего не сможет сделать, что их больше, и ему нужно уповать только на свои силы да на молитву.
«Господи, прости меня, грешного, пощади меня, пощади мою жизнь. Я обрёл искупление и хочу его пройти полностью. Господи, услышь меня, грешника…» – мысли Ронове путались, он почувствовал, как страх подступает к нему. Лежать и ждать неизвестности… да, это во много раз страшнее, чем даже лицом к лицу оказаться с древним вампиром Владом!
Скрипнула половица и Ронове напрягся всем телом. Рука скользнула вдоль туловища, нащупывая в потайном кармане складной нож, освещённый святой водой. Ронове не открывал глаз, изображал спящего, но каждая клеточка его тела была напряжена до предела.
Только бы не выдать себя. Только бы не сжать зубы и не зажмуриться.
Тойво промучился в постели полчаса, наконец, понял – так нельзя! И решился, поднялся, стараясь не нарушить ночной тишины, сполз с кровати, скрипнула под ногами половица, но Ронове не проснулся.
Тойво приблизился к постели осуждённого предателя – тот мирно спал, дыхание его было мирным и тонкое одеяло приподнималось в безмятежности. Может быть, Ронове даже что-то снилось?..
–Боже! – взмолился тихо Тойво и протянул руку к плечу Ронове, желая разбудить его и предупредить.
Это всё, чего он хотел.
Ронове ощутил движение у своего уха. Он был охотником, его инстинкт был безошибочен и прежде, чем рука Тойво легла ему на плечо, Ронове совершил змеиный бросок, и, не примериваясь, всадил по рукоять нож в плоть Тойво.
Тойво охнул, и запоздало дёрнулся, боль, ужас, непонимание и обида отобразились в его лице, затем он с изумлением перевёл взгляд на кровоточащую в животе рану, и на Ронове…
–За…ы-ы! – выдохнул Тойво что-то невразумительное. Но Ронове не позволил себе дожидаться крика или ответного удара, и резко вытащив нож, всадил его уже выше, одновременно наваливаясь всем своим весом на Тойво.
Ронове был моложе, сильнее, тренированнее и после недолгой молчаливой борьбы с умирающим соперником, Ронове остался победителем. Тойво же умирал.
–Сучьи дети! – Ронове сплюнул кислую слюну, поднялся на ноги. – Хотели убить меня, да? Я вас всех сам убью. Ненавижу!
Он пнул почти бездыханного своего соперника, не зная, что у одного Тойво – умирающего Тойво и было желание спасти, или хотя бы предупредить Ронове.
Ронове отдышался. Вряд ли у него было много времени, и это означало, что надо действовать. Он с трудом – мёртвое тело всегда почему-то обмякает и становится ещё тяжелее живого, перетащил Тойво на свою кровать.
Ронове не церемонился и пару раз приложил своего «убийцу» головою о ножки кровати, пока подтаскивал его к постели. Затем с трудом уложил его на своё место и, тяжело дыша, укутал его своим одеялом с головою.
Теперь на месте Ронове лежал труп его «врага». А сам Ронове получал небольшую передышку. Хотел бы он, конечно, увидеть лица своих убийц, когда они увидят, как лихо Ронове обыграл всю затею! Но времени не было. и возможностей.
Как назло – в небе висела круглая и яркая луна. Она прекрасно освещала землю под собою и для того, чтобы скрыться во мраке, придётся бежать быстро и приложить немало усилий.
Но Ронове был бешеным от своей победы над Тойво и готов ко всему. Кровь, закипевшая в его венах, до этого сдерживаемая от напряжения, расходилась и пульсировала. В голове шумело, в ушах слегка звенело, но Ронове упрямо продолжал действовать.
Он подошёл к окну – старая, рассохшаяся деревянная рама. Что ж, небо услышало жажду жизни! Небо дало такую хлипкую раму – Ронове легко открыл её – свежесть дыхнула ему в лицо и отрезвила на мгновение, прояснила сознание.
Но нечего ждать!
Ронове перебросил ногу на подоконник. Сердце бешено стучало, ну, небо…помоги!
Он выбирался из окна быстро, не замечая ни мелких порезов, ни царапин, ни ушибов. Перемахнув через подоконник, оказался на тонком карнизе, цепляясь за который, достиг сточного желоба и уже по нему, без всякой жалости к своим рукам, сполз на землю.
Лаяли собаки, но так, лениво, для порядка, стонали филины вдалеке, луна висела в небе…но Ронове не позволил себе и духа перевести. Оказавшись на земле, он вскочил тотчас, закрыл полами плаща голову и метнулся в тень, где подхватив с телеги какую-то вонючую и пыльную рогожу, набросил её на свою голову и ломанулся прочь от страшного постоялого двора, на вторые, третьи и следующие улицы Тимишоара.
Где-то позади Ронове оставлял за собою несбывшиеся шансы на восстановление доверия Рене, на спасение, на другой путь и тело своего врага…
Полночи, между тем, соратники Ронове дождались с волнением. Как и договаривались, Делин дожидалась их в одной из спален и была лихорадочна:
–Сегодня мы свершим правосудие! – повторяла она каждые пять минут, пока полночь только приближалась. От этого легче было только Брэму – это подбадривало его.
Наконец срок подошёл. Кратко помолились о заблудшем брате–Ронове, и, приготовившись, вышли в коридор.
–Каждый из нас должен ударить! – шепотом повторяла Делин. – Он должен почувствовать на себе весь наш гнев.
Но у дверей спальни Делин уже не была такой яростной. Ронове она знала лучше других и прекрасно понимала, что если что-то пойдёт не так, она не успеет и глазом моргнуть, как он постарается её убить, мерзавец такой!
–Ты ударишь первым, – Делин повернулась к Брэму, – а я буду читать приговор. Пока ты будешь это делать.
Брэм тоже не был в восторге от сложившихся обстоятельств, но отступить под взглядом товарищей и после слова (убедительного слова) Делин ему было невозможно, и он кивнул, хищно прищурился, похлопал себя по карману, где уже припрятал орудие сегодняшней кары.
Они тихонько вошли в комнату Ронове, и…
–Окно? – тихим шепотом спросила Делин, заходя второй. – Зачем окно?
И тишина держит в плену их. Не скажут, хоть видели и слышали. Не промолвят, не сдадут! В путь, собирайся в путь, он долог. Бесконечен и похож на божественное наказание и божественную же усладу одновременно. Идти по свежести, идти в неизведанные дали это прекрасно и ужасно одновременно.
Церковников этой дороги зовёт долг. Но дороги видели уже многих должников веры и креста, золота и любви – словом, нагляделись на служителей всякой масти и чуют раскол в маленьком отряде. Но не выдадут.
–Ты бледен… – Брэм поравнял своего коня с лошадью Тойво. – В здоровье ли ты, брат?
–В полном, – сквозь зубы ответил Тойво.
–Струсить думаешь? – допытывался Брэм, явно не понимая, в какую опасную трясину ведёт его собственное бахвальство. А может быть, наивно полагая, что Рене вознаградит его своим доверием за кару такого опасного врага?
Наивно…да, наивно! Рене никогда не наградит. Более того, как предполагал сейчас сам Ронове, прекрасно понимая, что задумали его спутники, в интересах Рене в скором времени. Когда от Брэма и компании убийц закончится польза – предать их публичной каре и припомнить им самоуправство.
Всё-таки Ронове научился в пути своём многому! Даже начал понимать Рене. Осталось научиться понимать самого себя да будущее – и всё, сказка!
Тойво наградил Брэма таким взглядом, что Брэм поперхнулся заготовленными насмешками. Страшный взгляд, грозящий уничтожением за дерзость.
–Ну…держись нас, – отозвался Брэм, овладев собою и отъехал чуть дальше от Тойво, всем своим видом демонстрируя, что ничего не произошло.
Ронове видел краем глаза их мельтешение, но не среагировал – его это не касалось больше, и без того всё предельно ясно.
Тимишоар встретил путников холодным почтением. Здесь часто проезжали да проходили торговцы и скитальцы, купцы, философы, писатели – церковники же тоже были частыми гостями. Это был один из тех немногих регионов, где власть Церкви без всякого сомнения поддерживалась местной властью, от того приём был почтителен, бесстрашен и вежлив.
По мере приближения к съезду на первую улицу Тимишоара спутники Ронове становились всё более возбуждёнными. Конечно, они готовились. Приближался час их доблести, их долга и они не желали ударить в грязь лицом друг перед другом.
Ронове лихо спустился по склону и щегольски въехал в Тимишоар первым. Закат стремительно набирал силу, темнилось небо – ещё четверть часа, от силы полчаса, и всё кончено. Тьма настигнет город, а вечная тьма сомкнётся на горле Ронове.
У первого же постоялого двора Ронове спешился. Пора было сделать привал и испытать судьбу. По поведению своих спутников, по лихорадочно блестящим, прежде невзрачным глазам Марка, по нервности Винса, по бахвальству и развязности Брэма и по мрачности Тойво, Ронове понимал: скоро.
–Я пойду первым, – промолвил Ронове, обращаясь ко всем. Он был спокоен и держался на холодном расстоянии, не выдавая никак в себе то. Что он заметил и о чём догадался. – На этот раз попрошу держать положенное поведение и не влезать с вопросами.
–Да будет так…– лихо отозвался Брэм и с непередаваемой издевательской интонацией вдруг добавил, – командир.
Марк, видимо опасаясь за то, что может струсить, пожелал продемонстрировать своё с Брэмом единство и сплюнул на землю. Винс не решился на столь кардинальную меру, и просто скривил губы, глупо усмехаясь.
–Привяжите лошадей, – велел Ронове и направился к постоялому двору, служившему небольшим приютом для первых путников. Любой, кто был в Тимишоаре больше одного раза, знал, что в этих первых дворах путников встретят не так, как это подобает. Им нальют суп, погреют кашу, и даже взобьют постель, но…
Но суп этот будет жирный, слит из недоеденных за день супов, приготовленный на куриных шкурках и шеях, а каша будет горячей только сверху, внизу это будет пласт холодной и слипшейся дряни. Да и постель будет чиста лишь с первого взгляда – но если вглядишься, увидишь, что крахмалят её поверх грязи, и хрустит она не от свежести или мороза, а от того, что в ней крахмала больше, чем ниток, и лежать на такой неприятно, но выбирать не приходится.
Это дальше, на второй-третьей улице и супы хорошие, и бульоны мясные да рыбные, и каши свежие и бельё постельное пусть и застиранное, но чистое, для тебя одного. А здесь, на въезде ¬ твоя вина, что ты не доехал дальше, и темнота тебя настигла в начале. Плати монеты (да большую сумму!) и довольствуйся дурным обедом и плохими одеялами на кроватях, проеденных жучком или загнивающие уже в изножьях.
Пока Марк, Винс и Брэм привязывали лошадей, уже не скрывая своего недовольства и презрения к Ронове, Тойво нагнал Ронове уже за дверьми и схватил его в полумраке за руку, удерживая.
–Что ещё? – насторожился Ронове, резко выдёргивая руку.
–Господа, добро пожаловать! – прошамкал некстати появившийся хозяин, выхватывая свечами в полумраке церковников. – Господа желают отужинать?
–Желают. – Ронове отмахнулся от Тойво, даже оттолкнул его, несильно, но значительно и конкретно – не лезь! – и прошёл внутрь, за хозяином.
На счастье церковников-убийц и к несчастью Ронове – двор был забит путниками.
–А чего это здесь так много народу? – не выдержал Ронове удивления, пока хозяин расчищал ему и Тойво путь к последнему свободному столу.
–Люди идут, господин, – ответил услужливый трактирщик.
–Куда идут?
–К Церкви Святого Сердца обращаются, желают искупить грехи свои и получить защиту от лихого зла, что обретает форму, господин, – трактирщик усадил путников и приготовился слушать их пожелания.
–К церкви… – повторил Ронове, с запоздалым сожалением думая о себе. Молодом и напористом, наглом, и…давно уже несуществующим.
–Нам горячего. На пять порций, – мрачно сказал Тойво.
Трактирщик сделал большие глаза, испуганно кивнул и метнулся на кухню.
–Народу много…– продолжил Тойво, оглядывая зал. – Не люблю когда так много.
–А что, свидетелей боишься? – спросил Ронове. Он смотрел прямо на своего соратника, ждал его реакции, желал убедиться в том, что правильно понял происходящее.
–Свидетелей добродетели бояться не следует, – Тойво тоже понял, чего хочет Ронове.
–Тогда ты бы не последовал за мною, – возразил Ронове. – А ты пошёл. Хотел предупредить?
Ответить Тойво не успел, да и не желал, не знал он ответа. Сегодня должно свершиться то, что правильно и законно, и проблема лишь в том, что Тойво не готов был мириться тем, что это произойдёт тайно, словно они убийцы. А ведь это не так. Они каратели. Они служители Церкви и это значит, что личное ощущение не имеет никакого решения и не влияет ни на что.
Но Тойво не удалось разразиться внутренним монологом на эту тему – появились и остальные их спутники, без труда прошли к ним, сели, при этом Марк и Винс, которые заняли стулья рядом с Ронове, как бы случай но отсели от него чуть поодаль.
Появился трактирщик, составил на маленький стол, где даже троим было бы тесно, не то, чтобы пятерым, по миске супа. В мутно-жёлтой глади пузырился жир, и плавали кусочки картофеля, укропа, лука и куриные шкурки. Правда, варево было горячим и от этого оставалось ещё хоть сколько-нибудь съедобным.
–Постой-ка, – Ронове легко остановил трактирщика и показал знакомые уже листовки. – Ты видел этих людей? Это враги церкви! Укрывать их, привечать или оказывать содействие – преступление.
Трактирщик был честным. Он был подслеповат, буквы расползались у него перед глазами, но он упрямо вглядывался в лист. Ему очень хотелось помочь власти, настоящей власти, но…
–Я их не видел! – в огорчении признался, наконец, трактирщик.
–Не видел или не помнишь? – уточнил Тойво с той же мрачностью, наплевав на просьбу Ронове следовать положенному поведению.
–У меня хорошая память, господин! – трактирщик даже обиделся. – Я вас заверяю, что в моём дворе таких не было!
–Ладно, всё! – Ронове спрятал листовки, – раз хорошая память, будешь знать и помнить их имена и лица. Если появятся – сообщишь.
–Да, господин.
–Этот суп всё, что ты нам можешь дать? – Ронове отодвинул от себя миску с супом, не скрывая отвращения.
Трактирщик спохватился и метнулся на кухню за кашей и заветренными пирогами.
–Куда дальше? – спросил Брэм, не скрывая насмешливого тона. – Ходить по улицам и искать? Эй, вы не видели…
–Молчи, – посоветовал Ронове, – Тимешоар большое место. От того трактира не так много дорог.
И снова молчание. В таком же скорбно-тревожном молчании доели скудный ужин, в дурном настроении разошлись по спальным, которые услужливо предложил им трактирщик. Загвоздка, правда, была в том, что из-за наплыва посетителей места для всех не было. кому-то надо было поселиться с Ронове и Тойво взял это на себя.
Сомневающемуся Брэму сказал, напирая на каждое слово:
–Так будет спокойнее.
Брэм просветлел, полагая, что понял, а Тойво, глядя на то, как снимает плащ и ложится Ронове в последний раз в свою постель, чувствовал, что милосердие выходит ему боком. Тойво всё ещё не нравилось происходящее. Это не было похоже на суд. На затравку, на охоту, но не на суд! Нельзя никого вытаскивать из постели и резать ножами. Даже самое светлое дело не заслуживает такой грязи. Правосудие от того и остаётся правосудием, что оно праведно и публично. Что оно не таится по темноте.
Ронове лёг, закрыл глаза и стал ждать, когда его убьют. Он понимал, что в присутствии Тойво ничего не сможет сделать, что их больше, и ему нужно уповать только на свои силы да на молитву.
«Господи, прости меня, грешного, пощади меня, пощади мою жизнь. Я обрёл искупление и хочу его пройти полностью. Господи, услышь меня, грешника…» – мысли Ронове путались, он почувствовал, как страх подступает к нему. Лежать и ждать неизвестности… да, это во много раз страшнее, чем даже лицом к лицу оказаться с древним вампиром Владом!
Скрипнула половица и Ронове напрягся всем телом. Рука скользнула вдоль туловища, нащупывая в потайном кармане складной нож, освещённый святой водой. Ронове не открывал глаз, изображал спящего, но каждая клеточка его тела была напряжена до предела.
Только бы не выдать себя. Только бы не сжать зубы и не зажмуриться.
Тойво промучился в постели полчаса, наконец, понял – так нельзя! И решился, поднялся, стараясь не нарушить ночной тишины, сполз с кровати, скрипнула под ногами половица, но Ронове не проснулся.
Тойво приблизился к постели осуждённого предателя – тот мирно спал, дыхание его было мирным и тонкое одеяло приподнималось в безмятежности. Может быть, Ронове даже что-то снилось?..
–Боже! – взмолился тихо Тойво и протянул руку к плечу Ронове, желая разбудить его и предупредить.
Это всё, чего он хотел.
Ронове ощутил движение у своего уха. Он был охотником, его инстинкт был безошибочен и прежде, чем рука Тойво легла ему на плечо, Ронове совершил змеиный бросок, и, не примериваясь, всадил по рукоять нож в плоть Тойво.
Тойво охнул, и запоздало дёрнулся, боль, ужас, непонимание и обида отобразились в его лице, затем он с изумлением перевёл взгляд на кровоточащую в животе рану, и на Ронове…
–За…ы-ы! – выдохнул Тойво что-то невразумительное. Но Ронове не позволил себе дожидаться крика или ответного удара, и резко вытащив нож, всадил его уже выше, одновременно наваливаясь всем своим весом на Тойво.
Ронове был моложе, сильнее, тренированнее и после недолгой молчаливой борьбы с умирающим соперником, Ронове остался победителем. Тойво же умирал.
–Сучьи дети! – Ронове сплюнул кислую слюну, поднялся на ноги. – Хотели убить меня, да? Я вас всех сам убью. Ненавижу!
Он пнул почти бездыханного своего соперника, не зная, что у одного Тойво – умирающего Тойво и было желание спасти, или хотя бы предупредить Ронове.
Ронове отдышался. Вряд ли у него было много времени, и это означало, что надо действовать. Он с трудом – мёртвое тело всегда почему-то обмякает и становится ещё тяжелее живого, перетащил Тойво на свою кровать.
Ронове не церемонился и пару раз приложил своего «убийцу» головою о ножки кровати, пока подтаскивал его к постели. Затем с трудом уложил его на своё место и, тяжело дыша, укутал его своим одеялом с головою.
Теперь на месте Ронове лежал труп его «врага». А сам Ронове получал небольшую передышку. Хотел бы он, конечно, увидеть лица своих убийц, когда они увидят, как лихо Ронове обыграл всю затею! Но времени не было. и возможностей.
Как назло – в небе висела круглая и яркая луна. Она прекрасно освещала землю под собою и для того, чтобы скрыться во мраке, придётся бежать быстро и приложить немало усилий.
Но Ронове был бешеным от своей победы над Тойво и готов ко всему. Кровь, закипевшая в его венах, до этого сдерживаемая от напряжения, расходилась и пульсировала. В голове шумело, в ушах слегка звенело, но Ронове упрямо продолжал действовать.
Он подошёл к окну – старая, рассохшаяся деревянная рама. Что ж, небо услышало жажду жизни! Небо дало такую хлипкую раму – Ронове легко открыл её – свежесть дыхнула ему в лицо и отрезвила на мгновение, прояснила сознание.
Но нечего ждать!
Ронове перебросил ногу на подоконник. Сердце бешено стучало, ну, небо…помоги!
Он выбирался из окна быстро, не замечая ни мелких порезов, ни царапин, ни ушибов. Перемахнув через подоконник, оказался на тонком карнизе, цепляясь за который, достиг сточного желоба и уже по нему, без всякой жалости к своим рукам, сполз на землю.
Лаяли собаки, но так, лениво, для порядка, стонали филины вдалеке, луна висела в небе…но Ронове не позволил себе и духа перевести. Оказавшись на земле, он вскочил тотчас, закрыл полами плаща голову и метнулся в тень, где подхватив с телеги какую-то вонючую и пыльную рогожу, набросил её на свою голову и ломанулся прочь от страшного постоялого двора, на вторые, третьи и следующие улицы Тимишоара.
Где-то позади Ронове оставлял за собою несбывшиеся шансы на восстановление доверия Рене, на спасение, на другой путь и тело своего врага…
Полночи, между тем, соратники Ронове дождались с волнением. Как и договаривались, Делин дожидалась их в одной из спален и была лихорадочна:
–Сегодня мы свершим правосудие! – повторяла она каждые пять минут, пока полночь только приближалась. От этого легче было только Брэму – это подбадривало его.
Наконец срок подошёл. Кратко помолились о заблудшем брате–Ронове, и, приготовившись, вышли в коридор.
–Каждый из нас должен ударить! – шепотом повторяла Делин. – Он должен почувствовать на себе весь наш гнев.
Но у дверей спальни Делин уже не была такой яростной. Ронове она знала лучше других и прекрасно понимала, что если что-то пойдёт не так, она не успеет и глазом моргнуть, как он постарается её убить, мерзавец такой!
–Ты ударишь первым, – Делин повернулась к Брэму, – а я буду читать приговор. Пока ты будешь это делать.
Брэм тоже не был в восторге от сложившихся обстоятельств, но отступить под взглядом товарищей и после слова (убедительного слова) Делин ему было невозможно, и он кивнул, хищно прищурился, похлопал себя по карману, где уже припрятал орудие сегодняшней кары.
Они тихонько вошли в комнату Ронове, и…
–Окно? – тихим шепотом спросила Делин, заходя второй. – Зачем окно?
