Лже-Стефания повторила, затем сказала с той же ненавистной задумчивостью:
–Я думаю, моя героиня должна быть более активной, более твёрдой.
–Я тоже так думаю, – согласился Вильгельм. – Ронове?!
–Твоя…кто? – Ронове охрип от волнения.
–Героиня. Я играю Стефанию, – напомнила дрянная сущность. Вильгельм же вступился, и пусть его вела совсем не добродетель, возмущение дельца было близко Ронове:
–Запомни, дура, – ласково, и от этого ещё более жутко сказал он, – ты не играешь Стефанию. Ты и есть Стефания. Ты знаешь Ронове уже много лет, и…может быть, ты любила его?
–И сейчас люблю, – решила Стефания, которая не могла быть Стефанией, и Ронове отчаянно захотелось ещё выпить.
Он думал, что когда выйдет к людям, к отступникам, ему будет легче. Но оказалось ещё сложнее. Они любили его, ждали, любили его героизм, а героизма-то и не было!
Ронове растерялся. Он смотрел на радостные, дружелюбные лица, и чувствовал себя самым ничтожным человеком на свете. Они любили его, потому что видели в нём того, кого придумал Вильгельм! а если бы знали правду? Порвали бы, и были бы правы.
Ему даже захотелось рассказать всё. Просто выйти вперёд и заявить, так, мол, и так, я трус, предатель и ничтожество, а девица возле меня – это никакая вам не Стефания, а какая-то дворовая дрянь, найденная Вильгельмом. А, вы не знаете, кто такой Вильгельм? ну так я тоже ничего не знаю о нём, кроме того, что он делец, мерзавец и хочет заработать на ваших идеалах.
Но миг прошёл. Он знал, что не признается, и пусть тешить себя этим признанием в воображении было очень приятно, реальность наступала на подол его плаща. На него смотрели и ждали его слов!
–Я…– Ронове отвернулся от лже-Стефании, вроде бы не для того, чтобы показать своё смущение или презрение, вроде бы осматривая собравшихся, но Вильгельму это не понравилось, и он нахмурился, решив, что проведёт чуть позже ещё одну внушительную беседу. – Я Ронове. Я был охотником в Церкви Животворящего Креста, пока однажды не понял…
Дальше ему надлежало сказать о жестокости методов церковников, о том, как его эта жестокость отвратила, как он узнал о сговоре лидера Животворящего и Цитадели, но что-то пошло в нём не так. Эти лица, эти глаза, смотрящие на него с надеждой, которой в нём самом не было, пробудили в нём что-то прежде запретное.
–Я много раз был не прав, – Ронове ощутил странный прилив вдохновения. Вильгельм напрягся, он вообразил, что это бунт. Но это было не бунтом. Это было реальной попыткой искупления от человека, который слишком увяз. – Да, я много раз ошибался. Я думал, что моя жизнь устоялась. Я думал, что меня любят, верил, что я всегда буду любимцем.
Вильгельм ловил каждое слово жаднее других. Лже-Стефания тщательно хранила свою маску, готовая, если придётся, перебить Ронове и вступить как подобает.
–Я не ценил женщин, – продолжил Ронове. Он давно не каялся, да и прежде покаяние – обязательная процедура для служителей церквей, была формальностью для него. – Я презирал их любовь ко мне. У меня была помощница, красавица с редким изяществом, но я не оценил и её. Я хотел бы сказать, что я какой-то герой. Я хотел быть героем. Но я человек. Люди ошибаются. И я ошибаюсь чаще многих. Я не ценил друзей, и потерял их…
Лже-Стефания не вынесла напряжения и решила вмешаться:
–Но я здесь. И я твой друг! Меня зовут Стефания, и я была помощницей у охотника Абрахама до тех пор, пока его кровавые методы…
–Мои методы тоже были кровавыми, – спокойно прервал Ронове. – Мы все перешли черту, за которой оставили что-то человеческое. Любовь, заботу, дружбу. Мы превратились в тех, кто гонится за властью, а прикрывается войной. Мы превратились в тех, кто оправдывает отсутствие милосердия борьбой, начала которой не помнит никто.
Речь производила странное впечатление. Лже-Стефания в отчаянии смотрела на Вильгельма, ожидая от него решения, но Вильгельм молчал. Он видел, что Ронове пошёл не по намеченному пути, но пока не чувствовал угрозы, наоборот, Ронове, оказавшийся плохим актёром, произносил настоящие речи куда лучше. Вопрос только – куда он это выведет?!
–Мы все мерзавцы, – голос Ронове обрёл такую силу, какую он даже не предполагал в себе, – и церковники, и служители Цитадели, да и мы, наверное…
–Что это мы мерзавцы? – возмутился один из братьев Кольбе и на него зашикали.
Вампир Марек обиженно подхватил:
–Да я за жизнь и капли крови людской не выпил! Всё кроликами да курицами, да я…
–Мы мерзавцы либо по методам борьбы, либо по сути этих методов, либо просто по тому, что не может закончить этой борьбы.
Вот теперь Ронове вывел в правильное русло. Вильгельм, поймав это, выдохнул с облегчением.
–Да, мы мерзавцы! – Ронове повторил свою мысль, но на этот раз не было возражений. – Суть не в том, что кто-то пьет кровь, а кто-то ест сырое мясо. Суть в том, что мы допускаем разрушения жизней. Мы убиваем, и нас убивают. Мы мстим и нам мстят, но если бы мы одни страдали… так нет. Нет!
–Верно! – на этот раз одобрение вышло из молчания. Возгласы неслись со всех сторон. Ронове вздрогнул – он словно вышел из сна, и теперь был поражён, искренне поражён той реакцией, какую произвели его слова.
Ему не верилось, что его можно так слушать, ведь впервые за долгое время, Ронове сказал именно то, что думал, и то, что хотел сказать.
–Верно сказано! – подхватил Вильгельм, пользуясь суматошным одобрением толпы, и сделал знак лже-Стефании.
Она поняла, подхватила:
–Наши дети остаются сиротами!
–Остаются!
–Наши матери хоронят детей, жёны – мужей, а братья сестёр. Мы погрязли в ненависти и во вражде! – лже-Стефания хорошо ориентировалась в ситуации. Вильгельм взял её для основной силы, но теперь позиции поменялись. Ронове был теоретиком в данном случае, и это дало идею, укрепило отступников. Но их нужно раззадорить и лже-Стефания не подводила.
–Мы должны закончить эту войну! Закончить раз и навсегда! закончить полной победой! Уничтожить Цитадель и армады их нежити!
–Да! – отступники становились единым целым. Каждый кого-то или что-то потерял. Кто веру, кто близкого… им хотелось утопить свою боль и не допустить эту боль до других.
Ронове же не участвовал в этих выкриках. Усталость навалилась на его плечи вместе с надетой на него скроённой по специальному образцу мантией. Он не замечал ничего вокруг, но это молчание, как и его скорбь, выглядели величественно-отрешённо. Ронове не походил на слабака, он походил на человека решительного, ожидающего, когда до его решительности дойдут и другие. Так может выглядеть рыцарь, знающий, что отправляется в последний бой, но отправляющийся всё равно. Так может выглядеть мрамор, знающий, что его истончат и не пощадят ветра, но не смеющий жаловаться.
И это производило впечатление даже на очерствелых отступников. Даже на Вильгельма-дельца это производило впечатление! А что говорить о более ранимых и более наивных соратниках? Они пришли искать новую битву, и нашли её, обрели святость идеи – будущее! Услышали то, что так желали услышать.
А что говорить о совсем нежных, начинающих только раскрываться миру существах? Елена С. была очень юна, её не брали ещё ни в одну вылазку – она помогала раненым или готовила на кухне, но сейчас призывали всех, и Елена С. была здесь. Она слышала Ронове и видела его. Он же, производящий всегда особенное впечатление на женщин, вечный любимец, был сейчас немного другим – изменившийся, отрешённый, горестный…
Что больше взыграло в Елене С.? молодость и желание полюбить? Неожиданная встреча с героем? Или желание спасти его, толком непонятно от чего, но лишь бы вывести из тьмы мыслей?
На этот вопрос не стоит отвечать. Елене С. ответ всё равно ничего не даст, а другому, кто даже заметил бы её состояние, это ничего не даст. Ну влюбилась невзрачная девчонка во всеобщего любимца. Ну и что? старая история, известная!
Это понимают все, но Елене С., глядящей сейчас на Ронове, кажется, что зарождающееся в ней чувство уникально, что никто и никогда не испытывал такого, и что она одна понимает и чувствует настроение Ронове. Даром, что он даже не взглянул на неё – Елена С. оправдала себе и это: он не хочет её смущать!
И снова поднимается Мэлор, он от лица всех приветствует Ронове и Стефанию. Ронове едва-едва кивает, Стефания машет рукой, кричит, что готова бороться, выбирать третий путь: путь борьбы с Цитаделью, но без союза с крестом, ей тоже хлопают, но как-то сдержаннее, что ли?!
Вильгельм наблюдает теперь за ней. Она была нужна, пока Вильгельму казалось. Что Ронове несостоятелен. Но Ронове удивил его. И удивил неожиданно приятно. Надобность в Стефании таяла, нужна была лишь трагедия. Вильгельм замыслил её воплотить в общем-то давно, это бы связало отступников не только общими символами борьбы, но и мести за павшую.
Да, эта Стефания тоже должна была умереть, как и настоящая. Во-первых, так было безопаснее – Вильгельм не верил в то, что люди умеют хранить тайны долго. Во-вторых, правда о подмене могла всплыть и через Абрахама, если тот попадётся отступникам, и через Базира, когда тот встретится Вильгельму. По замыслу дельца, Базир не был так податлив и мягок как Ронове, манипулировать им было бы сложнее, и вполне могло быть так, что Базир просто бы вывел и Ронове, и Вильгельма на чистую воду.
А это означает, что Стефании не должно стать до того, как они выйдут на след Базира. Но при этом она должна уйти ярко. А для этого – нужно ярко её ввинтить в среду отступников. К сожалению, девица с точки зрения техники игры была податливой и покорной, но в ней не чувствовалось души. В ней не было ничего, что вызвало бы жалость к ней – это было открытием! Скорбный образ Ронове, его речь, начавшаяся с признания своей вины, произвела на отступников впечатление куда сильнее!
Нужно было усилить трагедию смерти Стефании. просто так её смерть ничего не дала бы – это Вильгельм, наблюдающий внимательно за лживой актрисой, понимал.
–Мы будем бороться…– вещал Мэлор, – все вместе! Мы призовём всех сомневающихся в кресте вступить в наши ряды!
–Да!
Вильгельм не обращал внимания на эти ликования. Сейчас всем отступникам борьба казалась лёгкой и уже почти решённой, выигранной . Но он знал, что до победы ещё долгий путь, и многое предстоит ещё покорить, но первые шаги – самые сложные, сделаны, а это значит, что можно бороться.
Расходились шумно. Несмотря на предостережения Мэлора, переговаривались возбуждённо, почти не таясь, вспоминали знакомых, что отзывались о кресте дурно, предлагали нанести визит послушникам и внести смуту в ряды послушников Церкви.
–Надо, чтобы было как с Животворящим! – вещал вампир Марек всем, кто только мог его слушать. – Р-раз! И разуверились в нём! Дезертировали!
Ронове слышал эти слова. Может быть, Марек произносил их нарочно громко, чтобы их слышали все, но Ронове держал лицо, зная, что не может уже позволить себе слабости. В это время на глаза ему попалась лже-Стефания, мирно беседующая с какими-то женщинами о чём-то своём. Она не вздрогнула, когда Марек сказал про Животворящий Крест, и это было её ошибкой. Она вышла из образа, забыла, что Стефания…
Стефания бы вздрогнула. Она бы услышала. А эта? Стефании больше нет. осталась лишь оболочка, её образ, который теперь, словно костюм, примерила на себя…
–Неплохо всё вышло, – Вильгельм оказался рядом незаметно, заговорил тихо, чтобы слышал только Ронове. – Поздравляю, хотя, ты и меня напугал в начале.
Ронове не сказал ничего, на его счастье подошёл Мэлор, чтобы пожать руку, долго тряс её Ронове, улыбаясь, но, не слушая речей Мэлора о том, как повезло отступникам, раз такой человек как Ронове присоединился к ним.
Наконец разошлись. Остались лишь немногие, живущие в Ордене на постоянной основе., кто скрываясь, кто, как Елена С. не имея своего дома. Ронове принял эту весть с облегчением:
–Если позволите, я бы отправился к себе. Я очень устал, прошу меня за это извинить.
–Конечно! – восхитился Мэлор, – вам принесут ужин, ступайте!
Ронове, оставшись один в своей комнате, ставшей теперь для него клеткой, сорвал с себя плащ и упал лицом в кровать. Ему хотелось закрыть глаза и никогда уже их не открывать – слишком великое разочарование к самому себе и отвращение владели им.
–Герой дня! – Вильгельм нашёл его и здесь. Хорошо, что хотя бы один. Без этой лживой девки, что пытается изображать из себя другого человека, толком не представляя даже, кого изображает!
–Я устал, – Ронове попытался уклониться от беседы с Вильгельмом, но куда там?! От него не уйдёшь.
–Я не задержу, – пообещал Вильгельм.
Ронове лежал лицом в подушку, но по шелесту одеяний и скрипу мебели понял, что Вильгельм сел. Это было хуже всего – его не прогонишь! Не выставишь за дверь. Но и терпеть его…
А что ещё оставалось? Терпеть. Заслуженно терпеть! И это осознание рывком подняло Ронове с подушки, глаза резануло от света, он заморгал, возвращая зрение в норму.
–Всё прошло блестяще, – сказал Вильгельм. – Мэлор и соратники в восторге от тебя. Чуть меньше они в восторге от Стефании.
–Она никакая не Стефания! – зло заметил Ронове, проигнорировав первую часть фразы.
–Она Стефания, – поправил Вильгельм. – Ты принял это и теперь не увиливай. Её, если интересно, устроили в соседней комнате.
Зачем Вильгельм это сказал? Нравилось ему издеваться над Ронове? Нравилось чувствовать свою власть?! Ронове не знал. Он невольно проследил взглядом за рукой Вильгельма, указавшей в стену, невольно прислушался – тихие шелесты. Его гибель, его совесть, его мука, его ложь… всё это, собравшееся в одном, таком знакомом для Ронове, но ныне чужом образе, было там.
–Не упрямься, – посоветовал Вильгельм. – А если гонит совесть, скажи девочке то, чего не сказал Стефании. Полегчает.
Он говорил это серьёзно или издевался? Ронове перестал понимать. Ненависть и отвращение смешивались в его сознании, налетали как волны на берег друг за другом, и какая-то волна должна была победить.
–Её речь оказалась не такой, как я представлял, – продолжал Вильгельм, наблюдая за метаниями Ронове, но видя в них больше, чем Ронове желал показать. – И я хочу тебя обрадовать тем, что надобность в ней скоро исчезнет.
Это приободрило Ронове. Вдохнуть ему показалось вдруг легко, и он даже взглянул на Вильгельма с надеждой и мольбой: неужели?..
–Да! – подтвердил Вильгельм воодушевлённо, – надобность в ней скоро отпадёт. Мы изобразим её смерть, и тогда весь Орден будет скорбеть по Стефании, так как ты скорбишь.
Разумеется, Вильгельм никогда не говорил никому всей правды. Хотя бы кусочек настоящего он оставлял себе в козырь. И сейчас не было исключения. Ронове услышал, что Стефанию – эту лживую девку, что её изображает, ¬ устранят, изобразят её смерть. Услышал и успокоился.
Стоит ли говорить, что именно на это и надеялся Вильгельм, который не желал, чтобы смерть была недостоверной хоть в чём-нибудь? Да и опасно было оставлять такого значимого свидетеля.
–Когда же? – ответа Ронове ждал с замиранием сердца. Если эта дрянь исчезнет из его жизни, он может тихо скорбеть по Стефании.
–Очень скоро, – Вильгельм уклонился от прямого ответа и, к большому облегчению Ронове, наконец поднялся с места, – ты набирайся сил, друг мой. Тебе скоро выступать вновь, на этот раз ты должен продолжить свою политику… подбери что-нибудь стоящее, только не увлекайся самобичеванием. Это работает всегда, но быстро надоедает.
–Я думаю, моя героиня должна быть более активной, более твёрдой.
–Я тоже так думаю, – согласился Вильгельм. – Ронове?!
–Твоя…кто? – Ронове охрип от волнения.
–Героиня. Я играю Стефанию, – напомнила дрянная сущность. Вильгельм же вступился, и пусть его вела совсем не добродетель, возмущение дельца было близко Ронове:
–Запомни, дура, – ласково, и от этого ещё более жутко сказал он, – ты не играешь Стефанию. Ты и есть Стефания. Ты знаешь Ронове уже много лет, и…может быть, ты любила его?
–И сейчас люблю, – решила Стефания, которая не могла быть Стефанией, и Ронове отчаянно захотелось ещё выпить.
Он думал, что когда выйдет к людям, к отступникам, ему будет легче. Но оказалось ещё сложнее. Они любили его, ждали, любили его героизм, а героизма-то и не было!
Ронове растерялся. Он смотрел на радостные, дружелюбные лица, и чувствовал себя самым ничтожным человеком на свете. Они любили его, потому что видели в нём того, кого придумал Вильгельм! а если бы знали правду? Порвали бы, и были бы правы.
Ему даже захотелось рассказать всё. Просто выйти вперёд и заявить, так, мол, и так, я трус, предатель и ничтожество, а девица возле меня – это никакая вам не Стефания, а какая-то дворовая дрянь, найденная Вильгельмом. А, вы не знаете, кто такой Вильгельм? ну так я тоже ничего не знаю о нём, кроме того, что он делец, мерзавец и хочет заработать на ваших идеалах.
Но миг прошёл. Он знал, что не признается, и пусть тешить себя этим признанием в воображении было очень приятно, реальность наступала на подол его плаща. На него смотрели и ждали его слов!
–Я…– Ронове отвернулся от лже-Стефании, вроде бы не для того, чтобы показать своё смущение или презрение, вроде бы осматривая собравшихся, но Вильгельму это не понравилось, и он нахмурился, решив, что проведёт чуть позже ещё одну внушительную беседу. – Я Ронове. Я был охотником в Церкви Животворящего Креста, пока однажды не понял…
Дальше ему надлежало сказать о жестокости методов церковников, о том, как его эта жестокость отвратила, как он узнал о сговоре лидера Животворящего и Цитадели, но что-то пошло в нём не так. Эти лица, эти глаза, смотрящие на него с надеждой, которой в нём самом не было, пробудили в нём что-то прежде запретное.
–Я много раз был не прав, – Ронове ощутил странный прилив вдохновения. Вильгельм напрягся, он вообразил, что это бунт. Но это было не бунтом. Это было реальной попыткой искупления от человека, который слишком увяз. – Да, я много раз ошибался. Я думал, что моя жизнь устоялась. Я думал, что меня любят, верил, что я всегда буду любимцем.
Вильгельм ловил каждое слово жаднее других. Лже-Стефания тщательно хранила свою маску, готовая, если придётся, перебить Ронове и вступить как подобает.
–Я не ценил женщин, – продолжил Ронове. Он давно не каялся, да и прежде покаяние – обязательная процедура для служителей церквей, была формальностью для него. – Я презирал их любовь ко мне. У меня была помощница, красавица с редким изяществом, но я не оценил и её. Я хотел бы сказать, что я какой-то герой. Я хотел быть героем. Но я человек. Люди ошибаются. И я ошибаюсь чаще многих. Я не ценил друзей, и потерял их…
Лже-Стефания не вынесла напряжения и решила вмешаться:
–Но я здесь. И я твой друг! Меня зовут Стефания, и я была помощницей у охотника Абрахама до тех пор, пока его кровавые методы…
–Мои методы тоже были кровавыми, – спокойно прервал Ронове. – Мы все перешли черту, за которой оставили что-то человеческое. Любовь, заботу, дружбу. Мы превратились в тех, кто гонится за властью, а прикрывается войной. Мы превратились в тех, кто оправдывает отсутствие милосердия борьбой, начала которой не помнит никто.
Речь производила странное впечатление. Лже-Стефания в отчаянии смотрела на Вильгельма, ожидая от него решения, но Вильгельм молчал. Он видел, что Ронове пошёл не по намеченному пути, но пока не чувствовал угрозы, наоборот, Ронове, оказавшийся плохим актёром, произносил настоящие речи куда лучше. Вопрос только – куда он это выведет?!
–Мы все мерзавцы, – голос Ронове обрёл такую силу, какую он даже не предполагал в себе, – и церковники, и служители Цитадели, да и мы, наверное…
–Что это мы мерзавцы? – возмутился один из братьев Кольбе и на него зашикали.
Вампир Марек обиженно подхватил:
–Да я за жизнь и капли крови людской не выпил! Всё кроликами да курицами, да я…
–Мы мерзавцы либо по методам борьбы, либо по сути этих методов, либо просто по тому, что не может закончить этой борьбы.
Вот теперь Ронове вывел в правильное русло. Вильгельм, поймав это, выдохнул с облегчением.
–Да, мы мерзавцы! – Ронове повторил свою мысль, но на этот раз не было возражений. – Суть не в том, что кто-то пьет кровь, а кто-то ест сырое мясо. Суть в том, что мы допускаем разрушения жизней. Мы убиваем, и нас убивают. Мы мстим и нам мстят, но если бы мы одни страдали… так нет. Нет!
–Верно! – на этот раз одобрение вышло из молчания. Возгласы неслись со всех сторон. Ронове вздрогнул – он словно вышел из сна, и теперь был поражён, искренне поражён той реакцией, какую произвели его слова.
Ему не верилось, что его можно так слушать, ведь впервые за долгое время, Ронове сказал именно то, что думал, и то, что хотел сказать.
–Верно сказано! – подхватил Вильгельм, пользуясь суматошным одобрением толпы, и сделал знак лже-Стефании.
Она поняла, подхватила:
–Наши дети остаются сиротами!
–Остаются!
–Наши матери хоронят детей, жёны – мужей, а братья сестёр. Мы погрязли в ненависти и во вражде! – лже-Стефания хорошо ориентировалась в ситуации. Вильгельм взял её для основной силы, но теперь позиции поменялись. Ронове был теоретиком в данном случае, и это дало идею, укрепило отступников. Но их нужно раззадорить и лже-Стефания не подводила.
–Мы должны закончить эту войну! Закончить раз и навсегда! закончить полной победой! Уничтожить Цитадель и армады их нежити!
–Да! – отступники становились единым целым. Каждый кого-то или что-то потерял. Кто веру, кто близкого… им хотелось утопить свою боль и не допустить эту боль до других.
Ронове же не участвовал в этих выкриках. Усталость навалилась на его плечи вместе с надетой на него скроённой по специальному образцу мантией. Он не замечал ничего вокруг, но это молчание, как и его скорбь, выглядели величественно-отрешённо. Ронове не походил на слабака, он походил на человека решительного, ожидающего, когда до его решительности дойдут и другие. Так может выглядеть рыцарь, знающий, что отправляется в последний бой, но отправляющийся всё равно. Так может выглядеть мрамор, знающий, что его истончат и не пощадят ветра, но не смеющий жаловаться.
И это производило впечатление даже на очерствелых отступников. Даже на Вильгельма-дельца это производило впечатление! А что говорить о более ранимых и более наивных соратниках? Они пришли искать новую битву, и нашли её, обрели святость идеи – будущее! Услышали то, что так желали услышать.
А что говорить о совсем нежных, начинающих только раскрываться миру существах? Елена С. была очень юна, её не брали ещё ни в одну вылазку – она помогала раненым или готовила на кухне, но сейчас призывали всех, и Елена С. была здесь. Она слышала Ронове и видела его. Он же, производящий всегда особенное впечатление на женщин, вечный любимец, был сейчас немного другим – изменившийся, отрешённый, горестный…
Что больше взыграло в Елене С.? молодость и желание полюбить? Неожиданная встреча с героем? Или желание спасти его, толком непонятно от чего, но лишь бы вывести из тьмы мыслей?
На этот вопрос не стоит отвечать. Елене С. ответ всё равно ничего не даст, а другому, кто даже заметил бы её состояние, это ничего не даст. Ну влюбилась невзрачная девчонка во всеобщего любимца. Ну и что? старая история, известная!
Это понимают все, но Елене С., глядящей сейчас на Ронове, кажется, что зарождающееся в ней чувство уникально, что никто и никогда не испытывал такого, и что она одна понимает и чувствует настроение Ронове. Даром, что он даже не взглянул на неё – Елена С. оправдала себе и это: он не хочет её смущать!
И снова поднимается Мэлор, он от лица всех приветствует Ронове и Стефанию. Ронове едва-едва кивает, Стефания машет рукой, кричит, что готова бороться, выбирать третий путь: путь борьбы с Цитаделью, но без союза с крестом, ей тоже хлопают, но как-то сдержаннее, что ли?!
Вильгельм наблюдает теперь за ней. Она была нужна, пока Вильгельму казалось. Что Ронове несостоятелен. Но Ронове удивил его. И удивил неожиданно приятно. Надобность в Стефании таяла, нужна была лишь трагедия. Вильгельм замыслил её воплотить в общем-то давно, это бы связало отступников не только общими символами борьбы, но и мести за павшую.
Да, эта Стефания тоже должна была умереть, как и настоящая. Во-первых, так было безопаснее – Вильгельм не верил в то, что люди умеют хранить тайны долго. Во-вторых, правда о подмене могла всплыть и через Абрахама, если тот попадётся отступникам, и через Базира, когда тот встретится Вильгельму. По замыслу дельца, Базир не был так податлив и мягок как Ронове, манипулировать им было бы сложнее, и вполне могло быть так, что Базир просто бы вывел и Ронове, и Вильгельма на чистую воду.
А это означает, что Стефании не должно стать до того, как они выйдут на след Базира. Но при этом она должна уйти ярко. А для этого – нужно ярко её ввинтить в среду отступников. К сожалению, девица с точки зрения техники игры была податливой и покорной, но в ней не чувствовалось души. В ней не было ничего, что вызвало бы жалость к ней – это было открытием! Скорбный образ Ронове, его речь, начавшаяся с признания своей вины, произвела на отступников впечатление куда сильнее!
Нужно было усилить трагедию смерти Стефании. просто так её смерть ничего не дала бы – это Вильгельм, наблюдающий внимательно за лживой актрисой, понимал.
–Мы будем бороться…– вещал Мэлор, – все вместе! Мы призовём всех сомневающихся в кресте вступить в наши ряды!
–Да!
Вильгельм не обращал внимания на эти ликования. Сейчас всем отступникам борьба казалась лёгкой и уже почти решённой, выигранной . Но он знал, что до победы ещё долгий путь, и многое предстоит ещё покорить, но первые шаги – самые сложные, сделаны, а это значит, что можно бороться.
Расходились шумно. Несмотря на предостережения Мэлора, переговаривались возбуждённо, почти не таясь, вспоминали знакомых, что отзывались о кресте дурно, предлагали нанести визит послушникам и внести смуту в ряды послушников Церкви.
–Надо, чтобы было как с Животворящим! – вещал вампир Марек всем, кто только мог его слушать. – Р-раз! И разуверились в нём! Дезертировали!
Ронове слышал эти слова. Может быть, Марек произносил их нарочно громко, чтобы их слышали все, но Ронове держал лицо, зная, что не может уже позволить себе слабости. В это время на глаза ему попалась лже-Стефания, мирно беседующая с какими-то женщинами о чём-то своём. Она не вздрогнула, когда Марек сказал про Животворящий Крест, и это было её ошибкой. Она вышла из образа, забыла, что Стефания…
Стефания бы вздрогнула. Она бы услышала. А эта? Стефании больше нет. осталась лишь оболочка, её образ, который теперь, словно костюм, примерила на себя…
–Неплохо всё вышло, – Вильгельм оказался рядом незаметно, заговорил тихо, чтобы слышал только Ронове. – Поздравляю, хотя, ты и меня напугал в начале.
Ронове не сказал ничего, на его счастье подошёл Мэлор, чтобы пожать руку, долго тряс её Ронове, улыбаясь, но, не слушая речей Мэлора о том, как повезло отступникам, раз такой человек как Ронове присоединился к ним.
Наконец разошлись. Остались лишь немногие, живущие в Ордене на постоянной основе., кто скрываясь, кто, как Елена С. не имея своего дома. Ронове принял эту весть с облегчением:
–Если позволите, я бы отправился к себе. Я очень устал, прошу меня за это извинить.
–Конечно! – восхитился Мэлор, – вам принесут ужин, ступайте!
Ронове, оставшись один в своей комнате, ставшей теперь для него клеткой, сорвал с себя плащ и упал лицом в кровать. Ему хотелось закрыть глаза и никогда уже их не открывать – слишком великое разочарование к самому себе и отвращение владели им.
–Герой дня! – Вильгельм нашёл его и здесь. Хорошо, что хотя бы один. Без этой лживой девки, что пытается изображать из себя другого человека, толком не представляя даже, кого изображает!
–Я устал, – Ронове попытался уклониться от беседы с Вильгельмом, но куда там?! От него не уйдёшь.
–Я не задержу, – пообещал Вильгельм.
Ронове лежал лицом в подушку, но по шелесту одеяний и скрипу мебели понял, что Вильгельм сел. Это было хуже всего – его не прогонишь! Не выставишь за дверь. Но и терпеть его…
А что ещё оставалось? Терпеть. Заслуженно терпеть! И это осознание рывком подняло Ронове с подушки, глаза резануло от света, он заморгал, возвращая зрение в норму.
–Всё прошло блестяще, – сказал Вильгельм. – Мэлор и соратники в восторге от тебя. Чуть меньше они в восторге от Стефании.
–Она никакая не Стефания! – зло заметил Ронове, проигнорировав первую часть фразы.
–Она Стефания, – поправил Вильгельм. – Ты принял это и теперь не увиливай. Её, если интересно, устроили в соседней комнате.
Зачем Вильгельм это сказал? Нравилось ему издеваться над Ронове? Нравилось чувствовать свою власть?! Ронове не знал. Он невольно проследил взглядом за рукой Вильгельма, указавшей в стену, невольно прислушался – тихие шелесты. Его гибель, его совесть, его мука, его ложь… всё это, собравшееся в одном, таком знакомом для Ронове, но ныне чужом образе, было там.
–Не упрямься, – посоветовал Вильгельм. – А если гонит совесть, скажи девочке то, чего не сказал Стефании. Полегчает.
Он говорил это серьёзно или издевался? Ронове перестал понимать. Ненависть и отвращение смешивались в его сознании, налетали как волны на берег друг за другом, и какая-то волна должна была победить.
–Её речь оказалась не такой, как я представлял, – продолжал Вильгельм, наблюдая за метаниями Ронове, но видя в них больше, чем Ронове желал показать. – И я хочу тебя обрадовать тем, что надобность в ней скоро исчезнет.
Это приободрило Ронове. Вдохнуть ему показалось вдруг легко, и он даже взглянул на Вильгельма с надеждой и мольбой: неужели?..
–Да! – подтвердил Вильгельм воодушевлённо, – надобность в ней скоро отпадёт. Мы изобразим её смерть, и тогда весь Орден будет скорбеть по Стефании, так как ты скорбишь.
Разумеется, Вильгельм никогда не говорил никому всей правды. Хотя бы кусочек настоящего он оставлял себе в козырь. И сейчас не было исключения. Ронове услышал, что Стефанию – эту лживую девку, что её изображает, ¬ устранят, изобразят её смерть. Услышал и успокоился.
Стоит ли говорить, что именно на это и надеялся Вильгельм, который не желал, чтобы смерть была недостоверной хоть в чём-нибудь? Да и опасно было оставлять такого значимого свидетеля.
–Когда же? – ответа Ронове ждал с замиранием сердца. Если эта дрянь исчезнет из его жизни, он может тихо скорбеть по Стефании.
–Очень скоро, – Вильгельм уклонился от прямого ответа и, к большому облегчению Ронове, наконец поднялся с места, – ты набирайся сил, друг мой. Тебе скоро выступать вновь, на этот раз ты должен продолжить свою политику… подбери что-нибудь стоящее, только не увлекайся самобичеванием. Это работает всегда, но быстро надоедает.
